«Книжный охотник дома»

Первым «составителем общих тетрадей», о котором я встречал упоминание, был некий Фотий, полковник лейб-гвардии в Константинополе в девятом веке, или — как его тогда называли — протоспафарий. Позже он стал послом при дворе Багдада и развлекался тем, что составлял том, который назвал «Мириобиблон», коллекцию выписок из авторов, которых он читал. Он был человеком, как нам говорят, необычайной силы ума и энциклопедических знаний, и был настолько предан чтению, что проводил целые ночи без сна. Соответственно, мы не удивлены, обнаружив, что «Мириобиблон» с его латинским переводом составляет фолиант объемом около 1500 страниц. Находясь с посольством в Ассирии, он возил свою библиотеку — около 300 свитков — с собой, по-видимому, на верблюдах. Таким образом, мы полагаем, он мог оседлать своего драматического верблюда, своего поэтического верблюда или своего теологического верблюда, как того требовало настроение. «Мириобиблон» был составлен просто как справочник для его брата Тарасия, чтобы последний мог насладиться кратким синопсисом того, что посол читал в своих путешествиях. Несколько авторов теперь известны только по выпискам в этой книге; и среди них можно упомянуть писателя по имени Конон, который, как говорят, написал пятьдесят романов, которые Фотий сократил по своему вкусу. Все это, конечно, было просто pour passer le temps; действительно важными работами этого книжного червя были лексикон и ряд книг по теологии. Излишне говорить, что со временем он стал Патриархом Константинопольским.

Кто в наши дни ведет общую тетрадь? Несомненно, многие современные читатели не имеют ни времени, ни склонности предаваться этой приятной моде, когда-то столь популярной; но для любого, чьим наслаждением является чтение хороших книг в противовес современным романам, не может быть более интересного развлечения.

Это может быть рискованным делом, однако, это ведение общих тетрадей, и смелым был бы тот человек, который осмелился бы приписать какому-либо одному писателю популярную фразу только по той причине, что этот человек первым выразил ее в письменном виде. Нет ничего нового под солнцем, и путем постоянного выражения знакомая максима становится в конце концов пословицей. Спросите за обеденным столом, кто первым написал: «Бог умеряет ветер для стриженого ягненка». Знатоки будут ломать головы в молчании; какая-нибудь дама с религиозными наклонностями припишет это Священному Писанию, склоняясь к Исаии; но тихий книжный человек в конце стола улыбнется свысока и предложит поспорить, что может назвать автора. Вы можете смело принять его пари, ибо сто фунтов против пенни, что он провозгласит Лоренса Стерна автором — он может даже процитировать контекст. Допустим, что Стерн действительно написал это, но Стерн был широко читающим человеком и плагиатором немалых способностей. Так что вы можете спросить книжного человека, как он объясняет, что это изречение встречается в той причудливой коллекции «Чужеземных пословиц» под названием «Jacula Prudentum» мастера Джорджа Герберта, составленной из древних источников за целых сто лет до рождения «Сентиментального путешествия».

Иногда в древней литературе натыкаешься на выражение, которое есть в словаре каждого сегодня, и понимаешь, насколько очень древними должны быть некоторые из этих популярных афоризмов. «Не все то золото, что блестит», — писал Чосер, и та же тема была воспета на провансальском языке Аманье дез Эскасом почти за сто лет до этого. Но, как и «Синица в руках», это настолько применимо к недостаткам, к которым склонно человечество, что его происхождение, должно быть, уходит далеко за пределы даже классики старого мира, назад в туманные века истории человека. Общими для всех наций должны быть также некоторые, по крайней мере, из этих примитивных изречений, ибо в них есть первобытная простота, которая ничего не знает о расе или цивилизации. «Кроткий ответ отвращает гнев», «Гордость идет перед падением», «Пожалеешь розгу — испортишь ребенка» — разве не все эти и многие другие, собранные царем Соломоном из мудрости Востока, так же применимы к нашей повседневной жизни в этот век, как они были всегда во всей истории человечества? Довольно, однако, морализаторства; иначе, убедившись в тщетности попыток приписать оригинальность какому-либо человеку, вы придете к согласию с пятнадцатилетней барышней, которая, гордясь обладанием литературным чутьем, однажды заметила автору: «На самом деле, нет сомнений, что Юниус вообще никогда не писал писем, приписываемых ему!»

СНОСКИ:

[14] Обычно прецентор был также архивариусом и библиотекарем.

[15] В одном монастыре, однако, им разрешалось говорить «очень тихо». Мы знаем, что «очень тихо!»

[16] «Nunquam minus solus quam cum solus» (Никогда не бываю менее одинок, чем когда я один). Альфонсо д'Эсте (родился в 1476 г.) велел вырезать это на каминной полке своего кабинета в Бельведере.

[17] Д-р Э. Дж. Л. Скотт из Вестминстерского аббатства, одно время библиотекарь Эгертона в Британском музее. Он составил календарь не менее чем 57 000 документов в аббатстве, но увы! долгой жизни было недостаточно, чтобы позволить ему завершить свою задачу. Вся рабочая часть его последних лет была проведена в архивохранилище, и именно там его настигла болезнь, закончившая его жизнь в тот же день (1918). Работа, которую он выполнил (теперь умело продолжаемая, по намеченным им линиям, его преемником, нынешним Хранителем аббатства), была использована учеными из университетов со всего мира. Как бы он ни был занят, он всегда был готов мгновенно отложить свою работу, чтобы помочь студенту в каком-то трудном вопросе, будь то история или палеография.

[18] Издание 1651 г., 12mo, стр. 52. «Стриженой овце Бог дает ветер по мере». Впервые напечатано в «Witts Recreations», 1640 г. Стерн мог бы задуматься, что обычно не принято стричь ягнят. С тех пор как вышеизложенное было написано, корреспондент довел до сведения автора французскую версию шестнадцатого века:— Au brébis tondue, dieu donne le vent par mesure.

[19] Любопытно отметить, как некоторые из этих знаменитых изречений были ошибочно приписаны. Недавно опубликованный «Словарь цитат» приписывает знаменитое изречение Сципиона «Человек никогда не бывает менее одинок, чем когда он один» Свифту — небольшая ошибка примерно в девятнадцать веков. У. К. Хэзлитт в своем «Книжном коллекционере» делает еще более восхитительный ляп, прослеживая известный стих в Екклесиасте (xii. 12): «Составлению многих книг не будет конца...» и т. д., «по крайней мере, до правления Елизаветы» (sic), приписывая его проповеднику в соборе Святого Павла в 1594 году.

ГЛАВА III

КНИГИ, КОТОРЫЕ ФОРМИРУЮТ БИБЛИОТЕКУ.

'He that walketh with wise men shall be wise.'—

Proverbs xiii. 20.

Одна из трагедий жизни книжного коллекционера заключается в том, что он постоянно осознает недостатки своей коллекции. Каждый каталог букиниста, который он берет в руки, выявляет эти лакуны; и даже после многих лет усердной книжной охоты, когда он может смотреть на свою библиотеку с немалой гордостью и стал считать ее более или менее полной (для своих собственных целей, то есть), какой-нибудь близкий друг, которому он демонстрирует свои сокровища, попросит показать какую-нибудь известную книгу, и он будет вынужден признаться, что не обладает экземпляром. Причина, вероятно, в том, что он собирал книги без определенной системы, или в том, что он упустил из виду многие работы, которые должны содержаться в его библиотеке, из-за того, что слишком жестко ограничил себя специализацией.

Обе практики плохи, хотя первая бесконечно хуже. Собирать книги без разбора — значит развивать ужасную библиоманию. Специализироваться на определенном классе книг — это должно быть целью каждого коллекционера; но придерживаться этого одного класса литературы настолько жестко, чтобы исключить из нашей библиотеки великие книги мира, — значит лишить себя всех преимуществ, которые может предложить библиотека. «Есть некоторые книги, такие как Гомер, Вергилий, Гораций, Мильтон, Шекспир и Скотт, которые должен прочитать каждый человек, у которого есть возможность; должен прочитать, отметить, изучить и внутренне переварить. Пренебречь возможностью познакомиться с ними — значит сознательно пожертвовать положением в социальной шкале, которого обычное образование позволяет достичь его обладателю». Какое количество знаменитых имен можно добавить, без которых ни одна библиотека, достойная этого названия, не может быть полной! Мы не все такие мудрецы, как тот великий человек Филипп Меланхтон, чья библиотека, как говорят, состояла всего из четырех авторов, а именно: Платона, Плиния, Плутарха и Птолемея-географа. Но ведь это целые библиотеки сами по себе.

Кто, кроме нас самих, должен решать, что нам читать? «Чтение человека, чтобы быть хоть сколько-нибудь ценным, — писал профессор Блэки, — должно зависеть от его способности к ассоциации; а это, в свою очередь, зависит от его склонностей, его способностей, его окружения и его возможностей». Но есть некоторые авторы, которых мир признал великими, которыми мы никак не можем позволить себе пренебречь в ходе нашего литературного образования. Здесь не может быть сомнений в нашем решении; и хотя было справедливо сказано, что «жизни едва ли хватит, чтобы узнать, как их следует знать, эти великие шедевры человеческого гения», все же эти великие классики должны составлять ядро нашей библиотеки, и к ним мы можем добавлять другие знаменитые и одобренные книги мира по мере появления возможностей.

Не без робости я решаюсь подойти к этому важному вопросу о том, что нам следует читать. Пожалуй, нет ничего более раздражающего для настоящего книголюба, чем когда ему говорят, обычно какой-нибудь благонамеренный человек, что он или она должны прочитать то или это. В девяти случаях из десяти рекомендуемая книга или автор — это то, чем мы можем смело пренебречь. Один из самых распространенных человеческих недостатков — воображать, что книга, которая нравится нам, должна обязательно нравиться и всем остальным, и мы слепо рекомендуем ее первому встречному другу, независимо от возраста, характера, интеллектуальных способностей, возможностей, окружения или даже пола. Нам даже не приходит в голову учитывать эти вопросы, эти жизненно важные качества, от которых зависит весь вопрос симпатии или антипатии.

«Всему свое время, и время всякой вещи под небом»; и снова: «Сердце мудрого знает и время, и устав», — писал Проповедник Иудеи. И все же, помня об этих древних словах мудрости, как редко мы применяем их к нашему повседневному чтению! Если мы в настроении читать, мы берем любую книгу наугад; если она нравится нам в данный момент, мы продолжаем ее читать. Если она нам неприятна, мы немедленно откладываем ее в сторону. Возможно, мы вспоминаем, в следующий раз, когда наши глаза падают на такой отброшенный том, что он был когда-то неприятен, и мы никогда больше не берем его в руки. Так, можно утверждать, наш ум осуществляет выбор за нас: мы можем усвоить в любой момент времени только тот класс литературной пищи, для которого наш ум в данный момент случайно голоден.

Но правда совсем в другом. Если мы берем и читаем книгу наугад, в девяти случаях из десяти мы продолжаем читать ее просто потому, что это не требует умственных усилий. Нам не нужно думать о том, что мы читаем; наши глаза скачут по предложению за предложением, и пока язык разговорный, а факты сухие, все хорошо, и мы можем продолжать и продолжать. Не только тело, если его не контролировать, склонно к лени. Если у нас нет такого же полного контроля над своим умом, как над своими конечностями, совершенно невозможно, чтобы наше чтение принесло нам пользу в полной мере.

Есть и другая точка зрения. «Каждая книга, которую мы берем в руки без цели, — это упущенная возможность взять в руки книгу с целью». И это не означает, что мы должны всегда читать «улучшающие» книги, что мы никогда не должны читать только ради отдыха; ибо, повторяю, «всему свое время под небом». Но это настаивает самым решительным образом на том, что должна быть рифма и причина для чтения любой книги в любое время. Есть время для работы и время для игры в чтении не меньше, чем в ежедневном цикле наших жизней. Что касается того, что должно составлять чтение для отдыха, это вопрос, который каждый человек должен решить для себя. Я рискну, однако, предсказать, что благодаря разумному выбору и вдумчивому чтению придет время, когда он будет считать чтение великих книг лучшим умственным отдыхом в мире.

Чтобы вернуться, однако, к великим писателям, тем гигантам, о которых мы сказали, что нам всем подобает знать хотя бы что-то. Должны ли мы читать их всех? Давайте оставим «должны» в стороне; ибо нашей жизни, какой бы долгой она ни была, едва ли хватит, чтобы узнать и оценить в полной мере этих великих мастеров человеческой мысли. И все же, по крайней мере, нашей целью может быть всегда питать свой ум только пищей самого высокого качества и постоянной питательной ценности. Но увы! Как ужасно ограничены наши возможности как в отношении времени, так и в отношении случая! Как узки границы, которые ограничивают наши способности к чтению! Хотя список великих писателей содержит все составляющие эпикурейского пира, для большинства из нас он напоминает меню Гаргантюанского банкета.

Что касается классики старого мира, несомненно, можно утверждать, что в такую по существу практическую эпоху мы можем позволить себе пренебречь книгами, которые безнадежно устарели? И все же не может быть большей ошибки, чем воображать, что мудрость старого мира может когда-либо устареть, ибо это мудрость, которая создала цивилизацию нового мира. Бесчисленные поколения людей могут уйти и быть полностью забыты, но принципы морали, присущие природе человека, будут существовать вечно. И именно эти великие принципы всего доброго и благородного в нашей природе выявляются и развиваются незаметно изучением классики в нашей юности. Более того, это книги, которые были приняты всеми народами Европы как содержащие основы человеческой мысли. Что-то, по крайней мере, мы все должны знать об этих великих писателях, общих для всех цивилизованных наций.

Однако для большинства из нас существует непреодолимый барьер, окружающий их, — это вопрос языка. Знания греческого и латыни, полученные нами в школе, стали болезненно ржавыми. Стоит ли с трудом продираться сквозь грамматику и словарь, тратя драгоценное время, которое в противном случае можно было бы посвятить более современным классикам на нашем родном языке? Откровенно говоря, нет. Если мы сохранили достаточно знаний греческого и латыни, чтобы читать их с листа, лишь изредка заглядывая в словарь, — что ж, хорошо; но в противном случае это мучительная трата времени. Хамертон рекомендует читать древних с помощью буквальных переводов, лежащих рядом с оригиналом, и таким образом, говорит он, мы «можем достичь более близкого знакомства с античной литературой, чем это было бы возможно только с помощью перевода». Но для многих английская версия должна быть единственной дверью, через которую они могут войти в Аттику и Рим.

В конце концов, каждый из нас должен сам решить, насколько широко наши время и возможности позволят нам бродить по склонам горы Парнас. «Лучшие способы экономии времени — это любовь к основательности во всем, что мы учимся делать, и радостное принятие неизбежных ограничений». И все же лучше побродить по самым нижним склонам горы, чем никогда не вступать в Древнюю Грецию вовсе.

Кто в наши дни, вне университетов, читает этих античных классиков? Где вы найдете тридцатилетнего делового человека, чьим удовольствием в свободное время является чтение Горация или Гомера? Кое-где, возможно, вы и встретите человека с классическим образованием, который до сих пор сохранил любовь к Древней Греции и Риму, привитую ему в юности, в достаточной степени, чтобы влиять на круг его чтения; но это действительно редкость. Среди многих тысяч молодых людей, занятых в бизнесе в больших городах, большинство из которых в юности узнали хотя бы что-то о классике, вы вряд ли найдете хоть одного, кто признается, что у него есть время на такую литературу. И все же все эти тысячи читают много книг каждый год и всегда могут найти время, чтобы проглотить последний популярный роман.

Это главным образом вопрос отдыха против образования. Уставший и измотанный дневными делами, современный молодой человек не испытывает особого желания посвящать свое свободное время учебе. Легкая, пустая литература отвлекает его мысли от мирских забот и полной сменой темы стимулирует ум, который был обессилен многочасовой концентрацией на одной конкретной теме. Никаких усилий не требуется, и, что еще важнее, она не заставляет думать.

Для ежедневного чтения в поезде или во время еды, с этой целью всегда в поле зрения, — это еще куда ни шло. Но как насчет многих часов досуга в жизни каждого человека, когда не требуется никакого умственного отдыха? Что читает тогда средний человек? Приходится признать, что в девяти случаях из десяти его литература остается точно такой же. Несомненно, причина просто в том, что, привыкнув всегда читать одни и те же книги, он не знает никаких других. Упомяните Шекспира, Мильтона, Шелли, и он посмотрит на вас с изумлением. «Боже мой, — восклицает он, — я не собираюсь читать такие вещи; я буду хандрить целую неделю; дайте мне что-нибудь веселое». И он берет «Безделушку» миссис Рискет Трэш.

И он совершенно прав. Для любого, чья литература годами состояла только из романов типа библиотечных, внезапное обращение к великим писателям было бы действительно удручающим. Однако необходимо ли, или действительно мудро, чтобы умственная пища любого человека состояла исключительно из романов? Ничто не дальше от моих мыслей, чем порицать вкус к чтению романов; ибо при разумном использовании романы могут стать одной из радостей жизни. Можно только согласиться с мисс Остин, когда она в «Нортенгерском аббатстве» обрушивается на тех, кто принижает произведения романиста. Но была ли бы она столь категорична, если бы дожила до того, чтобы увидеть печатные станки, извергающие тот пенистый поток, который бурлит вокруг более серьезных сочинений наших дней? Хотелось бы, чтобы каждый роман, который мы берем в руки, имел восхитительный «гений, остроумие и вкус» Джейн Остин, чтобы рекомендовать его. Как мало и как редко встречаются по-настоящему хорошие романы, которые мы читаем!

Не может быть лучшего отдыха для уставшего ума, чем хороший роман. Существует, однако, одна привычка чтения, которая стала почти социальным злом; это привычка читать газеты, которой многие предаются утром, днем и вечером. Трудно представить что-либо более рассчитанное на разрушение последовательного и обдуманного мышления, чем огромное разнообразие нелогичных тем, которые обрушиваются на человека каждый раз, когда он открывает газету. Ум становится совершенно одурманенным разнородным лоскутным одеялом из совершенно бесполезной информации. Единственный метод, который я обнаружил, позволяющий получать важные новости и при этом сохранять безмятежность ума, — это когда жена читает за завтраком только те новости, которые, как она знает, будут полезны. И это не означает, что умственный дискомфорт от газет перекладывается на вторую половинку, ибо женщины обычно интересуются мелкими деталями повседневной жизни.

Неудивительно, что огромное количество «городских жителей» проживают свои жизни, так и не открыв книгу, которую стоит читать вдумчиво; ибо чтение газет со временем должно полностью подорвать умственную устойчивость. Через несколько лет книга, не состоящая из заголовков, коротких глав, маленьких абзацев и восклицательных предложений, становится нечитаемой без умственных усилий. Так что задолго до среднего возраста городской житель приобретает привычку «просматривать» газетный листок или журнал всякий раз, когда у него нет дел в течение нескольких минут: вид чтения, который примерно так же полезен для ума, как тот, которому мы предаемся, перелистывая антикварные периодические издания в приемной дантиста. В более поздние годы он может преодолеть, а может и не преодолеть отвращение, которое приобрел ко всему глубокому или «солидному» (под чем он обычно подразумевает «без абзацев»): но я рискну предположить, что, однажды решившись на этот шаг, он должен испытывать моменты, когда удивляется своей глупости, не войдя годами ранее в Город золотых улиц.

Возможно, неразумно использовать слово «образование», говоря о пользе, которую можно извлечь из чтения великих книг, ибо для многих людей этот термин является синонимом «школы», где человек часто обязан делать вещи против своей воли. Хорошие книги, то есть книги, которые «живут», — это не просто образование, это ступени на пути самой цивилизации. Они так же необходимы для продвижения знаний, как буквы и цифры, которые мы выучили в школе. Величайшие книги мира не учат нас; они помогают нам учить самих себя, а это совсем другое дело. «Они — учителя, которые наставляют нас без розги или указки», — писал один ранний книголюб; «если вы приближаетесь к ним, они не спят; если вы спрашиваете их, они не отстраняются; они никогда не упрекают, когда вы совершаете ошибки; они никогда не смеются, если вы невежественны». И книги, которые были бы доступны ему, были бы главным образом трудами Отцов Церкви, по определению книгами морального наставления. Но книги нашей библиотеки «являются столь многими верными и услужливыми друзьями, мягко обучающими нас всему через свой убедительный и мудрый опыт».

И именно в этом суть. Хорошие книги не столько наставляют нас, сколько убеждают; так что мы приходим к тому же мнению, что и великий человек, который так тщательно обдумывал и обсуждал этот вопрос для нас. Возможно, мы не согласны и занимаем другую позицию. Тогда можно почти увидеть, как дух мудреца посмеивается от восторга, найдя того, с кем можно скрестить мечи. «Я заставил его думать, я заставил его думать», — повторяет он радостно; и, будучи уверенным в своей правоте, он наслаждается тем, что удерживал наше внимание так пристально, что заставил нас обсуждать проблему с самими собой.

Было бы глупо, однако, полагать, что все великие книги мира сразу подходят каждому читателю. Время, превыше всех других соображений, решает, что мы будем читать; и книга, которая производит наибольшее впечатление на одного человека в тридцать лет, не найдет отклика у его соседа, пока тому не исполнится пятьдесят или больше. «Человек в юности любит мясо, которое не может выносить в старости», — говорит Бенедикт, и обратное утверждение столь же верно. Какое ошибочное представление — давать в руки мальчикам такие классические произведения, как «Путь паломника» и «Дон Кихот»; ибо это книги, которые знание мира и человеческой природы только и может позволить нам оценить в полной мере. Сами их основы построены на скале опыта, каждая страница демонстрирует мысли и поступки людей. Неудивительно, что девять мальчиков из десяти вырастают с неприязнью к Баньяну и всем его трудам, и с презрением к приключениям бессмертного Дона. Впрочем, обычно все воспоминания о Кихоте, кроме того, что у него была паршивая старая кляча и он атаковал ветряные мельницы, (к счастью) исчезают задолго до того, как читатель достигает своего восемнадцатилетия.

В более позднем возрасте, возможно, мы снова берем эти книги в руки и удивляемся, обнаружив, что они полностью изменились. В них едва ли найдется хоть один эпизод, который мы помним, и мы поражаемся, как такой-то славный отрывок мог ускользнуть от нас раньше. Опыт нашего книжного охотника, должно быть, был опытом многих других. Спустя долгое время после окончания школьных дней он впервые взял в руки «Приключения Тома Сойера». Как с тоской он думал о том наслаждении, которое получил бы в школе, если бы какой-то добрый случай дал ему в руки эту и подобные книги, в которых мальчики, и настоящие человеческие мальчики, играли главные роли, а не странные чужеземные люди, подобных которым он никогда не встречал.

Это неразумное чтение, это погружение, так сказать, in medias res, является, я склонен думать, причиной, по которой для столь многих людей библиотека великих авторов навсегда заперта. После длительного курса «легкого» чтения они берутся сразу за какое-нибудь произведение вроде «Опытов» Бэкона или «Потерянного рая», решив «дать классике шанс». Они добросовестно продираются через добрую сотню страниц, а затем отступают побежденными, просто потому, что не смогли осознать, что в чтении, как и в любом другом деле, профессии, ремесле или занятии, практика ведет к совершенству. Кто, кроме обитателей Олимпа, может освоить что-либо из этого с первого взгляда? Только непрерывным и постоянным курсом чтения человек в конце концов приходит к пониманию этих великих мастеров. «Правильная оценка великих книг мира — это награда за пожизненное изучение. Вы должны работать, чтобы дорасти до них, и бессознательно вы будете приучены находить великие качества в том, что мир признал великим».

«Все это очень хорошо, — говорит читатель газет, принимая слово «изучение» в его первом словарном значении; — но у меня, например, нет времени — или желания — на это пожизненное применение». И все же, отвечаю я, у вас есть и время, и желание усердно применять себя к газетам, журналам и подобному чтению. Если вы вообще читаете, почему бы не читать хороший здоровый материал, который будет вам постоянно полезен в вашем путешествии по миру? Зачем пожирать мусор, когда вокруг вас постоянно есть богатая пища? «Набивать наши умы тем, что просто тривиально, просто любопытно, или тем, что в лучшем случае обладает низкой питательной ценностью, — это значит закрывать наши умы для того, что является солидным, расширяющим кругозор и духовно поддерживающим». Посмотрите на это с какой угодно стороны, человек, который намеренно пренебрегает великими книгами, сознательно закрывает каналы знаний, текущие к его мозгу, приговаривает себя к интеллектуальному изгнанию, запирает и заколачивает перед своим собственным лицом единственную дверь, которая может привести его в общество самых мудрых и великих людей, которых знал этот мир.

А что такое великие книги мира? Это те, которые благодаря своим внутренним достоинствам были одобрены поколениями мудрых людей как полезные для человечества — не только для их поколения. Времена меняются, а вместе с ними и нравы, но бесчисленные столетия бессильны произвести малейшее изменение в сущности человека. Разве персонажи самой старой книги в мире до сих пор не живут в нашей повседневной жизни, и разве они не обладают теми самыми мыслями и рассуждениями, которые являются нашей долей сегодня? Вкусы могут сильно измениться даже за короткий период, но это лишь мода, постоянная тяга к чему-то новому:—

'Manners with fortunes, humours turn with climes,

Tenets with books, and principles with times.'

Но книги, которым по общему согласию были отведены места в библиотеке бессмертных, никогда не могут выйти из моды: ибо они содержат сущность человеческой природы.

Как же тогда нам начать знакомство с этой классикой? С каких книг нам начать, какими продолжить? Это вопросы, на которые невозможно ответить без знания тех качеств, которые так необходимы при рекомендации книг. Но по крайней мере можно указать общее направление, которому следует следовать. Было бы глупо, например, человеку, чье чтение до сих пор состояло исключительно из современных романов библиотечного типа, сразу обратиться к «Потерянному раю», «Опытам» Бэкона или стихам Вордсворта. Он, вероятно, приобрел бы отвращение к хорошей литературе, которое, возможно, никогда не было бы преодолено.

Это как и со всем остальным, что имеет значение: мы больше всего ценим те вещи, которые достались нам через трудности. Чем длиннее путь и чем красивее сцены, через которые мы проходим, тем больше наше удовольствие и последующее воспоминание о нем. Давайте начнем наше систематическое чтение с обращения сначала к тем книгам, которые мы оценим немедленно. Были ли романы нашим чтением до сих пор? Тогда давайте сразу обратимся к некоторым из великих романистов, как живущих, так и умерших. Здесь поле широко, и мы можем быстро найти писателей по своему вкусу. Таким образом, мы постепенно дойдем до имени или имен в списке бессмертных. Таким же образом мы будем приближаться, шаг за шагом, к эссеистам, моралистам, драматургам и (наконец) поэтам.

Нельзя слишком сильно подчеркнуть, что Время превыше всех других соображений решает, что мы будем читать. Более того, есть отрывки у многих величайших писателей, которые находят отклик у человека до того, как он действительно достиг времени их понимания. Так что, читая какой-нибудь такой отрывок (например, описание Аддисоном Клуба вдов в «Спектаторе»), как этот, и находя остальное не по своему вкусу, он заключает, что обнаружил ядро, а остальное можно отбросить. Только практика ведет к совершенству: macte nova virtute, puer, sic itur ad astra.

Что касается изданий, то нет нужды их уточнять; великие книги мира переиздаются и редактируются каждые несколько лет. Но наши издания должны быть хорошими. «Хорошее издание должно быть полным изданием, неискаженным и несокращенным». Возможно, вы предпочтете иметь их, если это возможно, в оригинальных изданиях? Если так, вы будете мудры в своем поколении, но ваш кошелек должен быть действительно длинным.

Помните, что первое издание не обязательно является лучшим. Оно может быть таковым, но в подавляющем большинстве случаев это не так. В дополнение к неизбежным опечаткам и ошибкам наборщика, которые почти всегда исправляются во втором и последующих изданиях, автор или редактор часто вставляет материал, который публикация de ipso выявила ему через рецензии или переписку. Это особенно заметно в крупных и важных работах. «Последняя экспедиция Скотта», опубликованная в двух больших томах формата октаво в 1914 году, быстро выдержала пять изданий в том же году, причем исправления вносились в каждое последующее издание (тем самым отличая их от простых «оттисков»); так что пятое издание остается лучшим, будучи наиболее правильным. С другой стороны, во втором издании автор иногда опускает отрывки или вносит радикальные исправления по соображениям благоразумия. Тогда-то и следует искать первое издание в предпочтение всем остальным, ибо только оно содержит истинные мнения автора по определенным вопросам. Такие случаи книголюб постепенно узнает в своем путешествии по миру книг.

Но я повторяю, что, помимо этого вопроса о первом или более позднем выпуске, наши издания должны быть хорошими. Хорошие издания — это не просто роскошь. Чем лучше шрифт и бумага, тем легче нам читать, и — что самое важное — тем самым мы бережем свое зрение.

Однако не только шрифт и бумага составляют хорошее издание. В дополнение к этим требованиям оно должно содержать признанный текст целиком, оно должно быть в пристойной и удобной форме, ни экстравагантной, ни кричащей, и оно не должно содержать длинного списка опечаток. Из многих качеств, которые составляют хорошее издание, после бумаги и печати, эти, пожалуй, самые важные. Но есть еще одно неотложное соображение: должны ли в нем быть примечания? И это поднимает такой важный момент, что я почти колеблюсь подступиться к нему. Ответ должен быть оговорен. При условии, что издание было под надзором (я использую это слово обдуманно) признанного ученого, и что примечания немногочисленны, кратки и лаконичны, это хорошо. Но кто не страдал от утомительного и докучливого многословия редакторов? У автора есть издание Поупа, в котором страница за страницей содержит две строки поэта и тридцать четыре строки редактора. Шекспир Рида (1813) часто содержит единственную строку текста с сорока строками примечаний. К счастью, однако, такие вещи теперь отошли в прошлое.

Что касается наших изданий греческих и латинских классиков, можем ли мы читать их на языке оригинала или должны прибегать к переводам, мы уже обсуждали. Но не желая ни в коем случае отговаривать книголюба от знакомства (или возобновления, как получится) с этими великими писателями, следует помнить, что действительно мало переводов с любого языка, которые полностью соответствуют духу оригинала. При рекомендации следующих переводов некоторых из величайших мировых классиков учитывались литературные и живые качества не меньше, чем научный перевод.

Эсхил и Софокл были восхитительно переданы на английский стих мистером Э. Д. А. Морсхедом. Из первого, «Дом Атрея» (состоящий из «Агамемнона», «Хоэфор» и «Эвменид») был впервые опубликован им в 1881 году, том формата октаво, который был переиздан в 1890 и 1901 годах. «Просительницы», «Персы», «Семеро против Фив» и «Прикованный Прометей» были собраны в один том формата октаво в 1908 году. Его версия «Царя Эдипа» Софокла была опубликована в 1885 году, в то время как «Аякс» и «Электра» были напечатаны в прозе в 1895 году.

Пьесы Аристофана, пожалуй, лучше всего известны английским читателям по превосходным переводам Хукхэма Фрера. Его первый том, содержащий «Ахарнян», «Всадников» и «Птиц», был первоначально напечатан на Мальте в 1839 году, в том же году был выпущен аналогичный том формата кварто, содержащий «Лягушек». Но существует несколько более поздних изданий обоих этих томов, и почти любой книготорговец может предоставить одно из них. В дополнение к этим пьесам, «Облака» и «Осы» были включены в версию Томаса Митчелла, впервые опубликованную в двух томах формата октаво, датированных 1820 и 1822 годами. Но мы можем иметь полный комплект из одиннадцати пьес, дошедших до нас, в научном переводе мистера Б. Б. Роджерса в стихах. Это прекрасное издание в одиннадцати томах малого кварто было опубликовано издательством Messrs. George Bell and Sons в период между 1902 и 1916 годами и имеет греческий и английский тексты на противоположных страницах. Что касается пьес Еврипида, мы должны обратиться к метрическим версиям профессора Гилберта Мюррея, опубликованным мистером Джорджем Алленом в период между 1905 и 1915 годами. Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что этот великий ученый-поэт сделал больше, чем кто-либо другой, чтобы приблизить древних греков к тем, кому было отказано в классическом образовании.

Излишне говорить, что перевод на английский язык бессмертного гомеровского цикла искушал многие перья. Среди наиболее известных версий — версии Поупа, Чепмена и Купера. Но этот вопрос был так тщательно обсужден мистером Фредериком Харрисоном в его восхитительном томе «Выбор книг», что я воздержусь от посягательства на его территорию и ограничусь замечанием, что рекомендации этого превосходного судьи — «Илиада» лорда Дерби и «Одиссея» Филипа Уорсли. Последняя — прекрасный перевод в спенсеровой строфе, второе издание которого появилось в 1868 году в двух томах формата октаво. Но если вы еще не знакомы с работой мистера Харрисона, вам будет полезно приобрести ее и прочитать, отметить, изучить и внутренне переварить все, что он имеет сказать в ней о «Поэтах Старого Света».

Что касается латинских классиков, если мы не знакомы с языком, возникает большая трудность; ибо почти невозможно передать на английском языке легкий и живой ритм итальянских поэтов. Наши переводы могут быть прекрасными, научными, достойными и все такое, но они мало похожи на оригиналы. Версию «Энеиды» Драйдена можно читать не как перевод, а как эпос на английском языке великого поэта; а тем, кто владеет достаточным количеством латыни, чтобы исследовать древних с помощью комментариев, перевод Конингтона будет полезен. Гораций совершенно непереводим, и прозаические переводы дают мало ключей к музыке его песен.

Пожалуй, само собой разумеется, что при чтении этих античных классиков мы неизбежно потеряем многое из их настроения и аллюзий, если наша память не сохранила ту атмосферу классических времен, которую мы получили благодаря постоянному общению с этими древними во время наших школьных лет. Мы можем освежить нашу память и в то же время почерпнуть самые современные мысли об этих временах, прибегнув к определенным полезным томам, спутникам нашего изучения этих классических писателей.

«Нравы и обычаи Древней Греции» Дж. А. Сент-Джона, три тома формата октаво, появившиеся в 1842 году, — это совершенная энциклопедия сама по себе. Третье издание «Спутника по греческим исследованиям» мистера Леонарда Уибли, с более чем 200 иллюстрациями и картами, было опубликовано издательством Кембриджского университета в 1916 году. Сопутствующий том принадлежит сэру Дж. Э. Сэндису и называется «Спутник по латинским исследованиям». Второе издание, очень богато иллюстрированное, появилось в 1913 году — большой том формата октаво, также опубликованный за гинею тем же издательством. «Социальная жизнь в Греции от Гомера до Менандра» профессора Махаффи выдержала ряд изданий. Что касается театра греков, мы должны обратиться к «Аттическому театру» А. Э. Хейга. Третье издание, под редакцией мистера А. У. Пикарда-Кембриджа, было выпущено издательством Clarendon Press в 1907 году. Это стандартная работа по данному предмету; и в ней можно найти все обо всем, что относится к греческому театру и фактической постановке пьесы. Полезный небольшой путеводитель по изучению Древней Греции и Италии — «Руководство к выбору классических книг» доктора Дж. Б. Майера, небольшое октаво, третье издание которого появилось в 1885 году. В 1896 году было опубликовано «новое дополнение», и оно содержит пятьдесят страниц «Помощи к изучению древних авторов» — лучшие книги, которые появились до 1896 года об искусстве, монетах, праве, истории, философии, религии, науке, домашней жизни, развлечениях и почти каждом аспекте жизни в Древнем Риме и Афинах. Экземпляры этой бесценной справочной книги, вероятно, есть в большинстве публичных библиотек по всему королевству.

Что касается некоторых других великих мировых классиков, к Боккаччо обращались многие переводчики, ни один из которых, можно сказать, не преуспел, и я воздержусь от рекомендации какой-либо английской версии. Он прямолинеен и не труден для чтения в оригинале, и стоит выучить достаточно итальянского, чтобы иметь возможность исследовать его богатое очарование самостоятельно.

Что касается Кальдерона, восемь его пьес были переведены на английский язык этим принцем переводчиков Эдвардом Фицджеральдом, хотя его версия не является, да он и не претендовал на то, чтобы быть, близким переводом. И все же она более соответствует духу драматурга, чем можно было бы счесть возможным в английской версии испанского автора. Шесть из этих пьес были впервые опубликованы Фицджеральдом в 1853 году, и этот том был переиздан в серии, известной как «Королевская классика», в 1903 году. Полный комплект из восьми пьес можно приобрести в одном томе малого октаво, в прекрасной серии «Eversley», опубликованной Macmillan. Но вы можете прочитать семнадцать пьес Кальдерона на французском языке Дамаса Инара в «Chef d'œuvre du Théâtre Espagnol», 1841-3, который также включает произведения Лопе де Вега: всего пять томов малого октаво — если вам так повезет, что вы их найдете.

Что касается «Дон Кихота», то в детстве наш книжный охотник предпринял не одну попытку исследовать «хитроумного идальго», но всегда бросал это дело, не дойдя и до середины первого тома. Все это было так сухо и чужеродно, а версия, которой он владел, была написана таким напыщенным языком. В его издании не было примечаний, и целые отрывки и аллюзии были вне его понимания. Оглядываясь назад сейчас, я более чем подозреваю, что они были вне понимания и самого переводчика. «Росинанте», написанное как «Rosinante», он считал довольно красивым именем для коня Дона; но он не видел в нем юмора, пока много лет спустя не обнаружил, что rocin означает «кляча», а ante — «прежде». Не видел он ничего забавного и в хвастовстве трактирщика, что он тоже был странствующим рыцарем в свое время, бродя по островам Риаран в поисках приключений — пока не узнал, что это городские трущобы, прибежище воров и головорезов. Все произведение изобилует местными и злободневными аллюзиями, и важно, чтобы наше издание было хорошо снабжено примечаниями. Есть одно, которое выполняет это условие и, кроме того, предоставляет самый научный текст, более близкий к оригиналу, чем любой другой, который появлялся до сих пор. Это мастерский перевод Джона Ормсби, который появился в четырех томах формата октаво в 1885 году. Он содержит ценную историю произведения, вместе с биографией Сервантеса, а приложения к последнему тому содержат библиографию бессмертной книги.

Данте нужно читать на языке оригинала. В языке трех великих эпосов есть возвышенное и духовное величие, которое никогда нельзя надеяться осознать при чтении переводов, какими бы хорошими они ни были. Тем не менее те версии, которые наиболее популярны среди студентов, представляют значительную ценность в качестве комментариев и являются большим подспорьем при чтении оригинала. Нельзя сделать ничего лучше в начале своего знакомства с великим поэтом, чем приобрести превосходную версию «Ада» доктора Дж. А. Карлайла. Третье издание было опубликовано в 1882 году. Оно имеет пояснительные примечания и прозаический перевод, размеренным, достойным языком, над текстом оригинала; образуя во всех отношениях удобный и практичный том. Версии «Чистилища» и «Рая» доктора А. Дж. Батлера были выпущены в формате октаво в 1880 и 1885 годах соответственно. Пособий по изучению Данте — легион. Четвертое издание «Введения в изучение Данте» профессора Дж. Аддингтона Саймондса появилось в 1899 году; в то время как «Чтения Данте» лорда Вернона, шесть томов формата октаво, как говорят, занимали этого великого ученого более двадцати пяти лет его жизни.

Гёте известен английским читателям главным образом по бессмертному «Фаусту»; и одно это произведение привлекло внимание многочисленных ученых. Том, содержащий семь пьес Гёте на английском языке, был опубликован в «Стандартной библиотеке» Бона в 1879 году. Он включал версию сэра Вальтера Скотта «Гёц фон Берлихинген», остальные были переведены мисс Суонуик и Э. А. Боурингом. «Фауст» мисс Суонуик хорошо известен и часто переиздавался; прекрасное издание, иллюстрированное мистером Гилбертом Джеймсом, появилось в 1906 году. Однако существует версия, которая стоит далеко выше остальных, версия, которую автор, со своей стороны, всегда считал стоящей в одном ряду с величайшими переводами. Это «Фауст» Байярда Тейлора, который, действительно, можно читать как самостоятельную поэму. Но ведь Тейлор имел преимущества, которыми обладали немногие переводчики. Американец по рождению, его мать была немкой, и он провел часть своей жизни в Германии. С рождения он был двуязычным; и к этому лингвистическому преимуществу добавились его глубокая ученость и поэтический дар. Существуют многочисленные издания его работы, но только одно — насколько мне известно, по крайней мере в этой стране — достойно его великого достоинства, а именно то, которое появилось в двух томах формата октаво в 1871 году. Это издание довольно трудно достать.

Что касается драматических произведений Шиллера, мы должны прибегнуть к Кольриджу, который дал нам версии обеих частей «Валленштейна» и «Вильгельма Телля». Стихи и баллады были переведены на английский язык сэром Э. Бульвер-Литтоном (лордом Литтоном): два тома, 1844 год. Короткие четырехстрочные стихи Гейне не поддаются переводу, и хотя многие пытались это сделать, результаты почти всегда представляют собой джингл, часто приближающийся к собачьей латыни. Прозаические произведения недавно были переведены мистером К. Г. Лиландом, а «Атта Тролль» — мисс Армор, оба составляют часть двенадцатитомного издания, опубликованного в период между 1892 и 1905 годами.

Упоминание Рабле вызывает в памяти один из тех чрезвычайно редких случаев, когда перевод представляет собой такую же классику, как и оригинальное произведение. Была ли это трудность перевода или отчаяние затмить столь заметный успех, который был достигнут их предшественником, что удержало других ученых от попыток, мы не знаем; но несомненно то, что версия, представленная сэром Томасом Урквартом в 1653 году, осталась и, по-видимому, останется стандартным представлением фантастического «доктора медицины» на этом языке. Урквар, этот утонченный и одаренный шотландский д'Артаньян, перевел только первые три книги; последние две были добавлены Моттё, французским беженцем, в 1694 году. Работа Уркварта, «точная, элегантная и очень верная», приближается к совершенству настолько, насколько может надеяться любой перевод. Перевод Моттё был пересмотрен Озеллом; но, к сожалению, он далеко не дотягивает до версии сэра Томаса, который, проживи он дольше, возможно, взялся бы и за эти последние две книги.

Из этих пяти книг мастера Франсуа Рабле, таким образом переведенных на английский, было, конечно, множество изданий. Наш книжный охотник предпочитает то, которое появилось в трех томах формата кварто в 1904 году, с фотогравюрными иллюстрациями М. Луи Шалона. Как с научной, так и с библиографической точки зрения это все, что можно пожелать, и можно приобрести экземпляр менее чем за фунт.

Почему это мы все имеем хотя бы некоторое знакомство с «Тысячей и одной ночью»? Что общего у этих чисто восточных сказок с нами? На оба вопроса можно ответить сразу. Это потому, что они содержат самую сущность восточной мысли, нравов, обычаев, привычек, речи и поступков: потому что мы можем узнать из них больше о повседневной жизни Востока, как сегодняшнего, так и тысячелетней давности, чем может научить нас целая библиотека путешествий. Конечно, это нечто большее, чем просто любопытство, которое побуждает нас знать хотя бы что-то о том, как живут столь многие миллионы наших собратьев.

Кто не читал хотя бы некоторые из этих славных сказок? Кто не слышал о Синдбаде или Рухе, о Шахерезаде или о Харуне ар-Рашиде? Поистине они являются

'The tales that charm away the wakeful night

In Araby, romances';

Сам Вордсворт рано попал под их чары. Он рассказывает, как в раннем детстве

'A precious treasure had I long possessed,

A little yellow, canvas-covered book,

A slender abstract of the Arabian tales;

And, from companions in a new abode,

When first I learnt that this dear prize of mine

Was but a block hewn from a mighty quarry—

That there were four large volumes, laden all

With kindred matter, 'twas to me, in truth,

A promise scarcely earthly.'

И поэтому он заключает договор «с тем, кто не богаче меня», что каждый должен откладывать, пока их общие сбережения не будут достаточны для покупки полного собрания сочинений. Но увы!

'Through several months,

In spite of all temptation, we preserved

Religiously that vow; but firmness failed,

Nor were we ever masters of our wish.'

В мире должно быть немного книг, из которых мы можем узнать так много, будучи при этом так восторженно развлеченными. Издание Бертона, пожалуй, лучше всего известно английским читателям, хотя версия Лейна гораздо предпочтительнее. Последняя имеет много изданий.

Сколько было написано об Искусстве чтения, и какими скудными знаниями об этом искусстве обладают самые прилежные читатели! Вне университетов чтение в наши дни склонны рассматривать как легкую форму отдыха, которой обычно предаются в дождливый день. «Ничего не остается, как сидеть дома и читать», — часто слышишь в загородных домах, когда погода слишком ненастная, чтобы позволить ездить на автомобиле. Чтение романов действительно стало частью нашей светской жизни.

Как часто, тоже, встречаешь читателей обоих полов, которые обладают, по-видимому, широким знанием книг, даже великих книг мира. И все же в девяти случаях из десяти такое знание самого поверхностного рода, приобретенное путем «заглядывания» в того или иного автора, чтобы установить, по вкусу ли он ему или ей. Честно говоря, великий автор почти всегда не по вкусу современному читателю; но скудные знания, приобретенные при прочтении первой главы, заголовков остальных глав и последней главы, позволяют читателю (упаси боже!) пространно рассуждать об этом конкретном писателе среди своей компании. Возможно, кто-то из его друзей аналогичным образом оскорбил великого автора, и они могут обсуждать книгу почти минуту по часам, каждый думая, что другой чертовски начитанный малый. Поистине было сказано, что «точно так же, как распутство легко в строгих рамках закона, безграничное знание книг может сочетаться с узким образованием».

Реже встречаешь человека, который, будучи счастливым обладателем поистине удивительной памяти, способен удержать большую часть информации, которую приобрел благодаря широкому чтению. Рассказывают историю об одном доне в одном из наших старейших университетов, который, обладая ненасытной жаждой знаний в сочетании с отличной памятью и неисчерпаемой работоспособностью, слыл начитанным, если не очень ученым человеком. Казалось, не было тем, по которым он не мог бы рассуждать на равных даже с теми, кто сделал этот предмет своим собственным.

Теперь случилось так, что в том же колледже были два молодых члена совета, которые, устав от его постоянного превосходства в разговоре, решили «сбить спесь» с Брауна (ибо таково было его имя). Поэтому каждый вечер за обедом в зале они умело переводили разговор на необычные темы, надеясь наткнуться на какую-нибудь брешь в интеллектуальной броне грозного Брауна. Однажды они испытали его на редких британских полужесткокрылых равнокрылых, но вскоре обнаружили, что он очень неплохой энтомолог. На следующий вечер разговор перешел к древним скандинавским погребальным обрядам, но и здесь он мог дать им фору. Византийская чеканка Кипра была, конечно, хорошо ему известна, в то время как он сам работал над оолитовыми фораминиферами голубого мергеля в Биаррице. Его эксперименты с красным красящим веществом росянки круглолистной (drosera rotundifolia) стали предметом монографии, и он особенно интересовался агиологическим фольклором Нижней Бретани.

Казалось, почти безнадежно. Как они ни старались, они не могли найти предмета, с которым он был бы не знаком. Каждую ночь вводилась какая-то новая чужеземная тема. Браун выглядел очень скучающим и продолжал рассказывать им все, что можно было сказать по этому вопросу. Но однажды случайное замечание навело их на правильный путь. Кто-то случайно задал Брауну вопрос об индийской музыке. Он ответил коротко и заметил, что это тема, по которой еще предстоит проделать большую работу. Заговорщики посмотрели через стол друг на друга, рано покинули общую комнату и удалились в комнаты Джонса.

— Ты заметил? — сказал Джонс.

— Да, — сказал Смит; — он, очевидно, не много знает о восточной музыке.

— Но к завтрашнему дню будет знать, — ответил проницательный Джонс. — Как только он сегодня вечером попадет в свои комнаты, он прочитает все, что только сможет, об индийской музыке, и продолжит в библиотеке завтра. К обеду он будет набит там-тамами, шалмеями и цимбалами, или чем там еще играют в Индии.

— Мы должны его отвадить, — сказал Смит. — Как насчет китайской музыки? Он ничего не будет знать об этом.

Это показалось такой многообещающей темой, что они достали энциклопедию и к своей радости обнаружили, что там есть довольно длинное и ученое рассуждение на эту тему. Поэтому они читали его снова и снова, даже выучив наизусть более мудреные предложения. На следующий день их видели посмеивающимися всякий раз, когда они ловили взгляд друг друга, а за обедом они были необычно веселы и более чем обычно внимательны к ничего не подозревающему Брауну.

В тот вечер за обедом они едва могли сдержать свое нетерпение, и Смит ввел тему, довольно неуклюже, как только появилась рыба. Браун посмотрел на них и ничего не сказал. Джонс, набравшись смелости, вскоре задал ему вопрос о доминантной квинте гаммы, используемой туземцами Кван-Тунга. Он ответил уклончиво. Они едва могли скрыть свой восторг, и их голоса поднялись так, что вскоре весь стол смотрел на них. При некоторых их заумных высказываниях Браун откровенно поморщился, и вскоре всем стало ясно, что затевается. Наверху в общей комнате они преследовали свою несчастную жертву. Старший наставник и декан, тайно наслаждаясь весельем, стояли рядом. Наконец, раскрасневшись от победы, Джонс приступил к нанесению coup de grâce.

— Вам действительно стоит почитать что-нибудь о китайской музыке, Браун, это очень интересная тема, и я уверен, что вы хотели бы иметь возможность поговорить о ней. Есть довольно много хороших книг по этому вопросу. Для начала вы не могли бы сделать ничего лучше, чем изучить статью в «Encyclopædia Academica». Она ясна и лаконична, очевидно, написана человеком, который знает, о чем говорит.

— Я читал ее, — сказал Браун терпеливо; — на самом деле я... э-э... написал ее, но боюсь, она уже совсем устарела.

Мы не все являемся счастливыми обладателями такой способности к приобретению знаний. Широкое чтение может быть хорошим с образовательной точки зрения, но если мы не способны усвоить то, что читаем, лучше в тысячу раз ограничить наше чтение. Совет Гиббона плох, ибо он указывает лишь на систему, которую он использовал при составлении своего монументального труда. «Мы не должны, — замечает он, — уделять внимание порядку наших книг так сильно, как (порядку) наших мыслей». Так, посреди Гомера он перескакивал к Лонгину; отрывок у Лонгина посылал его к Плинию, и так далее. Общее чтение по этому плану, без идеи коллекционирования в поле зрения, со временем свело бы большинство из нас к идиотизму.

Пусть наше чтение будет, прежде всего, хорошо упорядоченным и систематическим. Давайте подражать Ансийону, а не Гиббону. Ансийон никогда не читал книгу от корки до корки, не читая в процессе многих других экзегетического характера; так что «его библиотечный стол был всегда покрыт множеством книг, по большей части открытых». Отличная привычка, при условии, что мы можем противостоять искушению отвлечься. Список книг этого прилежного студента, однако, показывает своим любопытным разнообразием, что он, по крайней мере, не был достаточно силен духом, чтобы противостоять блужданию во время составления своих исторических трудов по закоулкам литературы.

Если мы вообще читаем хорошие солидные книги, давайте хотя бы читать их с целью получения максимального количества информации, которую они предоставляют. Читать отрывочно и разнообразно — это не только мучительная трата времени, но и злоупотребление нашим мозгом. Предположим теперь, что наш книголюб решил «изучить» Французскую революцию, тему, к которой мы все обращаемся в какой-то период нашей жизни. Он был приведен к этому, возможно, наткнувшись на перевод чьих-то мемуаров, воспоминаний какого-нибудь незначительного камердинера или распутного кюре (ибо таких мемуаров в изобилии), более интересных из-за своей пикантности, чем исторической точности. Он читает о лицах и событиях, о которых смутно припоминает, что слышал раньше, и так он идет дальше и дальше.

В конце у него есть двусмысленное и временное знание имен и событий. Он познакомился с определенными фактами, которые, возможно, запомнит; такими как то, что имя французского короля было Людовик, а его королевы — Мария-Антуанетта, что они пытались бежать и добрались до Варенна (где бы это ни было), но были возвращены и казнены; что были различные политики по имени Мирабо, Дантон, Робеспьер, Демулен и любопытная партия под названием жирондисты, и так далее. Что касается причин, которые привели к Революции, состояния страны и народа, министерства Тюрго, характеров короля и королевы, политики Неккера, аббата Сийеса, Зала для игры в мяч, состава Ассамблеи и множества существенных фактов, его знание равно точно нулю. Термины Правый центр, Крайне левые, якобинцы, Белый террор, ассигнаты, эбертисты и дантонисты, монтаньяры, Старый Кордельер — для него все равно что «китайская грамота». Через шесть месяцев он не будет совсем уверен, был ли это Людовик XIV, XV или XVI, кому отрубили голову.

Неужели его чтение этих сомнительных мемуаров было самым ошибочным курсом и прискорбной тратой времени? Он не получил ничего, что принесло бы ему пользу интеллектуально, и он загрузил свой ум неперевариваемой мешаниной неклассифицированной информации. Как же тогда ему следовало подойти к предмету? Очевидно, ему следовало начать с порога, или, скорее, с внешних ворот. Погрузиться сразу в двенадцать томов Луи Блана или «Историю жирондистов» Ламартина было бы такой же ошибкой, как и чтение бесполезных мемуаров. Хорошее начало — половина дела. Итак, подготовив путь коротким изучением экономического состояния Франции непосредственно перед Революцией, чтобы он мог легко понять причины этого события, пусть наш читатель начнет с какого-нибудь элементарного школьного учебника, который даст ему краткий и лаконичный взгляд на Революцию в целом. Заложив основы, он вначале ограничит себя работами на своем родном языке; выбирая литературу для каждой последующей фазы Революции по очереди. Но пока он не получил тщательной подготовки и не приобрел достаточных знаний, чтобы позволить себе исследовать более известные работы на французском языке, было бы бесполезно пожирать обрывки, предоставляемые сомнительными авторами мемуаров.