«Антология книголюба»

Это было моим единственным и постоянным утешением. Когда я думаю об этом, в моем воображении всегда встает картина летнего вечера, мальчики играют на церковном дворе, а я сижу на своей кровати, читая так, словно от этого зависит жизнь. Каждый сарай в округе, каждый камень в церкви и каждый фут церковного двора имели в моем сознании свою собственную ассоциацию, связанную с этими книгами, и олицетворяли какую-то местность, ставшую знаменитой в них. — Ч. Диккенс. «Дэвид Копперфильд».

ВИЗИОНЕРСКОЕ МЕРЦАНИЕ

Книги в значительной степени утратили свою власть надо мной; и я не могу возродить к ним тот же интерес, что прежде. Я скорее воспринимаю, когда вещь хороша, нежели чувствую это. Это правда,

'Marcian Colonna' is a dainty book;

и недавнее чтение «Кануна святой Агнесы» мистера Китса заставило меня пожалеть, что я снова не молод. Прекрасные и нежные образы, вызванные там, «приходят как тени — так и уходят». «Крылья тигровой моли», которые он распростер над своим богатым поэтическим гербом, лишь пролетают мимо моего воображения; великолепное сумеречное окно, которое он заново нарисовал в своих стихах, для меня «краснеет» почти напрасно «кровью королев и королей». Я знаю, что должен был чувствовать в свое время, читая такие отрывки; и это все. Острый, сладостный аромат, тонкий аромат улетучился, и остались лишь стебель, отруби, шелуха литературы. — У. Хэзлитт. «О чтении старых книг».

ЧТЕНИЕ РАДИ ЛЮБВИ

If thou survive my well-contented day,

When that churl Death my bones with dust shall cover,

And shalt by fortune once more re-survey

These poor rude lines of thy deceasèd lover,

Compare them with the bettering of the time,

And though they be outstripped by every pen,

Reserve them for my love, not for their rime,

Exceeded by the height of happier men.

O! then vouchsafe me but this loving thought:

'Had my friend's Muse grown with this growing age,

A dearer birth than this his love had brought,

To march in ranks of better equipage:

But since he died, and poets better prove,

Theirs for their style I'll read, his for his love.'

W. Shakespeare. Sonnet XXXII.

ПРОЩАНИЕ С ЕГО КНИГОЙ

I'll tell thee now (dear love) what thou shalt do

To anger destiny, as she doth us;

How I shall stay, though she eloign me thus,

And how posterity shall know it too;

How thine may out-endure

Sibyl's glory, and obscure

Her who from Pindar could allure,

And her, through whose help Lucan is not lame,

And her, whose book (they say) Homer did find, and name.

Study our manuscripts, those myriads

Of letters, which have passed 'twixt thee and me;

Thence write our annals, and in them will be

To all whom love's subliming fire invades

Rule and example found;

There the faith of any ground

No schismatic will dare to wound,

That sees how Love this grace to us affords,

To make, to keep, to use, to be these his records.

This book, as long-lived as the elements,

Or as the world's form, this all-gravèd tome

In cypher writ, or new-made idiom;

We for Love's clergy only are instruments;

When this book is made thus,

Should again the ravenous

Vandals and the Goths invade us,

Learning were safe; in this our universe,

Schools might learn sciences, spheres music, angels verse.

Here Love's divines—since all divinity

Is love or wonder—may find all they seek,

Whether abstract spiritual love they like,

Their souls exhaled with what they do not see;

Or, loth so to amuse

Faith's infirmity, they choose

Something which they may see and use;

For, though mind be the heaven, where love doth sit,

Beauty a convenient type may be to figure it.

Here more than in their books may lawyers find,

Both by what titles mistresses are ours,

And how prerogative these states devours,

Transferred from Love himself to womankind;

Who, though from heart and eyes,

They exact great subsidies,

Forsake him who on them relies;

And for the cause, honour or conscience give;

Chimeras vain as they or their prerogative.

Here statesmen—or of them, they which can read—

May of their occupation find the grounds;

Love, and their art, alike it deadly wounds,

If to consider what 'tis, one proceed.

In both they do excel,

Who the present govern well,

Whose weakness none doth, or dares, tell;

In this thy book, such will there something see,

As in the Bible some can find out alchemy.

Thus vent thy thoughts; abroad I'll study thee,

As he removes far off, that great heights takes;

How great love is, presence best trial makes,

But absence tries how long this love will be;

To take a latitude

Sun, or stars, are fitliest viewed

At their brightest, but to conclude

Of longitudes, what other way have we,

But to mark when and where the dark eclipses be?

J. Donne.

КНИГА МОЗГА

... From the table of my memory

I'll wipe away all trivial fond records,

All saws of books, all forms, all pressures past,

That youth and observation copied there;

And thy commandment all alone shall live

Within the book and volume of my brain.

W. Shakespeare. Hamlet.

ПОСТАВЩИК ЛЮБВИ

No greater grief than to remember days

Of joy, when misery is at hand. That kens

Thy learned instructor. Yet so eagerly

If thou art bent to know the primal root,

From whence our love gat being, I will do

As one, who weeps and tells his tale. One day,

For our delight we read of Lancelot,

How him love thralled. Alone we were, and no

Suspicion near us. Oft-times by that reading

Our eyes were drawn together, and the hue

Fled from our altered cheek. But at one point

Alone we fell. When of that smile we read,

The wishèd smile so rapturously kissed

By one so deep in love, then he, who ne'er

From me shall separate, at once my lips

All trembling kissed. The book and writer both

Were love's purveyors. In its leaves that day

We read no more.

Dante. Inferno.

ДВОЙНОЙ УРОК

Maiden of Padua, on thy lap

Thus lightly let the volume lie;

And as within some pictured map

Fair isles and waters we descry,

Trace out, with white and gliding finger,

Along the truth-illumined page,

Its golden lines and words that linger

In memory's cell, from youth to age.

The young Preceptor at thy side

Had pupil ne'er before so fair;

And though that scholar be thy guide,

He sits that fellow-learner there.

As every page unfolds its meaning,

As every rustling leaf turns o'er,

He finds, whilst o'er thy studies leaning,

Beauty where all was dull before.

Familiar is the book to him,

A record of heroic deed;

Yet deems he now his eyes were dim,

And thine have taught them first to read.

Now fades in him the scholar's glory;

For he would give the fame he sought,

With thee to read the simplest story,

And learn what sages never taught.

The precious wealth of countless books,

Lies stowed within his grasping mind;

Yet should he not peruse thy looks,

He now were more than Ignorance blind.

From many a language, old, enchanting,

Rare truths to nations he enrolls;

But one old language yet was wanting,

The one you teach him—tis the soul's.

Full long this lesson, Pupil fair!

All pupils else hath he forsook;

He draws still nearer to thy chair,

And bends yet closer o'er the book.

As time flies on, now fast, now fleeter,

More slowly is the page turned o'er;

The lesson seems to both the sweeter,

And more enchanting grows the lore.

The book now yields a tenderer theme;

The Master loses all his art,

The Pupil droops as in a dream,

And both are reading with one heart.

His eyes upraised a moment glisten

With hope, and joy, and fear profound;

While thine, oh, Maiden! do they listen?

They seem to hear his sigh's faint sound.

But hark! what sound indeed breaks through

The silence of that life-long hour!

Melodious tinklings, such as sue

For favour near a lady's bower.

Ah! Maid of Padua, music swelling

In tribute to thy radiant charms,

Now greets thee in thy father's dwelling,

To woo thee from a father's arms.

The suitor comes with song and lute,

Youth, riches, pleasures, round him wait;

Go bid him, Paduan Maid, be mute,

Thy lot is cast, he comes too late!

One lesson given, and one received,

The Book prevails, the Lute's denied;

With love thy inmost heart has heaved,

And thou shalt be a student's bride.

S. Laman Blanchard.

КУПИДОН И КНИГА СТИХОВ

Cadenus many things had writ:

Vanessa much esteemed his wit,

And called for his Poetic Works:

Meantime the boy in secret lurks;

And, while the book was in her hand,

The urchin from his private stand

Took aim, and shot with all his strength

A dart of such prodigious length,

It pierced the feeble volume through,

And deep transfixed her bosom too.

Some lines, more moving than the rest,

Stuck to the point that pierced her breast,

And, borne directly to her heart,

With pains unknown increased her smart.

J. Swift. Cadenus and Vanessa.

КНИГИ КАК ПРЕДСТАВИТЕЛИ

O! LET my books be then the eloquence

And dumb presagers of my speaking breast.

W. Shakespeare. Sonnet XXIII.

ЕГО КНИГЕ: О ЕГО ДАМЕ

Happy, ye leaves, when as those lily hands,

Which hold my life in their dead doing might,

Shall handle you, and hold in love's soft bands,

Like captives trembling at the victor's sight.

And happy lines on which, with starry light,

Those lamping eyes will deign sometimes to look,

And read the sorrows of my dying spright,

Written with tears in heart's close bleeding book.

And happy rhymes bathed in the sacred brook

Of Helicon, whence she derivèd is,

When ye behold that Angel's blessèd look,

My soul's long-lackèd food, my heaven's bliss.

Leaves, lines, and rhymes, seek her to please alone,

Whom if ye please, I care for other none.

E. Spenser. Amoretti.

ЛЕДИ ЛЮСИ, ГРАФИНЕ БЕДФОРД

And this fair course of knowledge whereunto

Your studies, learned Lady, are addressed,

Is the only certain way that you can go

Unto true glory, to true happiness:

All passages on earth besides, are so

Incumbered with such vain disturbances;

As still we lose our rest in seeking it,

Being but deluded with appearances;

And no key had you else that was so fit

To unlock that prison of your sex, as this;

To let you out of weakness, and admit

Your powers into the freedom of that bliss

That sets you there where you may oversee

This rolling world, and view it as it is;

And apprehend how the outsides do agree

With the inward being of the things we deem

And hold in our ill-cast accounts, to be

Of highest value and of best esteem;

Since all the good we have rests in the mind,

By whose proportions only we redeem

Our thoughts from out confusion, and do find

The measure of our selves, and of our powers.

And though books, madam, cannot make this mind,

Which we must bring apt to be set aright;

Yet do they rectify it in that kind,

And touch it so, as that it turns that way

Where judgement lies: and though we cannot find

The certain place of truth, yet do they stay

And entertain us near about the same;

And give the soul the best delight that may

Encheer it most, and most our spirits inflame

To thoughts of glory, and to worthy ends.

S. Daniel.

КНИГА ИЗ ПЛОТИ И КРОВИ

There's a lady for my humour!

A pretty book of flesh and blood, and well

Bound up, in a fair letter, too. Would I

Had her, with all the Errata.

First I would marry her, that's a verb material,

Then I would print her with an index

Expurgatorius; a table drawn

Of her court heresies; and when she's read,

Cum privilegio, who dares call her wanton?

J. Shirley. The Cardinal.

ЖЕНСКИЕ ГЛАЗА

From women's eyes this doctrine I derive:

They sparkle still the right Promethean fire;

They are the books, the arts, the academes,

That show, contain, and nourish all the world.

W. Shakespeare. Love's Labour's Lost.

My only books

Were woman's looks,—

And folly's all they've taught me.

T. Moore.

[Греч.: НАСТАВЛЕНИЕ САМОМУ СЕБЕ]

Back to thy books! The swift hours spent in vain

Are flown and gone:

Thou hast no charm to lure them, or regain

What loss hath won.

Up from thy sleep! The dream of idle love,

So frail and fair,

Hath vanished, and its golden wings above

Melt in mid air.

Stand not, nor gaze astonied at the skies,

Serenely cold:

They have no answer for thine eager eyes;

Thy tale is told.

Fool, in all folly cradled, swathed from sense,

To trust a toy;

To purchase from pronounced indifference

A shallow joy;

To leave thy studious native heights untrod

For that low soil,

Where momentary blossoms deck the sod;

To pant and toil

In hungry chasings of the painted fly,

That fluttered past—

Back to thy summits, where what cannot die

Survives the blast!

There, throned in solitary calm, forget

Who wrung thy heart:

Long hours and days of silent years may yet

Restore a part

Of that large heritage and realm sublime,

Which, love-elate,

Thou fain would'st barter for the fields that time

Makes desolate.

J. A. Symonds.

О НОВОЖЕНАТОМ СТУДЕНТЕ, КОТОРЫЙ ИГРАЛ В КОШКИ-МЫШКИ

A student, at his book so placed

That wealth he might have won,

From book to wife did flit in haste,

From wealth to woe to run.

Now, who hath played a feater cast,

Since juggling first begun?

In knitting of himself so fast,

Himself he hath undone.

Sir T. More (?)

БРАК И КНИГИ

Я с глубоким прискорбием узнал о нездоровье вашего сына: боюсь, у него слишком много ума для его тела, и он переполнен фантазией, что приводит его к этим приступам недомогания, исходящим от черного юмора меланхолии: более того, я заметил, что он слишком предан своим занятиям и уединению, особенно общению с мертвецами, я имею в виду книги: вы знаете, что все чрезмерное — вредно. Теперь, сэр, будь я достоин дать вам совет, я бы пожелал, чтобы он был удачно женат, и это, возможно, отучит его от этого книжного и задумчивого настроения. — Дж. Хауэлл. «Знакомые письма».

БРАК! МОИ ГОДЫ ЮНЫ

Marriage, uncle! alas! my years are young,

And fitter is my study and my books

Than wanton dalliance with a paramour.

W. Shakespeare. First Part of King Henry the Sixth.

ЛЮБОВЬ И БИБЛИОТЕКА

Не знаю, счастлив ли я, когда один; но в одном я уверен: я никогда не бываю долго даже в обществе той, которую люблю, без тоски по компании моей лампы и моей совершенно запутанной и переворошенной библиотеки. — Дж. Гордон, лорд Байрон.

ВСТРЕЧНОЕ ПРИТЯЖЕНИЕ

So have I known a hopeful youth

Sit down in quest of lore and truth,

With tomes sufficient to confound him,

Like Tohu Bohu, heaped around him,—

Mamurra stuck to Theophrastus,

And Galen tumbling o'er Bombastus.

When lo! while all that's learned and wise

Absorbs the boy, he lifts his eyes,

And through the window of his study

Beholds some damsel fair and ruddy,

With eyes, as brightly turned upon him as

The angel's were on Hieronymus.

Quick fly the folios, widely scattered,

Old Homer's laurelled brow is battered,

And Sappho, headlong sent, flies just in

The reverend eye of St. Augustin.

Raptured he quits each dozing sage,

Oh woman, for thy lovelier page:

Sweet book!—unlike the books of art,—

Whose errors are thy fairest part:

In whom the dear errata column

Is the best page in all the volume!

T. Moore. The Devil among the Scholars.

КОСМЕЛИИ

Несколько стихов, написанных в сентябре 1676 года при поднесении книги.

Go, humble gift, go to that matchless saint,

Of whom thou only wast a copy meant:

And all, that's read in thee, more richly find

Comprised in the fair volume of her mind;

That living system, where are fully writ

All those high morals, which in books we meet:

Easy, as in soft air, there writ they are,

Yet firm, as if in brass they graven were.

J. Oldham.

НА МОЛИТВЕННИК, ПОСЛАННЫЙ МИССИС М. Р.

Lo, here a little volume, but great book!

A nest of new-born sweets,

Whose native fires disdaining

To be thus folded, and complaining

Of these ignoble sheets,

Affect more comely bands,

Fair one, from thy kind hands,

And confidently look

To find the rest

Of a rich binding in your breast!

It is in one choice handful, heaven; and all

Heaven's royal host; encamped thus small

To prove that true, schools use to tell,

A thousand angels in one point can dwell.

It is love's great artillery,

Which here contracts itself, and comes to lie

Close couched in your white bosom; and from thence,

As from a snowy fortress of defence,

Against your ghostly foes to take your part,

And fortify the hold of your chaste heart.

It is an armoury of light;

Let constant use but keep it bright,

You'll find it yields

To holy hands and humble hearts

More swords and shields

Than sin hath snares, or hell hath darts.

Only be sure

The hands be pure

That hold these weapons, and the eyes

Those of turtles, chaste and true,

Wakeful, and wise;

Here is a friend shall fight for you;

Hold but this book before your heart,

Let prayer alone to play his part.

R. Crashaw.

НА «ХРАМ» ДЖОРДЖА ГЕРБЕРТА, ПОСЛАННЫЙ ДАМЕ

Know you, fair, on what you look?

Divinest love lies in this book:

Expecting fire from your fair eyes,

To kindle this his sacrifice.

When your hands untie these strings,

Think, you've an angel by the wings;

One that gladly would be nigh,

To wait upon each morning sigh;

To flutter in the balmy air

Of your well-perfumed prayer;

These white plumes of his he'll lend you,

Which every day to heaven will send you:

To take acquaintance of each sphere,

And all your smooth-faced kindred there.

And though Herbert's name do owe

These devotions, fairest, know

While I thus lay them on the shrine

Of your white hand, they are mine.

R. Crashaw.

ЕЛЕНЕ

Написано на первом листе «Христианского года» Кебла, подарок на день рождения.

My Helen, for its golden fraught

Of prayer and praise, of dream and thought,

Where Poesy finds fitting voice

For all who hope, fear, grieve, rejoice,

Long have I loved, and studied long,

The pious minstrel's varied song.

Whence is the volume dearer now?

There gleams a smile upon your brow,

Wherein, methinks, I read how well

You guess the reason, ere I tell,

Which makes to me the single rhymes

More prized, more conned, a hundred times.

Ere vanished quite the dread and doubt

Affection ne'er was born without,

Found we not here a magic key

Opening thy secret soul to me?

Found we not here a mystic sign

Interpreting thy heart to mine?

What sympathies up-springing fast

Through all the future, all the past,

In tenderest links began to bind

Spirit to spirit, mind to mind,

As we, together wandering o'er

The little volume's precious store,

Mused, with alternate smile and tear,

On the high themes awakened here

Of fervent hope, of calm belief,

Of cheering joy, of chastening grief,

The trials borne, the sins forgiven,

The task on earth, the meed in heaven.

My Own! oh surely from above

Was shed that confidence of love,

Which in such happy moments nurst

When soul with soul had converse first,

Now through the snares and storms of life

Blesses the husband and the wife!

W. M. Praed.

ПОСЛАНО СО СТИХАМИ

Little volume, warm with wishes,

Fear not brows that never frown!

After Byron's peppery dishes

Matho's mild skim-milk goes down.

Change she wants not, self-concentered,

She whom Attic graces please,

She whose Genius never entered

Literature's gin-palaces.

W. S. Landor.

ЖЕНЩИНА И КНИГИ

Слушайте, как они [книги] говорят сами за себя... «Нас изгоняют сердцем и рукой из обителей духовенства, отведенных нам по наследственному праву, в какой-то внутренней комнате которых у нас были наши мирные кельи: но, к их стыду, в эти нечестивые времена мы полностью изгнаны, чтобы терпеть позор вне дверей; наши места, более того, заняты гончими и ястребами, а иногда и двуногой тварью; женщиной, то есть, — чье сожительство раньше избегалось духовенством, от которой мы всегда учили наших учеников бежать, больше, чем от аспида и василиска; поэтому эта тварь, всегда ревнивая к нашим занятиям и во все времена неумолимая, выследив нас наконец в углу, защищенную лишь паутиной какого-то давно умершего паука, сдвигая лоб в морщины, высмеивает нас, оскорбляет нас язвительными речами, указывает на нас как на единственную лишнюю мебель, размещенную во всем доме; жалуется, что мы бесполезны для любых целей домашнего хозяйства, и рекомендует обменять нас немедленно на дорогие головные уборы, батист, шелк, дважды окрашенные пурпурные одежды, шерсть, лен и меха». — Р. де Бери. «Филобиблон».

ПРИЗРАК БЕТТИ БАРНС

Я увидел женскую фигуру в чепце, нагруднике и фартуке, с рукавами, закатанными до локтя, с мукосейкой в одной руке и соусником в другой. Я, конечно, решил, что это кухарка моего друга ходит во сне; и так как я знал, что он ценит Салли, которая могла подбросить блин лучше любой девушки в округе, я встал, чтобы безопасно проводить ее к двери. Но когда я приблизился к ней, она сказала: «Постой, сэр! Я не та, за кого вы меня принимаете»; слова, которые показались столь уместными к обстоятельствам, что я не придал бы им большого значения, если бы не тот необычайно полый звук, с которым они были произнесены. «Знай же, — сказала она теми же неземными акцентами, — что я дух Бетти Барнс». — «Которая повесилась из любви к кучеру дилижанса», — подумал я; «это очень подходящее дело!» — «Той несчастной Элизабет или Бетти Барнс, долгое время бывшей кухаркой у мистера Уорбертона, старательного коллекционера, но, ах! слишком небрежного хранителя крупнейшей коллекции древних пьес, когда-либо известных, — от большинства из которых остались только названия, чтобы радовать Пролегомены Шекспира Вариорум. Да, незнакомец, именно эти злополучные руки отправили на смазку и сожжение десятки маленьких кварто, которые, если бы они существовали сейчас, свели бы с ума весь Роксбургский клуб — именно эти несчастные собиратели и воры опаливали жирных птиц и вытирали грязные тарелки утраченными произведениями Бомонта и Флетчера, Мессинджера, Джонсона, Вебстера — что мне сказать? — даже самого Шекспира!» — Сэр В. Скотт. «Вступительное послание к «Приключениям Найджела»».

ДЕШЕВОЕ И ДОЛГОВЕЧНОЕ УДОВОЛЬСТВИЕ

Я до сих пор сохраняю и бережно лелею свою любовь к чтению. Если бы смены глаз можно было нанимать, как почтовых лошадей, я бы никогда не допустил никого, кроме молчаливых спутников: они доставляют постоянное разнообразие развлечений, которое является почти единственным приятным в наслаждении и безобидным в последствиях... Каждая женщина стремится воспитать свою дочь светской дамой, подготавливая ее к положению, в котором она никогда не появится: и в то же время делая ее непригодной для того уединения, к которому она предназначена. Знание, если у нее есть настоящий вкус к нему, не только сделает ее довольной, но и счастливой в нем. Никакое развлечение не является таким дешевым, как чтение, и никакое удовольствие не является таким долговечным. Ей не понадобятся новые моды, и она не будет сожалеть о потере дорогих развлечений или разнообразия компании, если ее может развлечь автор в ее кабинете... Дочь! дочь! не обзывайся; ты всегда оскорбляешь мои удовольствия, чего ни один смертный не потерпит. Мусор, хлам, печальное чтиво — вот названия, которые ты даешь моему любимому развлечению. Если бы я назвала белый посох палкой дерева, золотой ключ — позолоченной латунью, а знаки отличия прославленных орденов — цветными веревками, это могло бы быть философски верно, но было бы очень плохо принято. У всех нас есть свои игрушки; счастливы те, кто может довольствоваться теми, которые они могут получить: те часы проводятся самым мудрым образом, которые легче всего могут скрыть беды жизни и наименее продуктивны в плане плохих последствий. Я считаю свое время лучше потраченным на чтение приключений воображаемых людей, чем герцогини Мальборо, которая провела последние годы своей жизни, возясь со своим завещанием и придумывая схемы, как досадить одним и извлечь похвалу из других без всякой цели; вечно разочарованная и вечно раздраженная. Активные сцены в моем возрасте закончились. Я потакаю, со всем искусством, на которое способна, своему вкусу к чтению. Если бы я хотела ограничить его ценными книгами, они почти так же редки, как ценные люди. Я должна довольствоваться тем, что могу найти. По мере приближения ко второму детству я стараюсь войти в его удовольствия. Ваш младший сын, возможно, в этот самый момент скачет на кочерге с большим восторгом, совсем не сожалея, что она не золотая, и тем более не желая, чтобы она была арабским конем, с которым он не знал бы, как справиться; я читаю праздную сказку, не ожидая в ней остроумия или правды, и очень рада, что это не метафизика, чтобы сбить с толку мое суждение, или история, чтобы ввести в заблуждение мое мнение: он укрепляет свое здоровье упражнениями; я успокаиваю свои заботы забвением. Методы могут показаться низкими занятым людям; но если он улучшает свою силу, а я забываю свои немощи, мы оба достигаем весьма желаемых целей. — Леди Мэри Уортли Монтегю. Письма.

ПОЭТЫ

There, obedient to her praying, did I read aloud the poems

Made to Tuscan flutes, or instruments more various of our own;

Read the pastoral parts of Spenser—or the subtle interflowings

Found in Petrarch's sonnets—here's the book—the leaf is folded down!

Or at times a modern volume,—Wordsworth's solemn-thoughted idyl,

Howitt's ballad-verse, or Tennyson's enchanted reverie,—

Or from Browning some 'Pomegranate', which, if cut deep down the middle,

Shows a heart within blood-tinctured, of a veined humanity.

E. B. Browning. Lady Geraldine's Courtship.

МИР КНИГ

I sate on in my chamber green,

And lived my life, and thought my thoughts, and prayed

My prayers without the vicar; read my books,

Without considering whether they were fit

To do me good. Mark, there. We get no good

By being ungenerous, even to a book,

And calculating profits,—so much help

By so much reading. It is rather when

We gloriously forget ourselves and plunge

Soul-forward, headlong, into a book's profound,

Impassioned for its beauty and salt of truth—

'Tis then we get the right good from a book.

I read much. What my father taught before

From many a volume, Love re-emphasized

Upon the self-same pages: Theophrast

Grew tender with the memory of his eyes,

And Aelian made mine wet. The trick of Greek

And Latin, he had taught me, as he would

Have taught me wrestling or the game of fives

If such he had known,—most like a shipwrecked man

Who heaps his single platter with goats' cheese

And scarlet berries; or like any man

Who loves but one, and so gives all at once,

Because he has it, rather than because

He counts it worthy. Thus, my father gave;

And thus, as did the women formerly

By young Achilles, when they pinned the veil

Across the boy's audacious front, and swept

With tuneful laughs the silver-fretted rocks,

He wrapt his little daughter in his large

Man's doublet, careless did it fit or no....

I read books bad and good—some bad and good

At once (good aims not always make good books:

Well-tempered spades turn up ill-smelling soils

In digging vineyards even); books that prove

God's being so definitely, that man's doubt

Grows self-defined the other side the line,

Made atheist by suggestion; moral books,

Exasperating to licence; genial books,

Discounting from the human dignity;

And merry books, which set you weeping when

The sun shines,—aye, and melancholy books,

Which make you laugh that any one should weep

In this disjointed life for one wrong more.

The world of books is still the world, I write,

And both worlds have God's providence, thank God,

To keep and hearten.

E. B. Browning. Aurora Leigh.

КЛАССИЧЕСКОЕ ОБРАЗОВАНИЕ ЖЕНЩИН

Мы часто слышали, как люди, которые желают, как почти все здравомыслящие люди желают, чтобы женщины были высокообразованными, с восторгом говорят об английских леди шестнадцатого века и сетуют, что не могут найти ни одной современной девицы, напоминающей тех прекрасных учениц Ашама и Эйлмера, которые сравнивали за вышивкой стили Исократа и Лисия и которые, пока звучали рога и собаки были в полном лае, сидели в одиноком эркере, с глазами, прикованными к той бессмертной странице, которая рассказывает, как кротко и храбро первый великий мученик интеллектуальной свободы принял чашу из рук своего плачущего тюремщика. Но, конечно, эти жалобы имеют очень мало оснований. Мы ни в коем случае не хотим умалять достоинства леди шестнадцатого века или их занятий. Но мы полагаем, что те, кто превозносит их за счет женщин нашего времени, забывают одно очень очевидное и очень важное обстоятельство. Во времена Генриха VIII и Эдуарда VI человек, который не читал по-гречески и по-латыни, не мог читать ничего или почти ничего. Итальянский был единственным современным языком, который обладал чем-то, что можно было назвать литературой. Все ценные книги, существовавшие тогда на всех народных диалектах Европы, едва ли заполнили бы одну полку. В Англии еще не было пьес Шекспира и «Королевы фей», во Франции — «Опытов» Монтеня, в Испании — «Дон Кихота». Оглядывая хорошо обставленную библиотеку, сколько английских или французских книг мы можем найти, которые существовали, когда леди Джейн Грей и королева Елизавета получали свое образование? Чосер, Гауэр, Фруассар, Коммин, Рабле почти исчерпывают список. Поэтому было абсолютно необходимо, чтобы женщина была либо необразованной, либо классически образованной. — Лорд Маколей. «Лорд Бэкон».

ЧТЕНИЕ ДЕВОЧЕК

Читаются ли романы, поэзия или история, их следует выбирать не за то, что вне их, а за то, что в них. Случайное и рассеянное зло, которое может здесь и там преследовать или скрываться в сильной книге, никогда не причиняет вреда благородной девушке; но пустота автора угнетает ее, а его любезная глупость унижает ее. И если у нее есть доступ к хорошей библиотеке старых и классических книг, никакого выбора делать не нужно. Держите современный журнал и роман подальше от своей девочки: выпускайте ее в старую библиотеку в каждый дождливый день и оставьте ее в покое. Она найдет то, что для нее хорошо; вы не сможете: ибо есть именно эта разница между формированием характера девочки и мальчика — вы можете высечь мальчика в форму, как вы сделали бы это со скалой, или вбить его в нее, если он лучшего сорта, как вы сделали бы это с куском бронзы. Но вы не можете вбить девочку ни во что. Она растет, как цветок, — она завянет без солнца; она сгниет в своей оболочке, как нарцисс, если вы не дадите ей достаточно воздуха; она может упасть и испачкать свою голову в пыли, если вы оставите ее без помощи в некоторые моменты ее жизни; но вы не можете сковать ее; она должна принять свою собственную прекрасную форму и путь, если она вообще примет какой-либо, и в уме, как и в теле, должна всегда иметь

Her household motions light and free

And steps of virgin liberty.

Пусть она гуляет в библиотеке, говорю я, как вы делаете это с олененком в поле. Он знает плохие сорняки в двадцать раз лучше вас; и хорошие тоже, и будет есть некоторые горькие и колючие, полезные для него, о которых вы даже не подозревали, что они хороши. — Дж. Рёскин. «Сезам и лилии».

'Twere well with most, if books, that could engage

Their childhood, pleased them at a riper age.

W. Cowper. Tirocinium.

ПОЭЗИЯ И БЛАГОЧЕСТИЕ

Флавия покупает все книги остроумия и юмора и сделала дорогую коллекцию всех наших английских поэтов. Ибо, говорит она, нельзя иметь истинного вкуса к любому из них, не будучи очень хорошо знакомым со всеми ими.

Она иногда читает книгу благочестия, если она короткая, если ее очень хвалят за стиль и язык, и она знает, где ее одолжить. — У. Лоу. «Серьезный призыв к благочестивой и святой жизни».

БИБЛИОТЕКА ЛЕДИ

Non illa colo calathisve Minervae

Foemineas assueta manus.—Virg.

Несколько месяцев назад мой друг сэр Роджер, находясь в деревне, вложил письмо ко мне, адресованное некой леди, которую я здесь назову именем Леонора, и, поскольку оно содержало важные дела, попросил меня вручить его ей лично. Соответственно, я посетил ее светлость довольно рано утром, и ее горничная попросила меня пройти в библиотеку ее леди, пока та не будет готова принять меня. Сам звук «библиотека леди» вызвал у меня огромное любопытство увидеть ее; и, поскольку прошло некоторое время, прежде чем леди пришла ко мне, у меня была возможность перелистать множество ее книг, которые были расставлены в очень красивом порядке. В конце фолиантов (которые были изящно переплетены и позолочены) стояли большие фарфоровые вазы, поставленные одна над другой в очень благородном архитектурном стиле. Кварто были отделены от октаво стопкой сосудов меньшего размера, которые поднимались восхитительной пирамидой. Октаво были ограничены чайными чашками всех форм, цветов и размеров, которые были так расположены на деревянной раме, что выглядели как одна непрерывная колонна, украшенная тончайшими штрихами скульптуры и окрашенная в самое большое разнообразие красок. Та часть библиотеки, которая была предназначена для приема пьес, памфлетов и других разрозненных бумаг, была заключена в своего рода квадрат, состоящий из одной из самых красивых гротескных работ, которые я когда-либо видел, и состоящий из скарамушей, львов, обезьян, мандаринов, деревьев, ракушек и тысячи других странных фигур из фарфора. Посреди комнаты стоял маленький японский столик с пачкой позолоченной бумаги на нем, а на бумаге — серебряная табакерка, сделанная в форме маленькой книги. Я обнаружил, что на верхних полках было несколько других поддельных книг, которые были вырезаны из дерева и служили только для того, чтобы заполнить количество, как фаготы при сборе полка. Я был удивительно доволен таким смешанным видом мебели, который казался очень подходящим как для леди, так и для ученого, и сначала не знал, стоит ли мне вообразить себя в гроте или в библиотеке.

Заглянув в книги, я обнаружил, что было несколько таких, которые леди купила для собственного пользования, но что большинство из них были собраны вместе либо потому, что она слышала, как их хвалили, либо потому, что она видела их авторов. Среди нескольких, которые я изучил, я очень хорошо помню следующие:

«Вергилий» Огилби. «Ювенал» Драйдена. «Кассандра». «Клеопатра». «Астрея». Сочинения сэра Исаака Ньютона. «Великий Кир» с булавкой, воткнутой в одну из средних страниц. «Аркадия» Пембрука. «О человеческом разумении» Локка с бумажкой с пластырями внутри. Букварь. Словарь для объяснения трудных слов. «О смерти» Шерлока. «Пятнадцать утешений супружества». «Очерки» сэра Уильяма Темпла. «Поиск истины» отца Мальбранша, переведенный на английский язык. Книга романов. «Академия комплиментов». «Акушерство» Калпеппера. «Призвание леди». «Сказки в стихах» доктора Д'Юрфея: в красном кожаном переплете, с позолотой на корешке и загнутыми страницами в нескольких местах. Все классические авторы в дереве. Набор эльзевиров той же работы. «Клелия», которая открывалась сама собой на месте, описывающем двух любовников в беседке. «Хроника» Бейкера. «Совет дочери». «Новая Атлантида» с ключом к ней. «Христианский герой» мистера Стила. Молитвенник с флаконом венгерской воды рядом с ним. Речь доктора Сашеверелла. Суд над Филдингом. «Мораль» Сенеки. «Святая жизнь и смерть» Тейлора. «Инструкции для деревенских танцев» Ла Ферте.

Я составлял каталог в своей записной книжке этих и нескольких других авторов, когда вошла Леонора. — Дж. Аддисон. «Зритель», 37.

ЖЕНСКАЯ НУЖДА

За исключением некоторых профессиональных ученых, я часто замечал, что женщины в целом читают гораздо больше, чем мужчины; но из-за отсутствия плана, метода, фиксированной цели их чтение приносит мало пользы им самим или другим. — Э. Гиббон. Автобиография.

КНИГИ ДЛЯ БИБЛИОТЕКИ ЛЕДИ

Convivae prope dissentire videntur,

Poscentes vario multum diversa palato.

Quid dem? quid non dem?

Hor.

С тех пор как я попросил помощи в составлении каталога библиотеки леди, я получил много писем по этому поводу, о некоторых из которых я дам отчет. В первом классе я отмечу те, которые приходят ко мне от выдающихся книготорговцев, каждый из которых с уважением упоминает авторов, которых они напечатали, и, следовательно, заботится о своей собственной выгоде больше, чем о выгоде леди. Один говорит мне, что считает абсолютно необходимым для женщин иметь верные представления о праве и справедливости, и что поэтому они не могут прочитать лучшей книги, чем «Сельский судья» Далтона: другой считает, что они не могут обойтись без «Полного жокея». Третий, наблюдая любопытство и желание проникать в секреты, что, как он говорит мне, естественно для прекрасного пола, придерживается мнения, что эта женская склонность, если ее хорошо направить, могла бы очень сильно обернуться к их выгоде, и поэтому рекомендует мне «Мистера Мида об Откровениях». Четвертый утверждает как несомненную истину, что леди не может быть полностью образованной, если она не прочитала «Тайные договоры и переговоры маршала д'Эстрада». Мистер Джейкоб Тонсон-младший придерживается мнения, что «Словарь» Бейля мог бы быть очень полезен леди, чтобы сделать их общими учеными. Другой, чье имя я забыл, считает крайне уместным, чтобы каждая беременная женщина читала «Историю крещения младенцев» мистера Уолла: как другой очень настойчиво просит меня рекомендовать всем моим читательницам «Завершающий удар: будучи оправданием патриархальной схемы» и т. д.

Во втором классе я упомяну книги, которые рекомендуются мужьями, если я могу верить их авторам. Являются ли они настоящими мужьями или притворными, я не могу сказать, но книги, которые они рекомендуют, следующие. «Парафраз на историю Сусанны». «Правила соблюдения Великого поста». «Предотвращенное падение христианина». «Отвращение от театра». «Добродетели камфоры с указаниями по приготовлению камфорного чая». «Удовольствия сельской жизни». «Управление языком». Письмо из Чипсайда просит меня посоветовать всем молодым женам овладеть «Арифметикой» Уингейта и заканчивается постскриптумом, что он надеется, что я не забуду «Рецепты графини Кентской».

Я могу считать самих леди третьим классом среди этих моих корреспондентов и тайных советников. В письме от одной из них мне советуют поместить «Фарамонда» во главе моего каталога и, если я сочту нужным, отдать второе место «Кассандре». Кокетилла умоляет меня не думать о том, чтобы пригвоздить женщин к коленям с помощью молитвенников, или обжигать их лица книгами по домоводству. Флорелла хочет знать, есть ли книги, написанные против ханжей, и умоляет меня, если они есть, дать им место в моей библиотеке. Пьесы всех видов имеют своих защитников: «Все ради любви» упоминается более чем в пятнадцати письмах; «Софонисба», или «Низвержение Ганнибала», — в дюжине; «Невинный прелюбодей» также высоко одобряется; «Митридат, царь Понтийский» имеет много друзей; «Александр Великий» и «Аурангзеб» имеют такое же количество голосов; но «Феодосий», или «Сила любви», превосходит всех остальных. — Дж. Аддисон. «Зритель», 92.

ЛЕДИ, ОБСТАВЛЯЮЩЕЙ СВОЮ БИБЛИОТЕКУ В *** В УОРИКШИРЕ

When just proportion in each part,

And colours mixed with nicest art,

Conspire to show the grace and mien

Of Chloe or the Cyprian queen:

With elegance throughout refined,

That speaks the passions of the mind,

The glowing canvas will proclaim

A Raphael's or a Titian's name.

So when through every learnèd page

Each distant clime, each distant age

Display a rich variety

Of wisdom in epitome;

Such elegance and taste will tell

The hand that could select so well.

But when we all their beauties view,

United and improved by you,

We needs must own an emblem faint

To express those charms no art can paint.

Books must, with such correctness writ,

Refine another's taste and wit;

'Tis to your merit only due

That theirs can be refined by you.

R. Jago.

ЛИДИЯ ЛАНГИШ И БИБЛИОТЕКА ДЛЯ ЧТЕНИЯ

ЛЮСИ. Право, мэм, я обошла полгорода в поисках ее: не думаю, что в Бате есть хоть одна библиотека для чтения, в которой я не была.

ЛИДИЯ ЛАНГИШ. И вы не смогли достать «Награду за постоянство»?

ЛЮСИ. Нет, право, мэм.

ЛИДИЯ. А «Роковую связь»?

ЛЮСИ. Нет, право, мэм.

ЛИДИЯ. А «Ошибки сердца»?

ЛЮСИ. Мэм, как назло, мистер Булл сказал, что мисс Сьюки Сонтер только что забрала ее.

ЛИДИЯ. Ох-хо! — Вы спрашивали «Деликатное бедствие»?

ЛЮСИ. — Или «Мемуары леди Вудфорд»? Да, право, мэм. Я везде спрашивала о них; и могла бы принести их от мистера Фредерика, но леди Слаттерн Лаунджер, которая только что прислала их домой, так испачкала и загнула их, что их не подобало читать христианину.

ЛИДИЯ. Ох-хо! — Да, я всегда знаю, когда леди Слаттерн была передо мной. У нее очень наблюдательный большой палец; и я верю, что она лелеет свои ногти для удобства делать пометки на полях. — Ну, дитя, что ты мне принесла?

ЛЮСИ. О! вот, мэм.

[Taking books from under her cloak, and from her pockets.]

Это «Гордиев узел», а это «Перегрин Пикль». Вот «Слезы чувствительности» и «Хамфри Клинкер». Это «Мемуары леди высшего света, написанные ею самой», а здесь второй том «Сентиментального путешествия».

ЛИДИЯ. Ох-хо! — Что это за книги у зеркала?

ЛЮСИ. Большая — это только «Весь долг человека», где я прижимаю немного блондов, мэм.

... О Господи! мэм, они оба поднимаются по лестнице...

ЛИДИЯ. Сюда, моя дорогая Люси, спрячь эти книги. Быстро, быстро. Брось «Перегрина Пикля» под туалетный столик — закинь «Родерика Рэндома» в шкаф — положи «Невинного прелюбодея» в «Весь долг человека» — засунь «Лорда Эймворта» под диван — запихни «Овидия» за подушку — вот — положи «Человека чувства» в свой карман — так, так, теперь положи «Миссис Чапон» на видное место и оставь «Проповеди Фордайса» открытыми на столе.

ЛЮСИ. О, проклятье, мэм, парикмахер оторвал страницу до «Надлежащей гордости».

ЛИДИЯ. Ничего — открой на «Трезвости». Брось мне «Письма лорда Честерфилда». — Ну, теперь их черед.

[Mrs. Malaprop and Sir Anthony Absolute enter and after Lydia has

been ordered to her room—]

МИССИС МАЛАПРОП. Вот вам маленькая запутанная девка!

СЭР ЭНТОНИ. Нечего удивляться, мэм — все это естественное следствие обучения девочек чтению. Будь у меня тысяча дочерей, клянусь Небом! я бы скорее позволил обучить их черной магии, чем их алфавиту!

МИССИС МАЛАПРОП. Нет, нет, сэр Энтони, вы абсолютный мизантроп.

СЭР ЭНТОНИ. По пути сюда, миссис Малапроп, я заметил, как горничная вашей племянницы выходит из библиотеки для чтения! У нее было по книге в каждой руке — это были тома в полупереплете, с мраморными обложками! С того момента я догадался, насколько полной долга я увижу ее хозяйку!

МИССИС МАЛАПРОП. Это действительно гнусные места!

СЭР ЭНТОНИ. Мадам, библиотека для чтения в городе — это как вечнозеленое дерево дьявольского знания! Оно цветет круглый год! И будьте уверены, миссис Малапроп, что те, кто так любит трогать листья, в конце концов будут жаждать плодов. — Р. Б. Шеридан. «Соперники».

КНИГИ СТАРОГО ХОЛОСТЯКА

My books were changed; I now preferred the truth

To the light reading of unsettled youth;

Novels grew tedious, but by choice or chance,

I still had interest in the wild romance:

There is an age, we know, when tales of love

Form the sweet pabulum our hearts approve;

Then as we read we feel, and are indeed,

We judge, the heroic men of whom we read;

But in our after life these fancies fail,

We cannot be the heroes of the tale;

The parts that Cliffords, Mordaunts, Bevilles play

We cannot,—cannot be so smart and gay.

But all the mighty deeds and matchless powers

Of errant knights we never fancied ours,

And thus the prowess of each gifted knight

Must at all times create the same delight;

Lovelace a forward youth might hope to seem,

But Lancelot never,—that he could not dream;

Nothing reminds us in the magic page

Of old romance, of our declining age:

If once our fancy mighty dragons slew,

This is no more than fancy now can do;

But when the heroes of a novel come,

Conquered and conquering, to a drawing-room,

We no more feel the vanity that sees

Within ourselves what we admire in these,

And so we leave the modern tale, to fly

From realm to realm with Tristram or Sir Guy.

Not quite a Quixote, I could not suppose

That queens would call me to subdue their foes;

But, by a voluntary weakness swayed,

When fancy called, I willingly obeyed.

G. Crabbe. Tales of the Hall.

The state, whereon I studied,

Is like a good thing, being often read,

Grown feared and tedious.

W. Shakespeare. Measure for Measure.

ОКСФОРДСКИЙ УЧЕНЫЙ И ЕГО КНИГИ

A clerk ther was of Oxenford also

That un-to logik hadde long y-go.

As lene was his hors as is a rake,

And he was nat right fat, I undertake;

But loked holwe, and ther-to soberly.

Ful thredbar was his overest courtepy;

For he had geten him yet no benefyce,

Ne was so worldly for to have offyce.

For him was lever have at his beddes heed

Twenty bokes, clad in blak or reed,

Of Aristotle and his philosophye,

Than robes riche, or fithele, or gay sautrye.

But al be that he was a philosophre,

Yet hadde he but litel gold in cofre;

But al that he mighte of his freendes hente,

On bokes and on lerninge he it spente,

And bisily gan for the soules preye

Of hem that yaf him wher-with to scoleye.

Of studie took he most cure and most hede.

Noght o word spak he more than was nede,

And that was seyd in forme and reverence,

And short and quik, and ful of hy sentence.

Souninge in moral vertu was his speche,

And gladly wolde he lerne, and gladly teche.

G. Chaucer. The Canterbury Tales.

ГЛАВНЫЙ ДУРАК

I am the first fool of all the whole navy,

To keep the poop, the helm and eke the sail.

For this is my mind, this one pleasure have I:

Of books to have great plenty and aparayle.

I take no wisdom by them, nor yet avail

Nor them preceive not: and then I them despise.

Thus am I a fool and all that sew that guise.

That in this ship the chief place I govern,

By this wide sea with fools wandering,

The cause is plain and easy to discern;

Still am I busy books assembling,

For to have plenty it is a pleasant thing,

In my conceit, and to have them ay in hand,

But what they mean do I not understand.

But yet I have them in great reverence

And honour, saving them from filth and ordure,

By often brushing and much diligence,

Full goodly bound in pleasant coverture

Of damask, satin, or else of velvet pure:

I keep them sure, fearing lest they should be lost,

For in them is the cunning wherein I me boast.

But if it fortune that any learned men

Within my house fall to disputation,

I draw the curtain to show my books then,

That they of my cunning should make probation

I care not to fall in altercation:

And while they commune, my books I turn and wind

For all is in them, and nothing in my mind.

Tholomeus the rich caused, long agone,

Over all the world good books to be sought;

Done was his commandment anon.

These books he had and in his study brought

Which passed all earthly treasure as he thought,

But nevertheless he did him not apply

Unto their doctrine, but lived unhappily.

Lo in likewise of books I have store,

But few I read, and fewer understand;

I follow not their doctrine, nor their lore,

It is enough to bear a book in hand;

It were too much to be in such a band,

For to be bound to look within the book;

I am content on the fair covering to look.

Why should I study to hurt my wit thereby,

Or trouble my mind with study excessive?

Sith many are which study right busily

And yet thereby shall they never thrive:

The fruit of wisdom can they not contrive.

And many to study so much are inclined

That utterly they fall out of their mind.

Each is not lettered that now is made a lord,

Nor each a clerk that hath a benefice;

They are not all lawyers that pleas do record,

All that are promoted are not fully wise;

On such chance now fortune throws her dice,

That though one know but the Irish game

Yet would he have a gentleman's name.

So in likewise, I am in such case,

Though I naught can, I would be called wise;

Also I may set another in my place

Which may for me my books exercise;

Or else I shall ensue the common guise,

And say concedo to every argument,

Lest by much speech my Latin should be spent.

S. Brant. Shyp of Folys of the Worlde, 1509.

ПОСЛАНИЕ АЛЕКСАНДРА БАРКЛИ, ПЕРЕВОДЧИКА, ПРИЗЫВАЮЩЕГО ДУРАКОВ, ОДЕРЖИМЫХ ЭТИМ ПОРОКОМ, ИСПРАВИТЬ СВОЮ ГЛУПОСТЬ

Say worthy doctors and clerks curious:

What moveth you of books to have such number,

Since divers doctrines through ways contrarious

Doth man's mind dsitract and sore encumber;

Alas, blind men awake, out of your slumber,

And if ye will needs your books mutliply

With diligence endeavour you some to occupy.

A. Barclay.

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ХОРЬКИ

Дионисий насмехается над теми грамматиками, которые усердно трудятся, чтобы узнать страдания Улисса, и невежественны в своих собственных... Если наш ум не станет лучше, если наше суждение не станет здравее, я бы предпочел, чтобы мой ученик потратил свое время на игру в теннис; я уверен, его тело стало бы проворнее. Посмотрите только на одного из этих наших университетских людей или книжных ученых, возвращающихся из школы после того, как он провел там десять или двенадцать лет под присмотром педанта: кто так неспособен к любому делу? кто так непригоден для любой компании? кто так потерян, если выйдет в мир? все преимущество, которое вы обнаруживаете в нем, заключается в том, что его латынь и греческий сделали его более глупым, более тупым и более самонадеянным, чем до того, как он ушел из дома... Моя вульгарная перигорская речь очень приятно называет таких самодовольных мудрецов литературными хорьками, как если бы они хотели сказать — люди, пораженные литературой, которым (как гласит общая поговорка) буквы нанесли удар молотом. — Монтень.

ЛАКОМСТВА, РОЖДЕННЫЕ КНИГОЙ

Сэр, он не питался лакомствами, рожденными книгой; он не ел бумагу, так сказать; он не пил чернила: его интеллект не пополнен; он только животное, чувствительное только в более тупых частях. — У. Шекспир. «Бесплодные усилия любви».

АНТИКВАРИЙ

Он не любит никакой библиотеки, кроме той, где больше томов пауков, чем авторов, и смотрит с большим восхищением на античную работу паутины. Печатные книги он презирает как новинку этого последнего века; но над рукописью он корпит вечно, особенно если обложка вся изъедена молью, а пыль делает скобку между каждым слогом. Он отдал бы все книги в своем кабинете (которые все являются редкостями) за один из старых римских переплетов или шесть строк Туллия, написанных его собственной рукой. — Дж. Эрл. «Микрокосмография».

НЕВЕЖЕСТВЕННЫЙ КНИЖНЫЙ КОЛЛЕКЦИОНЕР

With what, O Codrus! is thy fancy smit?

The flower of learning, and the bloom of wit.

Thy gaudy shelves with crimson bindings glow,

And Epictetus is a perfect beau.

How fit for thee bound up in crimson too,

Gilt, and, like them, devoted to the view!

Thy books are furniture. Methinks 'tis hard

That Science should be purchased by the yard,

And T——n, turned upholsterer, send home

The gilded leather to fit up thy room.

If not to some peculiar end assigned,

Study's the specious trifling of the mind;

Or is at best a secondary aim,

A chase for sport alone, not game:

If so, sure they who the mere volume prize,

But love the thicket where the quarry lies.

On buying books Lorenzo long was bent;

But found at length that it reduced his rent.

His farms were flown; when lo! a sale comes on,

A choice collection! What is to be done?

He sells his last; for he the whole will buy;

Sells even his house, nay wants whereon to lie:

So high the generous ardour of the man

For Romans, Greeks, and Orientals ran.

When terms were drawn, and brought him by the clerk,

Lorenzo signed the bargain—with his mark.

Unlearned men of books assume the care,

As eunuchs are the guardians of the fair.

Not in his authors' liveries alone

Is Codrus' erudite ambition shown.

Editions various, at high prices bought,

Inform the world what Codrus would be thought;

And, to his cost, another must succeed,

To pay a sage, who says that he can read,

Who titles knows, and Indexes has seen;

But leaves to —— what lies between,

Of pompous books who shuns the proud expense,

And humbly is contented with the sense.

E. Young. The Love of Fame.

БИБЛИОМАНИЯ

What wild desires, what restless torments seize

The hapless man, who feels the book-disease,

If niggard Fortune cramp his generous mind,

And Prudence quench the spark by heaven assigned!

With wistful glance his aching eyes behold

The Princeps-copy, clad in blue and gold,

Where the tall Book-case, with partition thin,

Displays, yet guards, the tempting charms within:

So great Facardin viewed, as sages tell,

Fair Crystalline immured in lucid cell.

Not thus the few, by happier fortune graced,

And blessed, like you, with talents, wealth, and taste,

Who gather nobly, with judicious hand,

The Muse's treasures from each lettered strand.

For you the Monk illumed his pictured page,

For you the press defies the spoils of age;

Faustus for you infernal tortures bore,

For you Erasmus starved on Adria's shore.

The Folio-Aldus loads your happy shelves,

And dapper Elzevirs, like fairy elves,

Show their light forms amidst the well-gilt Twelves,

In slender type the Giolitos shine,

And bold Bodoni stamps his Roman line.

For you the Louvre opes its regal doors,

And either Didot lends his brilliant stores:

With faultless types, and costly sculptures bright,

Ibarra's Quixote charms your ravished sight:

Laborde in splendid tablets shall explain

Thy beauties, glorious though unhappy Spain!

O hallowed name, the theme of future years,

Embalmed in Patriot-blood, and England's tears,

Be thine fresh honours from the tuneful tongue,

By Isis' stream which mourning Zion sung!

But devious oft from every classic Muse,

The keen Collector meaner paths will choose:

And first the margin's breadth his soul employs,

Pure, snowy, broad, the type of nobler joys.

In vain might Homer roll the tide of song,

Or Horace smile, or Tully charm the throng;

If crossed by Pallas' ire, the trenchant blade

Or too oblique, or near, the edge invade,

The Bibliomane exclaims, with haggard eye,

'No margin!' turns in haste, and scorns to buy.

He turns where Pybus rears his Atlas-head,

Or Madoc's mass conceals its veins of lead.

The glossy lines in polished order stand,

While the vast margin spreads on either hand,

Like Russian wastes, that edge the frozen deep,

Chill with pale glare, and lull to mortal sleep.

Or English books, neglected and forgot,

Excite his wish in many a dusty lot:

Whatever trash Midwinter gave to-day,

Or Harper's rhyming sons, in paper gray,

At every auction, bent on fresh supplies,

He cons his Catalogue with anxious eyes:

Where'er the slim italics mark the page,

Curious and rare his ardent mind engage.

Unlike the swans, in Tuscan song displayed,

He hovers eager o'er oblivion's shade.

To snatch obscurest names from endless night,

And give Cokain or Fletcher back to light.

In red morocco dressed he loves to boast

The bloody murder, or the yelling ghost;

Or dismal ballads, sung to crowds of old,

Now cheaply bought for thrice their weight in gold.

Yet to the unhonoured dead be Satire just;

Some flowers 'smell sweet and blossom in their dust'.

'Tis thus even Shirley boasts a golden line,

And Lovelace strikes, by fits, a note divine.

The unequal gleams like midnight-lightnings play,

And deepened gloom succeeds, in place of day.

But human bliss still meets some envious storm;

He droops to view his Paynter's mangled form:

Presumptuous grief, while pensive Taste repines

O'er the frail relics of her Attic shrines!

O for that power, for which magicians vie,

To look through earth, and secret hoards descry!

I'd spurn such gems as Marinel beheld,

And all the wealth Aladdin's cavern held,

Might I divine in what mysterious gloom

The rolls of sacred bards have found their tomb:

Beneath what mouldering tower, or waste champaign,

Is hid Menander, sweetest of the train:

Where rests Antimachus' forgotten lyre,

Where gentle Sappho's still seductive fire;

Or he, whom chief the laughing Muses own,

Yet skilled with softest accents to bemoan

Sweet Philomel in strains so like her own.

The menial train has proved the scourge of wit,

Even Omar burnt less Science than the spit.

Earthquakes and wars remit their deadly rage,

But every feast demands some fated page.

Ye Towers of Julius, ye alone remain

Of all the piles that saw our nation's stain,

When Harry's sway oppressed the groaning realm,

And Lust and Rapine seized the wavering helm.

Then ruffian-hands defaced the sacred fanes,

Their saintly statues and their storied panes;

Then from the chest, with ancient art embossed,

The penman's pious scrolls were rudely tossed;

Then richest manuscripts, profusely spread,