Что бы ни думали об этой теории, стоит процитировать следующий отрывок из первого издания «Тщеславия догматизирования» Гленвила. История в нем была исключена из последующих изданий как слишком романтическая для вкуса того времени: «То, что один человек может быть способен связать мысли другого и определить их к их конкретным объектам, будет отнесено к первому разряду невозможностей; однако силой развитого воображения это вполне может быть осуществлено; и история изобилует примерами. Я побеспокою читателя лишь одним, и руки, от которых я его получил, дают мне уверенность в его истинности.
«Совсем недавно в Оксфордском университете был юноша, который, обладая весьма одаренными и живыми способностями, но не имея поддержки для продвижения, был вынужден из-за своей бедности оставить там учебу и отправиться в широкий мир на поиски средств к существованию. Теперь, когда его нужды росли с каждым днем, а помощи друзей, чтобы облегчить его положение, не было, он был вынужден в конце концов примкнуть к компании бродячих цыган, которых случайно встретил, и следовать их ремеслу ради пропитания. Среди этих экстравагантных людей, благодаря вкрадчивой тонкости своего поведения, он быстро завоевал такую любовь и уважение, что они открыли ему свою тайну; в практике которой, благодаря живости своего ума и способностей, он вскоре стал настолько хорошим специалистом, что смог превзойти своих наставников. После того как он довольно долго упражнялся в этом ремесле, мимо проезжала пара ученых, которые раньше были с ним знакомы. Ученые быстро приметили своего старого друга среди цыган, и их изумление при виде его в таком обществе едва не выдало его; но знаком он предотвратил их признание перед этой шайкой и, отведя одного из них в сторону, попросил его с другом отправиться в трактир недалеко оттуда, пообещав прийти к ним. Они соответственно отправились туда, и он последовал за ними; после первых приветствий его друзья поинтересовались, как он пришел к такой странной жизни и примкнул к такой мошеннической, нищенской компании. Ученый-цыган, рассказав им о необходимости, которая толкнула его на такой образ жизни, сказал им, что люди, с которыми он ходил, не были такими самозванцами, как их считали, но что у них есть своего рода традиционное знание, и они могут творить чудеса силой воображения, и что он сам многому научился из их искусства и усовершенствовал его дальше, чем они сами могли; и, чтобы доказать истинность того, что он им рассказал, он сказал, что перейдет в другую комнату, оставив их беседовать вместе, а по возвращении расскажет им суть того, о чем они говорили; что он и выполнил, дав им полный отчет о том, что произошло между ними в его отсутствие. Ученые, пораженные столь неожиданным открытием, настоятельно просили его разгадать тайну. В чем он дал им удовлетворение, сказав, что то, что он сделал, было силой воображения, его фантазия связывала их; и что он сам диктовал им беседу, которую они вели, пока он был вдали от них; что существуют законные способы поднять воображение до такой степени, чтобы связать чужое; и что, когда он постигнет весь секрет, о некоторых частях которого он сказал, что еще не знает, он намерен оставить их компанию и дать миру отчет о том, что он узнал.
«Теперь, что эта странная сила воображения не является невозможностью, свидетельствуют удивительные признаки плода, вызванные воображением матери, что является немаловажным пунктом. Симпатии смеха и зевания вместе сводятся к этому принципу; и я не вижу, почему фантазия одного человека не может определять мышление другого, правильно квалифицированного, так же легко, как и его телесное движение. Это влияние кажется мне не более неразумным, чем влияние одной струны лютни на другую, когда удар по ней вызывает пропорциональное движение в сочувствующем консорт-инструменте, который находится на расстоянии от нее и не затронут ощутимо. Теперь, если это понятие строго проверяемо, оно даст нам хорошее объяснение того, как ангелы внедряют мысли в наш разум и знают наши размышления; и здесь мы можем увидеть источник некоторых видов очарования. Если мы предубеждены против этого предположения, потому что не можем постичь способ столь странной операции, мы действительно не получим никакой помощи от общей философии; но все же гипотеза о мировой душе, недавно возрожденная тем несравненным платоником и картезианцем, д-ром Г. Мором, изящно выручит нас; или, если кто-то предпочел бы механическое объяснение, я думаю, оно может быть, вероятно, выведено каким-то таким образом: Воображение — это внутреннее чувство; для чувства требуется движение определенных нитей мозга, и, следовательно, в воображении происходит то же самое; они различаются только тем, что движение одного происходит непосредственно от внешних объектов, а другого имеет свое непосредственное начало внутри нас. Теперь, когда какая-либо часть мозга сильно взволнована, та, что находится рядом и наиболее способна воспринять двигательный отпечаток, должна подобным образом быть приведена в движение. Теперь мы не можем представить ничего более способного к движению, чем жидкая материя, которая рассеяна среди всех тел и соприкасается с ними. Итак, взволнованные части мозга, порождая движение в ближайшем эфире, распространяются через жидкую среду, как мы видим движение, вызванное камнем, брошенным в воду. Теперь, когда таким образом движущаяся материя встречает что-то похожее на то, от чего она получила свой первичный отпечаток, она будет пропорционально двигать его, как это бывает в музыкальных струнах, настроенных в унисон; и таким образом движение, передаваемое от мозга одного человека к фантазии другого, принимается там от инструмента передачи, тонкой материи, и те же самые виды струн приходят в движение, и почти так же, как у первого воображающего, душа пробуждается к тем же самым представлениям, что и те, которые их вызвали. Я не претендую на какую-либо точность или непогрешимость в этом объяснении, предвидя многие сомнения, которые должны быть устранены, чтобы сделать его совершенным. Это лишь намек на возможность механического решения феномена, хотя, весьма вероятно, может потребоваться много других обстоятельств, чтобы полностью его обосновать».
Существует множество записей о чудесах, совершаемых воображением, когда под влиянием желания или страха, или даже простого ожидания внимание концентрируется на определенном месте или определенном наборе обстоятельств; но об условиях и природе этой операции почти ничего не известно. Похоже, что в каждом акте воображения есть тенденция создавать то, что оно задумывает, хотя лишь в редких случаях наступают какие-либо ощутимые результаты. Различные случаи выздоровления от тяжелейших болезней, некоторые из которых включали остановку активного органического поражения, зафиксированы как вызванные сильным впечатлением, произведенным на воображение средством, которое предполагалось, но никогда не применялось на самом деле. Действие воображаемой симпатии еще более поразительно. Д-р Тьюк рассказывает следующее о хорошо знакомой ему даме: «Однажды она проходила мимо общественного учреждения и заметила ребенка, к которому была особенно неравнодушна, выходящего через железные ворота. Она увидела, что он отпустил ворота после того, как открыл их, и что они, вероятно, закроются на нем, и решила, что они сделают это с такой силой, что раздробят ему лодыжку; однако этого не произошло. «Было невозможно, — говорит она, — словом или действием быть достаточно быстрой, чтобы предотвратить предполагаемую чрезвычайную ситуацию; и, по правде говоря, я обнаружила, что не могу пошевелиться, ибо такая сильная боль возникла в моей лодыжке, соответствующая той, которую, как я думала, мальчик должен был повредить, что я могла только положить на нее руку, чтобы уменьшить ее крайнюю болезненность. Я уверена, что не двигалась так, чтобы растянуть или вывихнуть ее. Дорога домой — расстояние около четверти мили — была очень трудной, и, снимая чулок, я обнаружила круг вокруг лодыжки, как будто он был окрашен соком красной смородины, с большим пятном того же цвета на внешней стороне. К утру вся стопа воспалилась, и я была прикована к постели на много недель». В другом случае, на который ссылается д-р Тьюк, «дама чрезвычайно чувствительной и впечатлительной натуры однажды, когда джентльмен посетил ее дом, испытала очень неприятное ощущение, пока он присутствовал, и она заметила пятно или язву на его щеке. Через два дня подобное пятно или язва появилась на ее щеке, в точности в том же месте и с теми же характеристиками».
Я не имею претензий к д-ру Тьюку за распространение этого же принципа симпатического внимания на случай стигматизации, когда он говорит о св. Франциске, поглощенном пламенным осознанием Страстей Христовых: «Столь четко определенная идея, столь пламенная вера, усиливающая ее действие, были достаточны, чтобы отразить ее в его теле».
Я не могу не думать, что Отцы признавали творческую силу воображения, когда они так яростно осуждали маскарад в звериных шкурах на январские календы. «Разве не все это ложно и безумно, когда созданные Богом люди превращаются в скот, или диких зверей, или чудовищ?» Многочисленные рассказы об оборотнях, как в классические, так и в средневековые времена, указывают в том же направлении; и мистер Бэринг-Гулд приводит веские доводы в пользу того, что этимология ярости «берсерков» у норманнов обозначает ее как результат их медвежьих шкур.
Прямое действие воображения на внешние объекты, приписываемое Авиценне (Muratori della Fantasia, стр. 268), — это, конечно, нечто большее. Сообщается, что арабский философ сказал, что «сильным действием фантазии можно убить верблюда». В то же время, отпечаток на плоде не только эмоции страха или желания матери, но и объекта или повода для них, по-видимому, подразумевает некоторое действие ab extra, так же как и случаи симпатического ушиба, упомянутые выше.
То, что обычные акты воображения, при всей их воздушной и неуловимой игре, оставляют после себя самые важные результаты, формируя, так сказать, саму форму и меру всей нашей жизни, является предметом постоянного опыта. Вот почему воздушные замки часто обходятся так дорого, не говоря уже об опасности того, что, хотя мы построили их сами, мы можем обнаружить, что они населены призраками.
Я вполне готов признать то, что немцы назвали ночной стороной природы — то есть различные рудиментарные способности делать многие вещи кажущегося чудесного характера, которые, весьма вероятно, часто сотрудничают в производстве спиритических феноменов и при особых органических условиях, без какого-либо духовного влияния, могут быть приведены в значительно развитое действие. Более того, поскольку именно в исследовании этих естественных основ магии наука преуспеет, насколько она вообще преуспеет, вполне справедливо, что она должна распространяться на них. Моя жалоба заключается в том, что современная попытка свести спиритизм к психической силе включает в себя неадекватный анализ представленных фактов; и у спиритуалистов, безусловно, есть основания жаловаться на prima facie неискренность маневра, который в отношении одних и тех же феноменов начинался с: «Это не естественно, следовательно, это, безусловно, неправда», а заканчивается: «Это правда, следовательно, это, безусловно, естественно».
Как бы научный ум того времени ни не любил сверхъестественную точку зрения, все же может быть, что, видя, что «абсолютный и насмешливый скептицизм» больше не рассматривается как единственная научная позиция, некоторое изучение взглядов, которых придерживаются католические писатели по этому вопросу, может оказаться небезынтересным. Многие из самых проницательных среди них веками уделяли большое внимание феноменам мистицизма, хотя в основном были заняты рассмотрением их моральных и аскетических аспектов. Прежде чем оставить эту вторую гипотезу, я предлагаю собрать вместе такие отрывки из схоластов, которые, по-видимому, делают наибольшие допущения в сторону психической силы. Хотя я думаю, что есть достаточные указания на то, что схоласты в целом признают психическую силу как естественную основу и сопутствующую причину во многих феноменах как божественного, так и дьявольского мистицизма, следует признать, что отрывки, подробно останавливающиеся на этом пункте, имеют по крайней мере достоинство редкости.
Гёррес учил, вполне разумно, как я полагаю, в своей «Мистике», что существует физическая основа для огромной массы чудес, совершаемых Всемогущим Богом в своих святых и через них; то есть, что они, как правило, не предполагают создания совершенно новой силы, а являются скорее результатом божественного возбуждения силы, уже существующей в зародыше. Конечно, Тот, Кто «из камней сих может воздвигнуть детей Аврааму», подчиняет Себя законам, которые Он создал, лишь в той мере, в какой Ему угодно это делать; и схоласты были правы в своем настаивании на том, что они называли «послушной» силой вещей — то есть их присущей способностью стать чем угодно в руках их Творца. Конечно, также часто невозможно установить в данном случае, использует ли Бог тот altum dominium, которым Он обладает как Творец, или, с другой стороны, просто развивает ранее существовавшие силы. Все склоняет нас к убеждению, что вся природа, и особенно человеческая душа, полна рудиментарных сил, которые могут быть развиты: 1) специальным, непосредственным действием Творца; 2) духовными влияниями, добрыми и злыми; 3) некоторыми ненормальными условиями телесного организма. Я полагаю, что эти рудиментарные силы образуют общую естественную основу для огромной массы как божественных, так и дьявольских чудес, и что иногда они могут достигать значительной степени развития без какого-либо специального влияния, божественного или дьявольского. Существование такой общей основы, по-видимому, подразумевается тем фактом, что дьявол был способен успешно и реально подражать, как в случае с магами фараона, столь многим божественным чудесам; ибо мы знаем, что он может самое большее развивать то, что уже существует, не имея ни малейшей силы создать то, чего нет. Мы не можем представить, чтобы Бог когда-либо создавал там, где Он мог бы развивать, согласно схоластическому принципу, который сэр Уильям Гамильтон перевел в Закон бережливости: Deus non abundat in superfluis. Чтобы взять конкретный пример, Гёррес утверждает, что аскетический и мистический процесс, который проходит ум святого путем абстрагирования от земных вещей и привычки к небесному созерцанию, действительно сотрудничает в феномене, столь обычном в экстазе, левитации. В этом случае святому скорее помогал бы Бог, воздействуя на его тело через его душу, чтобы подняться в воздух, чем, собственно говоря, поднимал бы его. Эта левитация достаточно обычна в наиболее хорошо подтвержденных случаях дьявольского одержания; и если она не встречается в случаях, предположительно естественных, то, по крайней мере, совершенно ненормальная легкость и ловкость нередко встречаются в некоторых движениях сомнамбулизма. Мы находим пример этого в следующем повествовании, взятом из редкого трактата бенедиктинского аббата Тритемия (XV век), озаглавленного Curiositas Regia (стр. 29): «Пусть кто-нибудь, кто ничего не знает о природе, скажет мне, может ли удельный вес тела быть облегчен действием ума. Я, при поддержке двух свидетелей, расскажу то, что сам испытал, будучи мальчиком в школе. Однажды ночью мы спали вчетвером на одной кровати; мой товарищ встал с постели, такой же спящий, как и всегда, луна в свою пятнадцатую ночь светила на нас, и бродил по всему дому, как будто он бодрствовал, с закрытыми глазами. Он лазил по стенам ловчее белки. Он второй и третий раз забирался на кровать и топтал всех нас ногами; но мы не чувствовали его веса больше, чем если бы он был маленькой мышкой. Где бы ни оказывалось его спящее тело, все запоры дверей сами собой отпирались. С необычайной быстротой он добрался до верха дома и, по-воробьиному, прильнул к крыше. Я рассказываю то, что видел, а не то, что слышал в пустых разговорах. Это, по-видимому, действие не тела, а духа, который свободно использует свою врожденную силу, так сказать, когда телесные чувства связаны, а он бродит вне обители тела... Мы не предполагаем, что это покажется удивительным мудрым, которые имеют истинное представление о силе и благородстве человеческого ума, который в некоторых отношениях считается равным ангелам, будучи отделенным от них лишь вмешательством тела».
После упоминания чудес, совершаемых, во-первых, призыванием веры, во-вторых, святостью, которая повелевает служением ангелов, в-третьих, помощью демонов через явный или неявный договор, он продолжает: «Некоторые люди добавляют к этим трем способам четвертый, говоря, что ум или дух самого человека может естественно творить свои чудеса, при условии только, что он знает, как отстраниться от случайного, внутрь себя, выше упражнения чувств, в единство. Те, кто может достичь этого, берутся творить чудеса, предсказывать будущее, открывать тайны сердец людей, рассеивать болезни и внезапно менять советы людей». Тритемий готов признать, что некая подобная сила существует, отрицая при этом, что она может достичь какого-либо совершенного упражнения без некоторой внешней помощи со стороны добрых или злых духов. Он дает то же объяснение, что и Гёррес, относительно экстатического volatus, а именно, что сила Бога сотрудничает с энергией души святого.
Вильгельм Овернский, епископ Парижский, в начале XIII века признает реальность нескольких феноменов спиритизма и указывает на естественную основу. Так, говоря о зеркалах, на которые маги заставляют смотреть своих пациентов, он говорит, что в стекле не видно никаких изображений, но что происходит «изгибание края ума внутрь себя — его ума, говорю я, кто смотрит на такой инструмент; ибо его яркость запрещает зрению ума выходить наружу и направлять себя, и отбрасывает его назад и отражает таким образом, что он не может не смотреть внутрь себя». Внутри ума, говорит он, можно прочесть всякого рода чудеса, ибо в нем пребывает свет, «с которым наши души в отношении своих благородных сил наиболее тесно соединены; и один из мудрейших христиан говорит, что «этот свет есть Творец, всегда благословенный», подразумевая этими словами, что между нашими умами и внутренним светом, который есть Бог, нет посредника, согласно слову пророка, который, обращаясь к Творцу, говорит: «Запечатлен на нас свет лица Твоего, о Господи»; то есть Твое светлое лицо, которое есть не что иное, как Ты Сам». Признавая, что этот свет «запечатлен» и что его лучи лишь прорываются, как вспышки молнии в темную ночь, и признаваясь, что он давно излечился от того заблуждения своей юности, понятия, что очищение и абстракция, необходимые для такого внутреннего видения, могут быть выгодно достигнуты без «благодати Творца», он все же утверждает, что этот свет до определенной точки сообщается согласно естественному закону, аналогичному, по-видимому, закону вливания жизни. Он считает, что меланхолический темперамент благоприятствует этой абстракции, и настаивает на том, что меланхоличные безумцы в силу своей абстракции действительно получают истинные облучения этого божественного света, хотя и бесконечно фрагментарные (particulatas et obtruncatas), «почему естественно они начинают рассуждать как пророки о божественных вещах, однако не продолжают так говорить, кроме как на короткое время, но впадают в слова привычного безумия». Он приписывает этот рецидив их разбитому состоянию и избытку меланхолических паров, которые подавляют их.