«Католический мир, том 22 (октябрь 1875 – март 1876)»

— А как насчет Понсонби Энвилла? Он заходил в последнее время?

— Нет; он заходил дважды, но папа и я были вне дома.

— Бедняга! Тем лучше для него! Но у него не хватит ума держаться подальше от беды; он скоро снова возьмется за старое.

Франселин весело рассмеялась — она была в настроении насладиться абсурдностью шутки — и пошла переодеваться; ибо Анжелика заглянула сказать, что обед готов.

Дела в поместье быстро вошли в прежнюю колею. Каждый день была череда утренних визитов, приятные дружеские обеды и несколько мужчин, приезжавших посменно на охоту. Сэр Саймон настаивал, чтобы господин де ла Бурбоне часто присоединялся к ним и приводил Франселин; он создал прецедент и не собирался от него отказываться. Франселин, в целом, была рада этому оживлению; она была полна решимости использовать все, что могло помочь ее благим намерениям; и необходимость казаться довольной вскоре привела к тому, что она стала такой на самом деле. После тишины ее маленькой домашней жизни, наполненной беспокойными голосами, слышимыми только ей, веселое оживление в поместье было кстати. Было также приятно чувствовать себя объектом восхищенного внимания со стороны множества приятных джентльменов, видеть, как ей уступают и балуют ее, словно она была маленькой королевой среди них всех. Сэр Саймон был более снисходителен, чем когда-либо, и баловал ее в свое удовольствие. Отец Хенвик, который был в курсе происходящего, не мог заставить себя противиться тому, что казалось невинным отвлечением ее мыслей.

Поэтому совсем не радостным перерывом стало утро, когда леди Энвилл приехала в сопровождении сэра Саймона, чтобы объявить о своем намерении забрать подругу на следующий день в Ридал. Франселин отбивалась, пока могла, но сэр Саймон высмеял ее оправдания о том, что она не хочет оставлять отца, и так далее; он теперь здесь, чтобы присматривать за ним, и она должна ехать. И она поехала. С Ридалом у нее были связаны ужасные ассоциации, и она содрогалась при мысли о поездке туда, как будто ей предстояло вновь посетить место какой-то ужасной трагедии. Она также боялась оставлять отца. В последнее время они были связаны в своей повседневной жизни больше, чем когда-либо; она уговорила его принять ее услуги в качестве секретаря-переписчика, и он так быстро привык к ним, что наверняка будет сильно скучать по ней во время работы.

К тому же в обитателях Ридала не было ничего, что могло бы компенсировать ей эту жертву; они были совсем не интересны. Все то же добродушное сюсюканье леди Энвилл, словно она была котенком или ребенком. Она точно знала, каким будет разговор — сплетни о местных пустяках, о семье, особенно о Понсе, его сапогах, его эксцентричностях, его любимых блюдах, его проделках в полку; старая мелодия, сыгранная снова и снова на одной и той же струне. Что касается самого Понса, Франселин уже знала этого крупного гусара наизусть; он будет стараться изо всех сил быть интересным, а выйдет лишь неловким и банальным. Ничто в Ридале, по сути, не поднималось выше мертвого уровня Даллертона.

Вдовствующая леди пригласила несколько молодых людей на танцы, в которых Франселин пришлось принять участие, что она и сделала без всякого отвращения. Танцы вернули определенные воспоминания, которые пронзали ее, как стальные клинки; но ее сердце было защищено от этих ударов, и она бросила им вызов. Лорд Роксхэм был приглашен и вел себя сердечно и дружелюбно, но не более того. Он сказал, что его вызвали в Лондон вскоре после их последней встречи, иначе он воспользовался бы разрешением господина де ла Бурбоне зайти в «Лилии»; он надеялся, что это разрешение все еще в силе.

— О! Да; обязательно приходите. Я буду очень рада вас видеть, — был откровенный и непринужденный ответ.

Леди Энвилл тем временем чувствовала себя несколько обиженной поведением лорда Роксхэма. Ее маленький план поначалу шел так гладко, что она не могла понять, почему он внезапно рухнул на своем процветающем пути и остановился. Во всяком случае, она даст ему еще один шанс. Молодой законодатель, казалось, не спешил им воспользоваться. Он потанцевал пару раз с Франселин и один раз с двумя другими девушками, а затем переключился на вист с ректором Ридала и его женой, оставив Франселин на попечение мистера Чарльтона и Понса, которые узурпировали ее между собой. Последний оказывал молодой француженке столь неравную долю любезности хозяина, что его мать сочла необходимым объяснить другим молодым леди, что мадемуазель де ла Бурбоне — иностранка; поэтому Понс, будучи таким добродушным, оказывает ей особое внимание. И он, безусловно, оказывал — не только в тот раз, но и все время, пока она оставалась. Он постоянно кружил вокруг нее, как огромная заслоняющая птица, чьи крылья всегда мешали ее движениям. Он спотыкался о подставки для ног, пытаясь подставить их под ее ноги; но потом он всегда был так благодарен, что это он, а не она, чуть не перевернулся! Он пролил несколько чашек чая, подавая их ей, и был почти переполнен благодарностью, когда увидел, что содержимое досталось ковру, а ее красивое муслиновое платье в безопасности! Он держал зонтик открытым над ней, потому что было очень похоже на дождь; и было таким счастьем испортить только ее капор и сделать дыру в вуали, когда он мог так легко вонзить острие ей в глаз. Понс, как и многие более мудрые люди, находил бесконечное удовлетворение в созерцании ошибок, которые он мог совершить, но не совершил. И все же, при всей его мальчишеской неловкости, Франселин начинала очень привязываться к нему. Он был таким искренне добрым и лишенным налета самомнения; а еще было неоспоримое удовольствие в ощущении того, что о тебе заботятся, думают и оберегают; и все это делалось в наивной, мальчишеской манере, с братским отсутствием комплиментов или принуждения, что оставляло ее свободной принимать это без чувства чрезмерного обязательства или страха быть призванной отплатить чем-то, кроме как быть довольной и благодарной. Когда он последовал за ней в оранжерею с шалью и бесцеремонно укутал ее, она посмотрела на его свежее, честное лицо и сказала, почти как если бы он был женщиной: — Хотела бы я иметь вас в качестве брата, капитан Энвилл! Он очень покраснел и искал в уме ответ, когда мать позвала его за лейкой; Понс схватил ее и, выплеснув внезапный душ на платье вдовствующей леди, едва не залил Франселин. Но она избежала этого. Какой же он был везучий пес!

Как приятно было ехать домой в свежий послеобеденный час! Леди Энвилл ехала в карете, а Франселин и капитан Энвилл скакали впереди. Вряд ли что-то могло случиться в «Лилиях» во время ее отсутствия; но по мере приближения она становилась нетерпеливой и ехала в таком темпе, словно ожидала чудесных вестей в конце пути. Воздух был таким чистым, что Даллертон, еще в миле от них, посылал свой гул жизни навстречу всадникам с резкой отчетливостью. Пыхтение поезда, выходившего со станции, звучало совсем рядом; каждый уличный крик и звяканье колокольчика тележки звенели, как перезвон. Вскоре мягкое воркование голубей донеслось над далеким голосом города; и когда путешественники увидели «Лилии», стая слетелась поприветствовать Франселин, несколько раз кружа высоко в воздухе, прежде чем опуститься на ее плечи и вытянутое запястье. Затем последовало восторженное восклицание ее отца, когда он поспешил вниз по садовой дорожке, и ласковое объятие Анжелики. И снова маленькая, тихая домашняя жизнь, такая сладкая и богатая восстановленной радостью, возобновилась. Франселин теперь посвящала часы каждый день работе с отцом, и вскоре она стала почти так же поглощена работой, как и он. Иногда, правда, она скорее мешала, чем помогала, останавливая его посреди диктовки, чтобы потребовать объяснений; но Раймонд никогда не упрекал ее и не жалел о задержке. Ее свежее молодое зрение и прилежная, проворная рука были для него бесценны, и он удивлялся, как он так долго обходился без них.

Лорд Роксхэм выполнил свое обещание зайти в «Лилии». Он много говорил с Раймондом о политике и текущих событиях, говоря очень мало Франселин, которая сидела рядом, занимаясь простым шитьем. Это было именно то, что ей нравилось. Ее отец был развлечен и заинтересован. Ветерок из внешнего мира всегда освежал его, хотя он едва осознавал это, еще меньше — потребность в каком-либо таком оживляющем событии в его тихом, монотонном существовании; но Франселин всегда приветствовала это с благодарностью ради него и была вполне довольна оставаться в тени, пока гость посвящал себя развлечению ее отца. Было ли это воображением, или она, внезапно взглянув вверх от своего рукоделия, уловила выражение, наполовину сострадательное, наполовину испытующее, на лице лорда Роксхэма, когда он пристально смотрел на нее? Было ли это воображением или нет, ее глаза тут же опустились, и кровь прилила к щекам; она не решилась снова направить на него взгляд, и с чувством робости она пожала ему руку при прощании.

Понсонби Энвилл теперь был частым гостем в «Лилиях», иногда приходя один, иногда с сэром Саймоном; и было любопытным совпадением, если это было совершенно случайно, что он обычно появлялся как раз тогда, когда Франселин собиралась отправиться на прогулку; а так как он всегда был верхом, не было никакой мыслимой причины, почему бы ему не присоединиться к компании. Крупный гусар был более безопасным спутником в седле, чем в гостиной; он ехал с мастерской легкостью кавалериста, и, поскольку дорога была свободна от тревожного влияния чайных подносов и стульев, он ничего не проливал и никого не опрокидывал, и Франселин всегда была рада его компании. Она была слишком неопытна и слишком поглощена другими мыслями, чтобы предвидеть какие-либо возможные результаты такого положения дел. Понсонби продолжал придерживаться той же привычной, доброй, братской манеры по отношению к ней; был очень озабочен тем, чтобы уберечь ее от плохих участков дороги и от скота, который мог брести на рынок и оказаться неприятным для ее горячего пони. Он никогда не стремился быть приятным, только полезным. Но глаза Даллертона наблюдали за всем этим братским вниманием и делали свои выводы. Молодые леди Лэнгроув, которых она почему-то в последнее время видела меньше, чем когда-либо, пришли в высшее возбуждение по этому поводу и уже обсуждали, сколько из них будут подружками невесты на свадьбе, если свадьба будет. Скорее всего, сэр Саймон уладит это и, вероятно, оплатит платья. Даже сдержанная мисс Мерривиг не могла удержаться от того, чтобы не погрозить пальцем и своими букольками Франселин однажды, когда та поспешила приготовиться к прогулке, оправдываясь тем, что сэр Саймон и капитан Энвилл должны быть в три часа. Но Франселин к этому времени знала, что такое Даллертон и чего он может достичь в плане сплетен; прясть пряжу длиной в милю из нити длиной в палец. Она только смеялась и мысленно отмечала, как мало люди знают. Они скоро будут выдавать ее замуж за сэра Саймона, когда Понсонби вернется в свой полк и его больше не увидят у ее седла.

Трое отправились на прогулку однажды днем, когда, пока они неслись во весь опор, сэр Саймон остановился с сильной формулой восклицания.

— В чем дело? — крикнул сэр Понсонби, тяжело осаживая коня, в то время как Франселин натянула поводья Роузбад и с некоторой тревогой обернулась, чтобы увидеть, что произошло.

— Если я не забыл все о Симпсоне, который приезжает из Лондона по договоренности сегодня днем! Я полагаю, он уже ждет меня, а он должен вернуться на поезде в 5:20. Я должен оставить вас и мчаться домой так быстро, как только Неро меня понесет. — И с «пока-пока» Франселин и кивком капитану Энвиллу, в сочетании с наказом не давать ей скакать слишком быстро и держать ее подальше от неприятностей, баронет повернул голову лошади и ускакал, приказав конюху следовать за остальными.

Они ехали в хорошем темпе, пока не достигли подножия пологого подъема, когда оба по общему согласию перешли на шаг. Впервые в их общении Франселин почувствовала некоторую смутную неловкость с капитаном Энвиллом; попытки найти, что сказать, и не нахождение ничего. Место было совершенно уединенным, леса с одной стороны, поля, спускающиеся к реке, с другой. Конюх почтительно отстал далеко позади, вне пределов слышимости, часто вне поля зрения; ибо дорога то и дело круто изгибалась и поворачивала, скрывая передних всадников от его глаз. Понсонби нарушил молчание:

— Мисс Франселин, — он называл ее мисс Франселин, потому что это было проще и короче, — у меня на уме есть кое-что, что я очень хочу вам сказать. Я хотел сказать это уже некоторое время. Надеюсь, это не разозлит вас?

— Я не могу сказать, пока не услышу; но если вы сомневаетесь в этом, возможно, было бы безопаснее не говорить, — заметила Франселин, начиная зловеще дрожать.

— Я бы ни за что на свете не расстроил вас! Честное слово, не расстроил бы! — горячо протестовал Понс. — Но, видите ли, я не знаю, расстроит вас то, что я собираюсь сказать, или нет.

— Тогда не говорите этого; вы точно не расстроите меня в таком случае, — был обнадеживающий совет, и она искренне надеялась, что он им воспользуется. Но он был не того мнения.

— Это верно, — согласился он; — но ведь это может вас порадовать. Хотя я боюсь, что нет, только я не могу быть уверен, пока не попробую. — Поразмыслив мгновение в явном недоумении, он продолжил, говоря быстро, как будто решился выложить все и принять последствия. — Я не щенок — мой злейший враг не обвинит меня в этом; но я и не плохой парень, как скажут вам моя мать и все ребята из Десятого; и факт в том, что я очень привязался к вам, мисс Франселин, и если вы примете меня таким, какой я есть, я сделаю все возможное, чтобы быть вам хорошим мужем и сделать вас счастливой.

Он сказал это быстро, словно заученный урок, а затем внезапно остановился и «замер в ожидании ответа». Он мог бы ждать достаточно долго, если бы наконец не обернулся и не прочел свою судьбу на испуганном, бледном лице Франселин и ее нескрываемом волнении.

— О! Ну, не говорите «нет», прежде чем обдумаете это! — умолял молодой человек. — Я знаю, вы в десять раз лучше меня; но, если на то пошло, вы слишком хороши для лучшего парня, который когда-либо жил. Я сам сказал это сэру Саймону только сегодня утром. Но я люблю вас всем сердцем, Франселин; и если бы вы могли хоть немного полюбить меня для начала, я был бы удовлетворен, и вы сделали бы меня самым счастливым человеком на свете!

Франселин теперь обрела самообладание и могла говорить, хотя все еще дрожала.

— Мне так жаль! — воскликнула она. — Я никогда не мечтала об этом; правда, не мечтала! Смею сказать, я была очень эгоистична, очень легкомысленна; но это было не намеренно. Мне очень жаль, что я причинила вам боль!

— О! Не говорите этого. Вы сделаете меня несчастным, если скажете это! — умолял Понсонби. — Конечно, вы никогда не думали об этом. Это большая дерзость с моей стороны — думать об этом, у меня так мало что можно вам предложить! Но если вы не совсем ненавидите вид меня, я уверен, что мог бы стать вам преданным мужем и любить вас больше, чем многие более умные парни. Я был привязан к вам с самого начала, и моя мать тоже.

— Вы оба очень добры ко мне; я очень, очень благодарна! — Слезы набежали ей на глаза, и с откровенным, импульсивным движением она протянула ему руку. Понсонби наклонился из седла и поднес ее к губам, хотя она была в перчатке. Если бы он не был слишком оптимистичен в душе и немного глуповат, бедняга, он бы почувствовал, что с ним все кончено. Маленькая рука лежала с холодной, сестринской добротой в его руке, и Франселин смотрела на него глазами, которые были слишком добрыми и сострадательными, чтобы обещать что-то большее, чем сестринскую жалость и благодарность.

— Я не могу, я не могу. Вы никогда не должны больше думать об этом. Разве вы не видите, что это невозможно? Я католичка!

— Тьфу! Как будто это имеет хоть какое-то значение! Я имею в виду, как будто это должно создавать какую-то разницу между нами! Я ни капли не возражаю — честное слово, не возражаю! Я сказал это графу. Мы все это уладили, на самом деле, и если он готов довериться мне, почему вы не хотите?

— Значит, вы говорили с моим отцом?

— О! Да; это было правильно, сказал мне сэр Саймон, так как он француз.

— И что он вам сказал?

— Он сказал, что если вы скажете «да», он вполне готов отдать вас мне. Я хотел сразу перейти к расчетам — я только жалею, что не в десять раз богаче! — но он не хотел слышать об этом ни слова, пока я не посоветуюсь с вами. Только он сказал, что будет рад принять меня как своего сына; он действительно сказал это, Франселин! — Она смотрела прямо перед собой, ее глаза расширились, все лицо светилось каким-то сильным чувством, которое его слова, казалось, пробудили в ней.

— Вы помните, — продолжал Понсонби, — что вы однажды сказали мне, что хотели бы иметь меня в качестве брата? Что ж, это будет почти то же самое. Вы привыкнете ко мне как к мужу через некоторое время; вы привыкнете, Франселин!

— Никогда, никогда, никогда! — повторила она, не страстно, а со спокойным акцентом, от которого сердце Понсонби замерло. Он не мог найти ни слова, чтобы противопоставить этому сильному, тихому протесту.

— Нет, это все ошибка, — сказала Франселин. — Я не знаю, кто виноват — полагаю, я. Я не должна была позволять вам приходить так часто; но вы были так добры, а у меня так мало людей, которые заботятся обо мне; и когда на сердце грустно, доброта так желанна! Но я должна была подумать о вас; я была эгоистична!

— Нет, нет, вы совсем не были эгоистичны; это все мое дело и моя вина, — подтвердил молодой человек. — Жаль, что я не придержал язык немного дольше. Моя мать придет и увидит вас завтра; она все объяснит, и как это не доставит вам никаких хлопот, что я протестант.

— Она не должна приходить, — решительно сказала Франселин; — объяснять нечего. Я искренне благодарна ей и вам; но у меня есть только благодарность, чтобы дать вам. Я всем сердцем надеюсь, что вы скоро забудете меня и любую боль, которую я причиняю вам, и что вы встретите жену, которая сделает вас счастливее, чем могла бы сделать я.

Понсонби помолчал несколько мгновений, а затем сказал, говоря с некоторой нерешительностью и робостью:

— Я мог бы согласиться подождать и продолжать надеяться, если бы был уверен в одном… что вы не любите кого-то другого. Любите?

Она метнула на него взгляд, полный возмущенной гордости.

— Какое право вы имеете задавать мне такой вопрос? Я говорю вам, что не люблю вас и что никогда не выйду за вас замуж! У вас нет права спрашивать меня о чем-то еще.

Понсонби отшатнулся, словно вспышка молнии сверкнула из холодного серого неба. — Боже мой! Я не хотел вас обидеть. Торжественно заявляю, не хотел!

Но он невольно задел вибрирующую струну, заставив каждую фибру ее сердца трепетать, а каждый пульс биться; и это волнение нельзя было унять никакими словами, которые он мог произнести. Франселин повернула к дому, и они не обменялись ни словом, пока не достигли «Лилий» и Понсонби не помог ей спешиться.

— Скажите, что прощаете меня! — сказал он, говоря очень тихо и покаянно.

Она уже простила его, но не себя.

— Прощаю, и мне жаль, что я была так порывиста. Прощайте!

— И моя мать может прийти и увидеть вас завтра?

— Нет, нет! Это бесполезно; это бесполезно! Я повторяю, я хотела бы, чтобы вы были моим братом, сэр Понсонби, но, поскольку вы хотите остаться моим другом, никогда больше не говорите мне об этом.

Он сжал руку, которую она протянула ему; конюх подошел, чтобы взять поводья ее лошади, и Понсонби уехал с шипом в своем честном сердце.

Мисс Мерривиг была внутри, болтая и смеясь с графом. Франселин была не в настроении встречать болтливую старушку или кого-либо еще; поэтому она пошла прямо в свою комнату и спустилась только тогда, когда гость ушел.

— Отец, — сказала она, подойдя к нему сзади и положив руку на каждое плечо, — что это сэр Понсонби говорит мне? Что вы устали от своего clair-de-lune и хотите избавиться от нее?

Господин де ла Бурбоне опустил две дрожащие руки, сжал их на своей груди и поднял голову, словно хотел посмотреть на нее.

— Это было бы не потерей ее, а приобретением сына, который позаботился бы о ней, когда меня не станет! Она не подумала об этом!

— Нет; и она не хочет думать об этом! Я буду жить с вами, пока живу. Я не хочу заглядывать дальше этого; и вы не должны, petit père. Но мне очень жаль сэра Понсонби. Вы должны написать и сказать ему об этом, и что он не должен больше приходить — пока не забудет меня; что вы не можете отдать меня.

— Моя дорогая! Давай поговорим об этом деле; оно очень серьезное. Мы не должны делать ничего опрометчиво. — Он попытался разжать ее руки и притянуть ее к себе; но она сцепила их крепче и положила щеку на его голову.

— Petit père, не о чем говорить; я никогда не выйду за него или за кого-либо!

— Дитя мое, ты говоришь без размышления. Капитан Энвилл — хороший, честный человек, и он любит тебя, и для меня было бы большим утешением видеть тебя замужем за ним, а не оставлять тебя без друзей и почти без гроша, когда Бог призовет меня. Я понимаю, что это застало тебя врасплох и что ты не можешь принять эту идею без некоторой задержки и привыкания к ней; но мы не должны решать такой важный вопрос поспешно. Иди, садись, и давай обсудим это.

— Нет, отец, — ответила она тоном решимости, который был ей теперь совершенно чужд и напоминал ему об упрямом ребенке давних лет; — нет смысла обсуждать то, что уже решено. Я никогда не выйду замуж за Понсонби — или за кого-либо. Почему, petit père, вы забываете, что он протестант?

— Ну, я ничего не забыл; это все было улажено. Он очень либерален в этом отношении; соглашается оставить тебе… чтобы все было по-твоему в этом отношении, и уверяет меня, что это не будет иметь никакого значения для тебя, что он не твоей веры.

— Никакого значения, отец! Никакого значения для жены, что ее муж — еретик! Вы не можете говорить серьезно. Какое благословение могло бы быть на таком браке?

— Но ты бы скоро обратила его, моя маленькая; ты бы сделала из него хорошего католика до конца года, — сказал господин де ла Бурбоне. — Подумай об этом!

— А если бы вышло наоборот, и он сделал бы из меня хорошую протестантку? Это не больше, чем я заслужила бы за свою самонадеянность. Вы знаете, что случается с теми, кто ищет опасности…

— О! Это другое дело; это предупреждение относится к тем, кто ищет ее опрометчиво, из тщеславных или эгоистичных побуждений, — протестовал Раймонд, поправляя очки, как он всегда делал инстинктивно, когда его аргумент был слаб; и он прекрасно знал, что сейчас он скатывается в софистику.

— Я не могу видеть ничего, кроме эгоистичного мотива в браке против прямого запрета церкви и без какой-либо привязанности к человеку, а просто потому, что он мог бы дать тебе положение и блага этой жизни, — сказала Франселин.

— Запрет условен, — настаивал Раймонд, — и эти условия были бы скрупулезно выполнены; а что касается отсутствия необходимой привязанности, то с его стороны ее достаточно для обоих, и его любовь скоро породила бы твою.

— Отец, это бесполезно. Мне жаль противоречить вам; но я не могу, не могу сделать это, чтобы угодить вам. Вы должны написать и сказать об этом капитану Энвиллу; вы действительно должны.

Раймонд тяжело вздохнул. Он чувствовал себя беспомощным, как младенец, перед этим новым упрямством своего clair-de-lune; было глупо, а также неосмотрительно уступать, но он не знал, как с этим справиться. На ее стороне была честная правда; никакие уловки не могли сбить с толку инстинктивную логику ее детской веры.

— Мы позволим вещам оставаться такими, как они есть, несколько дней, а потом, если ты все еще будешь настаивать, я напишу и откажусь от предложения, — сказал он, ища последний шанс в отсрочке.

— Нет, petit père; если вы любите меня, напишите сейчас же. Это только справедливо по отношению к сэру Понсонби, и это успокоит мой ум. Вот, позвольте мне найти вам ручку! — Она выбрала одну из множества чернильных гусиных перьев на маленьком японском подносе и игриво вложила ее между его пальцами.

Письмо было написано, и Анжелика была немедленно отправлена с ним к столбу у ворот парка.

В течение остальной части дня Франселин усердно работала над «Причинами Французской революции» и провела вечер, читая вслух. Но господин де ла Бурбоне не мог так легко отбросить сегодняшнее происшествие из своих мыслей. Он испытал момент чистой радости и невыразимой благодарности, когда Понсонби вошел и пробормотал свое честное признание в любви, и так смиренно умолял отца «взять его сторону перед мисс Франселин». Удовольствие было тем больше, что оно было полной неожиданностью. Сэр Саймон осторожно решил не участвовать в переговорах между сторонами; он позволил вещам идти своим чередом с самого начала, решив не вмешиваться, но ясно предвидя исход. Раймонд был озадачен отказом Франселин от предложенного брака. Он не пытался особо объяснять это самому себе; это была загадка, которая не входила в правила и компас его философии — молодая девушка отказывается выйти замуж, когда подходящий муж представляется для принятия ее отцом. Он тяжело вздыхал над этим, когда его тревожный взгляд покоился на золотистой молодой голове, склоненной над столом. Но он не задавал никаких вопросов.

Сэр Саймон приехал на следующее утро в сильном недовольстве. Он был зол, разочарован, обижен. Вот он приложил значительные усилия изобретательности и предусмотрительности, чтобы обеспечить образцового мужа для Франселин, молодого парня, на которого любая девушка должна была бы броситься — высокопринципиальный, с необремененным доходом, красивый, добродушный — а маленькая дерзкая девчонка воротит от него нос и отправляет его восвояси! Такая извращенность и глупость не могли быть терпимы. Что она имела в виду? Что она увидела не так в Энвилле? Сэр Саймон хотел устроить ей серьезную лекцию. Но Раймонд не позволил этого. Он мог стонать в глубине души из-за отказа Франселин, но он не собирался позволять кому-либо запугивать ее; даже сэру Саймону. Он вступился за своего ребенка и защищал ее, как если бы полностью одобрял ее поведение.

— Я скажу тебе, в чем дело, Бурбоне, ты такой же большой дурак, как и она; только она ребенок, ничего не знает о жизни и не видит безумия того, что делает. Но ты должен знать лучше. У меня нет терпения к тебе. Когда подумаешь, что этот брак сделал бы для вас обоих — вытащил бы вас из нищеты, вернул бы твоей дочери ее подобающее положение в мире и обеспечил бы ее будущее, так что, если бы тебя призвали завтра, тебе не нужно было бы иметь никаких забот или тревог о ней! И подумать только, что ты поддерживаешь ее в отказе от всего этого!

— Я не поддерживал её в этом. Я сожалею, что она так поступила, — ответил Реймонд. — Но я не стану принуждать её; её счастье мне дороже, чем её выгода или моя собственная.

— Что за вздор! Как будто в данном случае её выгода и её счастье — не одно и то же! Человек, который любит её и достаточно богат, чтобы дать ей всё, чего только может пожелать девушка! Чего же ей ещё нужно? — сердито потребовал сэр Саймон.

— Полагаю, ей ничего не нужно, кроме того, чтобы остаться со своим старым отцом. Она не питает чувств к капитану Энвиллу, — сказал Реймонд; но его французскому уму казалось, что это очень слабый довод.

— Ещё чего! К кому же она питает чувства? — парировал баронет. Но едва он произнёс эти слова, как пожалел о них; они словно отскочили в него, как камень, брошенный слишком близко. Он схватил свою шляпу и, нетерпеливо пробормотав что-то о нелепости потакания детским прихотям и тому подобном, зашагал прочь из коттеджа и не показывался там несколько дней.

Его преследовал этот собственный вопрос: «К кому же питает чувства Франселин?» — и его беспокоила настойчивость, с которой он продолжал звенеть у него в ушах. Он давным-давно решил, что неудача его первого матримониального плана не оказала серьёзного влияния на её сердце или настроение. Когда он вернулся, она выглядела очень болезненно, но это было из-за скуки жизни, которую она вела в его отсутствие. С тех пор она заметно поправилась. Всем было ясно, что это так; её настроение улучшилось. В этом направлении, безусловно, не было ничего плохого. Да и как могло быть иначе, когда он, сэр Саймон, так всецело желал обратного и делал так много, чтобы подбодрить ребёнка — да и себя заодно — и заставить её забыть любое впечатление, которое мог произвести этот злополучный Клайд? И всё же, как бы решительно он ни отвечал на него, назойливый вопрос продолжал звучать в его ушах день за днём. Он больше не мог этого выносить. Он должен поехать и навестить их в «Лилиях» — увидеть Франселин и прочесть на её невинном юном лице, что внутри всё спокойно, и поднять себе настроение беседой с Реймондом. Никто не слушал его и не сочувствовал ему так, как Реймонд. У того, во-первых, не было собственных забот, чтобы отвлекаться; а если бы и были, он был таким философским существом, что унёс бы их на луну и оставил там. Сэр Саймон не был наделён такой счастливой способностью. Он мог на время забыть о своих бедах под стимулирующим бальзамом весёлого общества и доброго вина; но как только он оставался один, они набрасывались на него, как армия муравьёв, жаля и подгоняя. Дела сейчас шли очень мрачно, и он меньше чем когда-либо мог обойтись без опиума сочувственного общения. Леди Ребекка пошла на поправку и была менее склонна к кончине, чем за последние десять лет. Кредиторы, которые следили за колебаниями её светлости между жизнью и смертью с почти таким же искренним и затаённым интересом, как и её наследник, пронюхали об этом и снова набросились на него, охотясь за ним, как за зайцем, — эти низкие, алчные, наглые псы! Его возобновившиеся денежные неприятности сделали его ещё более раздражительным по отношению к Франселин за то, что она упустила свой шанс быть навсегда спасённой и защищённой от подобного. Но он больше не будет играть на этой струне.

Он ездил верхом в Даллертон и, нагнав по пути домой почтальона, остановился, чтобы забрать свои письма, а затем спросил, нет ли чего для «Лилий». Он направлялся туда и избавит почтальона от лишнего пути.

— Благодарю вас, сэр! Есть одно для графа. — И человек протянул большой синий конверт, похожий на письмо от адвоката, который сэр Саймон сунул в карман. Он оставил лошадь у поместья и пошёл через парк, читая письма на ходу. Их содержание было не из самых приятных, судя по раздражённым и гневным восклицаниям, которые читатель издавал в процессе ознакомления. Он не закончил, когда добрался до коттеджа.

— Вот письмо для вас, Бурбонне; я дочитаю свои, пока вы будете читать это. — Он передал синий конверт своему другу и, бросившись в кресло, снова погрузился в чтение и восклицания.

М. де ла Бурбонне тем временем принялся вскрывать своё официального вида послание. Он осмотрел его с приподнятыми бровями, внимательно изучил большую красную печать и рассмотрел почерк адреса, прежде чем разорвать его. Его взгляд быстро пробежал по странице. Нервный тик исказил его черты; рука дрожала, словно кто-то грубо дёрнул за ниточку у него под локтем; но он подавил все дальнейшие признаки волнения и, прочитав содержимое дважды, молча сложил письмо и вложил его обратно в конверт. Сэр Саймон ничего не заметил; он был поглощён подавленными проклятиями в адрес какого-то негодяя-кредитора.

— Чёрт возьми, если я знаю, чем это кончится или чем кончусь я — скорее всего, унцией свинца в черепе! — выпалил он, запихивая пачку оскорбительных документов в карман пальто. — Эти скоты сговорились свести меня с ума!

— Случилось что-то новое? — обеспокоенно спросил граф. — Я надеялся, что в последнее время дела уладились?

— Как бы не так! Как они могут уладиться, когда эти вампиры сосут из человека кровь? Это почти то же самое, что сосать труп! — сардонически рассмеялся он. — Дураки! Если бы у них хватило ума понять, что в их собственных интересах не доводить меня до отчаяния! Но они подтолкнут меня сделать что-то, что положит конец их шансам когда-либо получить деньги!

М. де ла Бурбонне должен был бы привыкнуть к подобным вещам, но он не привык. Смутные угрозы и мрачные намёки всегда пугали его. Он никогда не знал, не станет ли каждый кризис, вызывающий их, тем самым решающим, который приведёт к их исполнению. В такие моменты у него не хватало духу упрекнуть сэра Саймона и добавить горечь самобичевания к его возбуждённым чувствам. Его взгляд, полный глубокой тревоги, поразил сэра Саймона укором совести.

— О! Это пройдёт, как бывало уже не раз, полагаю, — сказал он, вскинув голову. — Вот письмо от Л——, в котором говорится, что он приедет на следующей неделе с целым домом гостей поохотиться. Я не видел Л—— целую вечность. Он восхитительный малый; он поднимет настроение. — И баронет испустил вздох из самых глубин своей страдающей души.

— Mon cher, разумно ли приглашать толпы людей таким образом? — с сомнением спросил Реймонд.

— Я не приглашал их! Разве я не говорю вам, что они написали, чтобы пригласить самих себя?

Это была правда; но сэр Саймон забыл, как часто он умолял своих друзей делать именно то, что они сейчас делали — писать и говорить, когда они могут приехать, и привозить с собой столько людей, сколько им угодно. Так всегда было в поместье; и он был не из тех, кто нарушает его старые традиции. Но Реймонд, у которого тоже был свой класс благородных традиций, не мог этого понять.

— Почему бы не написать откровенно и, не объясняя точной причины, сказать, что вы в настоящее время не можете никого принять?

Сэр Саймон нетерпеливо фыркнул!

— Вздор, мой дорогой Бурбонне, вздор! Как будто несколько человек больше или меньше значат что-то — щёлкнул он пальцами — в конце года! К тому же, какого чёрта толку иметь поместье, если нельзя принимать в нём своих друзей? Лучше сразу закрыться. Это единственная компенсация, которая есть у человека; единственное, что помогает ему выжить. А потом, там есть фазаны, и их нужно отстреливать. Я не могу перестрелять их всех. Но бесполезно пытаться заставить вас принять английский взгляд на вещи. Вы просто не можете этого сделать.

М. де ла Бурбонне согласился и про себя надеялся, что ему никогда не придётся смотреть на вещи так, как его другу. Но, несмотря на это, сэр Саймон продолжал обсуждать свои несчастья, обличая негодяйство и алчность современного торговца и оплакивая добрые старые времена, когда мир был подходящим местом для жизни джентльмена. Когда он достаточно облегчил душу по этому поводу и перевёл дыхание, М. де ла Бурбонне излил на раны друга столько бальзама утешения, сколько мог. Он уверенно говорил о скорой кончине леди Ребекки и выразил такую же веру в способности мистера Симпсона совершить ещё раз метеорологический подвиг, известный сэру Саймону как «поднятие ветра». Под влиянием этих успокаивающих абстракций баронет приободрился, и вскоре Ричард снова стал самим собой. Он пересмотрел последнюю работу Реймонда; прочитал вслух несколько заметок о Мирабо, которые Франселин записала под его диктовку накануне вечером, и пришёл в неистовство от пристрастия историка к этому громогласному демагогу. Реймонд горячо защищал своего героя; настаивал на том, что в глубине души Мирабо хотел спасти короля; и почти потерял своё философское самообладание, когда сэр Саймон назвал его главным плутом Революции, предателем и хулиганом, и другими резкими словами в том же духе.

— Умываю руки, если вы собираетесь играть роль панегириста этого рябого негодяя! — было заключительным замечанием баронета; и он вскинул руки, словно стряхивая с пальцев скверну. Внезапно его взгляд упал на большое синее письмо, и, резко отбросив Мирабо, он сказал: — Кстати, что это за грозный документ, который я принёс вам только что? Имеет ли он какое-то отношение к Революции?

Реймонд покачал головой и подавил подступающий вздох.

— Во всяком случае, для меня это было равносильно революции.

— Мой дорогой Бурбонне, что это? Надеюсь, ничего серьёзного? — воскликнул сэр Саймон, полный встревоженного интереса.

Граф взял письмо и протянул его ему.

— Боже мой! Банкротство! Ничего не могут выплатить! Сколько у вас там было?

— Почти двести — сбережения последних четырнадцати лет, — спокойно ответил М. де ла Бурбонне.

— Мой дорогой друг, мне искренне жаль! — воскликнул его друг с интонацией искреннего огорчения. — От всего сердца сочувствую! И подумать только, что вы прочитали это и ничего не сказали, а я разглагольствовал о своих собственных бедах, как эгоистичный пёс, каким я и являюсь! Почему вы не сказали мне сразу?

— Какая от этого была бы польза? — Реймонд пожал плечами и с очередным невольным вздохом бросил письмо на стол. — Хотя это тяжело. Я был так мало к этому готов; у дома была такая хорошая репутация...

— Я бы сказал, что это был самый надёжный банк в стране. Так оно, вероятно, и было; только никто не рассчитывал на нечестность этого интригана-партнёра — если это правда, что он является причиной.

— Без сомнения, так оно и есть; зачем им лгать об этом? Полагаю, вся эта история со дня на день появится в газетах.

— И вы можете стоять там и не проклинать этого негодяя!

— Какая польза от того, что я буду его проклинать? Это не вернёт мои жалкие гроши. — Реймонд тихо рассмеялся. — Осмелюсь сказать, его собственная совесть скоро проклянёт его — несчастный человек! Но кто знает, какое страшное искушение могло толкнуть его на этот поступок? Возможно, он попал в затруднительное положение, из которого ничто другое не могло его вызволить, и, может быть, у него были жена и дети, которые тянули его совесть за сердечные струны! Libera nos a malo, Domine! — И, глядя вверх, Реймонд снова вздохнул.

— Какое вы странное существо, Реймонд! — воскликнул сэр Саймон, с любопытством разглядывая его. — Поистине, я верю, что ваша философия всё-таки чего-то стоит.

М. де ла Бурбонне рассмеялся в голос. — Ну, это стоит почти всех денег, чтобы привести вас к такому выводу!

— Видеть, как вы стоите здесь, хладнокровно философствуя о мотивах, которые, возможно, побудили беспринципного мерзавца ограбить вас до последнего пенни! Многие люди сходили с ума и от меньшего.

— Многие глупцы, возможно; но это был бы жалкий человек, которого такой удар свёл бы с ума! — ответил граф с мягким презрением. — Но я не должен забывать о разнице условий, — быстро добавил он. — Всё зависит от того, чего стоят деньги для человека и что влечёт за собой их потеря. Мне они сейчас не нужны. Это была небольшая заначка на чёрный день; и — qui sait? — чёрный день может никогда не наступить!

— Нет; Франселин может выйти замуж за богатого человека, — предположил баронет, вовсе не желая ранить.

— Именно так! Мне может никогда не понадобиться эта сумма, и поэтому я никогда не стану беднее от её потери.

— А если предположить, что в этот момент возникла какая-то острая необходимость в них — что ваш ребёнок абсолютно нуждался в них по той или иной причине — что тогда? — спросил сэр Саймон.

Реймонд поморщился и едва заметно вздрогнул, словно его пронзила боль.

— Благодарение небу, нет необходимости отвечать на это, — сказал он. — Нас учили молиться об избавлении от искушения; давайте будем благодарны, когда мы избавлены, и не будем расставлять воображаемые ловушки для самих себя.

— Некоторые люди, я полагаю, рождаются защищёнными от искушений; я бы сказал, что вы один из них, Бурбонне, — сказал его друг, пристально глядя на него.

— Вы ошибаетесь, — тихо ответил Реймонд. — Я не знаю, рождается ли хоть один человек с таким огнеупорным покрытием; но я точно знаю, что я — нет.

— Можете ли вы тогда представить себя под таким сильным давлением искушения, что ваши принципы, ваша совесть уступят? Можете ли вы представить, как вы сознательно лжёте, например, или совершаете сознательное зло по отношению к кому-то, чтобы спасти себя — или, что лучше, своего ребёнка — от какого-то тяжкого вреда?

Реймонд задумался на мгновение, словно взвешивая что-то в уме, прежде чем ответить; затем он сказал, произнося слова медленно и с нажимом, словно каждое слово взвешивалось на весах: — Да, я могу представить, как я уступаю, если в таком кризисе, как вы описываете, я останусь один, полагаясь только на собственные силы; но я надеюсь, что не останусь. Я надеюсь, что попрошу избавить меня от этого.

Смирение этого признания в большей степени укрепило веру сэра Саймона в честность его друга и в силу его принципов, чем это сделало бы самое смелое самоутверждение. Оно также открыло ему существование определённого компонента в философии Реймонда, который беспечный и легкомысленный человек мира сего до тех пор не подозревал.

— Одно я знаю, — сказал он, беря свою шляпу и протягивая руку М. де ла Бурбонне: — если бы ваша совесть когда-нибудь изменила вам, это положило бы конец моей вере во всё человечество — и в нечто большее.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.

ВОПРОСЫ, КАСАЮЩИЕСЯ СИЛЛАБУСА. ДОКТРИНАЛЬНЫЙ АВТОРИТЕТ СИЛЛАБУСА. ИЗ LES ETUDES RELIGIEUSES И Т. Д.

Мы приступаем к работе, практическую полезность которой, как мы подозреваем, никто не станет оспаривать, поскольку она касается, пожалуй, самого памятного акта правления Пия IX. — Силлабуса. Было много дискуссий о Силлабусе — много было написано о нём как в плане нападок, так и в плане защиты, — но примечательно, что его почти совсем не изучали. Это замечание сделал один из редакторов этого журнала, отец Маркиньи, на Генеральном конгрессе католических комитетов в Париже; и оно было воспринято как настолько верное, что вызвало одобрительный смех всего собрания. Но если оставить в стороне тех, кто занимается этим документом, не прочитав его, то сколько же их, даже среди католиков, которые, прочитав его, имеют о нём лишь самые смутные и путаные представления — сколько тех, кто, если бы их спросили: «Чему учит вас Силлабус; что он делает для вас обязательным?», не знали бы, что ответить! Так устроен человек. Он охотно скользит по поверхности вещей; но у него нет желания остановиться на время и копнуть глубже. Если ему нравится смотреть на множество вещей, он не стремится в равной степени обрести знание; потому что нет истинной науки без труда, а труд утомителен. И всё же нет ничего более желательного для него, чем прийти через этот светлый вход от знания к обладанию истиной. Христианская вера, когда она жива и активна, неизбежно испытывает желание этого; ибо, согласно прекрасному изречению св. Ансельма, она по самой своей природе является искательницей науки — познания: Fides quærens intellectum.

Но, не задерживаясь на этих соображениях, можно ли преувеличить важность изучения Силлабуса в критических обстоятельствах, в которых мы находимся? Неопределённость будущего; невозможность найти удовлетворительный путь среди теней, которые нас окружают; необходимость знать, за что твёрдо ухватиться в грозных проблемах, чья неясность волнует в наши дни самые сильные умы; прежде всего, яростные нападки врагов церкви и авторитет, принадлежащий торжественному предостережению, исходящему с кафедры истины, — всё это достаточно ясно учит нас тому, насколько предосудительно для нас оставаться равнодушными и пренебрегать предложенным нам просвещением. Учения Наместника Иисуса Христа заслуживают того, чтобы над ними размышляли не спеша. Именно это внушает нам надежду, что наша работа будет благосклонно принята. Истина, более того, требует служения всех, даже самых слабых, и мы не должны оставлять её дело из страха, что наших способностей может не хватить для её защиты.

Конечно, никто не ожидает от нас здесь аналитического изложения восьмидесяти положений, осуждённых Пием IX. Нескольких номеров Etudes едва ли хватило бы для этого. Общие вопросы доминируют над всеми остальными; именно тщательному решению этих вопросов мы и посвятим себя. Нам всегда казалось, что они нуждаются в ясном и решительном объяснении. Часто они предлагаются неверно, ещё чаще — плохо определены. Целью наших усилий будет точно указать границы, в которых они должны быть ограничены, смысл, в котором они должны быть приняты, и их необходимое значение; затем дать им, насколько мы способны, решение, наиболее верное и наиболее соответствующее первопринципам. Если возразят, что мы вступаем в широкую теологическую область, мы не станем этого отрицать. Прудон, который желал анархии в вещах, в принципах — везде, по сути, кроме рассуждений, — утверждал, что строгий силлогизм неизбежно приводит нас к теологии. Как же тогда было бы возможно не найти её в Силлабусе? Те же, с другой стороны, кто непрестанно совершает яростные нападки на этот понтификальный акт, разве не они первыми провоцируют теологические дискуссии? Мы вынуждены принять их позицию. Как справедливо заметил монсеньор Дюпанлу в своей брошюре об энциклике от 8 декабря: «Необходимо вернуться к первопринципам в то время, когда тысячи мужчин, и даже женщин, во Франции говорят о теологии с утра до ночи, не зная о ней многого».

Первый и фундаментальный вопрос, который необходимо определить: каков точный вес, который следует приписать Силлабусу, или, скорее, каков его доктринальный авторитет? От того, как мы ответим на это, зависит решение многочисленных практических трудностей, которые затрагивают совесть и которые не раз становились предметом полемики самих журналов. Например, являются ли решения Силлабуса неизменными; не может ли случиться так, что они будут изменены когда-нибудь; точно ли, что они никогда не будут отозваны; обязаны ли католики принимать их как абсолютное правило своих убеждений, или они могут довольствоваться тем, что не делают ничего внешне им противоречащего? Подразумевается, по сути, что если мы находимся в присутствии акта, в котором преемник св. Петра осуществляет свою суверенную и непогрешимую власть, доктрина является безотзывно, вечно установленной без возможности отзыва; и, как неизбежное следствие, самое полное подчинение, не только сердца, но и разума, становится обязательством, связывающим совесть католика, которое не допускает никаких оговорок или уловок. Если, напротив, шаг, предпринятый Папой, является лишь актом хорошего управления или дисциплины, дверь остаётся открытой для надежд на будущие изменения, ограничение, налагаемое на умы людей во внутреннем форуме, гораздо менее строгое; придира остался бы в католическом единстве при условии, что, при почтительном молчании, столь дорогом янсенистам, он также практиковал бы надлежащее послушание. Теперь, вопрос, в тех терминах, в которых мы его сформулировали, хотя и рассматривался в разное время авторами, заслуживающими внимания, не всегда был обработан полным образом. Авторы слишком часто довольствовались общими фразами, лишь приближаясь к вопросу, и ничего не было точно определено.

Некоторые с большой энергией утверждали необходимость этого подчинения, но они недостаточно определили его объём и характер. Другие останавливались на почтении и глубоком уважении, с которыми должно быть принято каждое слово Святого Отца, но, не дав никаких дальнейших объяснений, оставили нас без необходимых средств для установления того, что именно они имели в виду. Другие осмелились намекнуть, что Силлабус был, возможно, лишь предостережением, отеческим советом, благожелательно данным некоторым опрометчивым детям, которому послушные рады следовать, не чувствуя себя под абсолютной необходимостью его принятия. Другие, ещё более предприимчивые, не желали видеть в нём ничего, кроме простой информации, указания. Согласно им, Пий IX., желая уведомить всех епископов христианского мира о своих основных властных актах с начала своего понтификата, распорядился составить список их и переслать им. Силлабус был этим прославленным каталогом, ни больше ни меньше.

Есть ли какое-либо оправдание для этой нерешительности с одной стороны и самоуверенности с другой? Мы так не думаем; но они, должны признаться, допускают правдоподобное объяснение. И здесь, заметим, мы подходим к самой сути трудности. Силлабус был составлен в необычной форме. Он не похож ни на один из понтификальных документов, опубликованных до сих пор. Когда в другие времена суверенные понтифики желали заклеймить ошибочные положения, они не довольствовались воспроизведением их терминов, чтобы отметить их для порицания народа. Они всегда были осторожны, чтобы объяснить мотивы вынесенного ими суждения и, прежде всего, сформулировать с ясностью и точностью само суждение. Неизменно тексты, которые они выделяли для осуждения, предварялись серьёзными и вескими словами, в которых объяснялись причины и характер осуждения. В Силлабусе нет ничего подобного. Положения, изложенные без комментариев, классифицированы и распределены по общим заголовкам; в конце каждого из них мы читаем указание на энциклику или понтификальную аллокуцию, в которой оно было ранее осуждено. В остальном нет ни преамбулы, ни заключения, ни дискурса, раскрывающего ум или намерение понтифика, если не считать следующих слов, начертанных во главе документа, которые мы здесь приводим как на латыни, так и на английском: Syllabus complectens præcipuos nostræ ætatis errores, qui notantur in Allocutionibus consistorialibus, in Encyclicis, aliisque Apostolicis Litteris sanctissimi Domini Papæ Pii IX. — Таблица, или синопсис, содержащий основные ошибки нашей эпохи, отмеченные в консисториальных аллокуциях, энцикликах и других Апостольских посланиях нашего Святейшего Отца, Папы Пия IX.

Мы можем добавить, что нигде Папа формально не выражает намерения связывать Силлабус с буллой Quanta cura, хотя он издал их оба в один и тот же день, в один и тот же час, при одних и тех же обстоятельствах и по одним и тем же предметам. Он оставил общественному здравому смыслу и вере христиан решать, следует ли принимать эти два акта вместе или их следует рассматривать как изолированные акты, не имеющие между собой общей связи.

Таковы факты. Умы, либо встревоженные, либо предубеждённые, или, может быть, слишком проницательные, сделали из них выводы, которые, если мы отбросим второстепенные детали, не имеющие здесь большого значения, мы можем свести к двум основным.

Было заявлено — и те, кто придерживается этого языка, образуют, так сказать, крайнюю группу противников, — что Апостольские послания, упомянутые в Силлабусе, являются единственными документами, обладающими авторитетной силой; что последний, напротив, не имеет собственного веса — абсолютно никакого, ни как догматическое определение, ни как дисциплинарная мера, ни даже как моральное и интеллектуальное руководство. К этим утверждениям, весьма рискованным, были добавлены другие, чью опрометчивость хотели бы скрыть под вуалью риторических уловок. Мы поднимем вуаль и обнажим голые утверждения. Смысл Силлабуса, говорится, должен искаться не в Силлабусе, а в понтификальных письмах, откуда он взят. Изучение писем может быть полезным; не только изучение Силлабуса не является таковым, но оно опасно, потому что часто приводит к прискорбным преувеличениям. Чтобы знать истинные доктрины Рима, мы должны искать их в письмах, а не в Силлабусе. Фактически, чтобы подытожить всё в нескольких словах, как осуждение ошибки и проявление истины, письма — это всё, Силлабус — ничто.

Другая группа, которую мы можем описать как умеренных, знает, как уберечься от крайностей. Она не умаляет авторитет Силлабуса до степени уничтожения. Очень далеко от этого — она признаёт его и провозглашает во всеуслышание; но, поражённая своеобразной формой, приданной акту, она утверждает, что невозможно обнаружить в нём признаки догматического определения и, если заимствовать ходовое выражение, определения ex cathedra. Силлабус, говорят, несомненно, является чем-то самим по себе — отрицать это было бы смешно и абсурдно. Он имеет свой собственный вес; кто осмелился бы это оспаривать? Его можно назвать, если угодно, универсальным законом церкви, при условии только, что его притязания не будут заходить дальше и что он не будет претендовать на то, чтобы считаться непогрешимым решением Наместника Иисуса Христа.

Что же нам остаётся делать, как не продемонстрировать, что Силлабус сам по себе, и независимо от понтификальных актов, которые поставляют для него материал, является подлинным учением; что это учение обязывает совесть, потому что оно исходит от непогрешимого авторитета главы церкви? Мы, как нам кажется, не упустим ни одного из соображений, призванных пролить свет на этот важный предмет, если, проследив его таким образом через все его изгибы и обсудив все его трудности, нам удастся проиллюстрировать тройственный характер понтификального акта — его доктринальный характер, его обязательный характер и его характер непогрешимости.

Утверждать, что Пий IX., когда он с такой твёрдостью обличал перед христианским миром ошибки нашего времени, не предлагал нас ничему учить, что у него не было намерения нас наставлять, было даже во время появления Силлабуса достаточно смелым парадоксом; но заявлять это, поддерживать это в наши дни, когда мы являемся счастливыми свидетелями эффектов, произведённых этим бессмертным актом, — значит говорить вопреки очевидности. Несомненно — мы заявили об этом в начале — Силлабус недостаточно известен и недостаточно изучен. Однако, как бы мало он ни был известен, нельзя отрицать, что он уже исправил многие идеи, а также исправил и просветил многие умы. Благодаря ему не только учёные люди и те, кто внимательно наблюдает за событиями, но и католики в целом, более ясно осознают опасности, которыми определённые доктрины угрожают их вере. Они были предупреждены, они держат себя начеку, они более отчётливо видят путь, которому должны следовать, и подводные камни, которых должны избегать. Пий IX. зажёг факел и вложил его в их руки.

Раз это так, какой смысл играть словами, как будто пустые тонкости могут разрушить поразительную очевидность этого факта? Пусть они говорят, сколько им угодно: «Силлабус — это только список, каталог, оглавление, мемориал ранее осуждённых положений» — чего хорошего они добьются? Какое значение имеют эти наименования, более или менее неуважительные, если в остальном продемонстрировано, что этот список, каталог или оглавление объясняет нам точно, во что мы должны верить или что отвергать, и навязывается нам как правило, которому мы обязаны подчиняться. Неблагоразумные люди, которые говорят так, по-видимому, никогда не изучали памятники наших верований. Если бы они рассматривали их природу более внимательно, позволили бы они себе предаваться такой невоздержанности в языке? Если бы они более внимательно изучили их, их иллюзии вскоре рассеялись бы. Разве не все серии положений, осуждённых Папами, являются подлинными списками? Разве Мартин V. и Констанцский собор, Лев X. и св. Пий V., когда они поражали своими анафемами ошибки Уиклифа, Яна Гуса, Лютера, Баиуса, не составляли каталогов? Разве каноны наших соборов не являются таблицами, в которые вписаны сокращение, резюме или эпитома нечестивых доктрин еретиков? Разве каждое торжественное определение, каждый символ веры не является мемориалом, призванным напомнить христианину, во что он обязан верить? Бесполезно, следовательно, укрываться за словами сомнительного значения, которые могут лишь смутить разум, не просвещая его. Это значит безосновательно принимать вид людей, которые хотят обмануть других и обмануть самих себя. Какой в этом смысл?