«Дети Диккенса»

— Это новый принцип, открытие, великое открытие, — сказал джентльмен.

— А теперь я испытаю вас снова. Предположим, вы собираетесь застелить комнату ковром. Стали бы вы использовать ковер с изображением цветов на нем?

Поскольку к этому времени у всех сложилось убеждение, что «Нет, сэр!» — это всегда правильный ответ для этого джентльмена, хор «Нет» был очень громким. Лишь несколько слабых голосов сказали «Да»; среди них была Сисси Джуп.

— Девочка номер двадцать, — сказал джентльмен, улыбаясь со спокойной уверенностью знатока.

Сисси покраснела и встала.

— Значит, вы бы застелили свою комнату — или комнату своего мужа, если бы вы были взрослой женщиной и у вас был муж — ковром с изображениями цветов, так, — сказал джентльмен. — Почему бы вы это сделали?

— Если вам угодно, сэр, я очень люблю цветы, — ответила девочка.

— И поэтому вы бы поставили на них столы и стулья и позволили людям ходить по ним в тяжелых сапогах?

— Это бы им не повредило, сэр. Они бы не помялись и не завяли, если вам угодно, сэр. Это были бы изображения того, что очень красиво и приятно, и я бы воображала...

— Ай, ай, ай! Но вы не должны воображать, — воскликнул джентльмен, весьма обрадованный тем, что так удачно подошел к сути. — Вот именно! Вы никогда не должны воображать.

— Вы не должны, Сесилия Джуп, — торжественно повторил Томас Грэдграйнд, — делать ничего подобного.

— Факт, факт, факт! — сказал джентльмен. И «Факт, факт, факт!» — повторил Томас Грэдграйнд.

— Вы должны во всем регулироваться и управляться, — сказал джентльмен, — фактами. Мы надеемся в скором времени создать совет по фактам, состоящий из комиссаров по фактам, которые заставят людей быть людьми факта, и ничего, кроме факта. Вы должны полностью отбросить слово «воображение». Вы не имеете к нему никакого отношения. У вас не должно быть ни в каком предмете обихода или украшения того, что было бы противоречием факту. Вы не ходите по цветам на самом деле; вам нельзя позволять ходить по цветам на коврах. Вы не обнаружите, что заморские птицы и бабочки прилетают и садятся на вашу посуду; вам нельзя позволять рисовать заморских птиц и бабочек на вашей посуде. Вы никогда не встретите четвероногих, расхаживающих по стенам; вы не должны иметь четвероногих, изображенных на стенах. Вы должны использовать, — сказал джентльмен, — для всех этих целей комбинации и модификации (в основных цветах) математических фигур, которые поддаются доказательству и демонстрации. Это новое открытие. Это факт. Это вкус.

Девочка сделала реверанс и села. Она была очень молода, и казалось, что ее пугает прозаическая перспектива, которую предлагал мир.

РЕБЕНОК ИЗ МАРШАЛСИ

XI РЕБЕНОК ИЗ МАРШАЛСИ

Когда Диккенс писал «Крошку Доррит», он, должно быть, часто вспоминал те времена, когда мальчиком ходил навещать отца в долговую тюрьму. Будучи застенчивым маленьким мальчиком, он должен был выполнять всякие поручения, которые заставляли его ходить по тюрьме и по узким улочкам рядом с ней.

Эми Доррит, или Крошка Доррит, как ее называли, родилась в большой беспорядочной тюрьме под названием Маршалси. Это был единственный дом, который она знала. Ее отец влез в долги и был отправлен в тюрьму до тех пор, пока долг не будет выплачен. Конечно, он не мог его выплатить, пока был заперт и не имел возможности заработать хоть что-то. Так он и оставался там год за годом, пока не стал старейшим обитателем, и даже несколько гордился этой честью. Но для Крошки Доррит это было тяжело.

У нее был один хороший друг — офицер, которого называли тюремным надзирателем, потому что у него были ключи от тюрьмы и он был тем, кто запирал заключенных. Когда она начала ходить и говорить, он купил ей маленькое кресло и дарил игрушки. Она очень привязалась к тюремному надзирателю и была в восторге, когда он одевал и раздевал ее кукол.

Через некоторое время Крошка Доррит начала задаваться вопросом, каков мир за тюремными стенами. Она видела, как тюремный надзиратель поворачивает свой большой ключ в двери, и думала, как было бы чудесно выйти через нее!

Она сидела у зарешеченного окна, глядя наружу. — Думаешь о полях? — сказал однажды тюремный надзиратель.

— Где они? — спросила она.

— Ну, они вон там, моя дорогая, — сказал тюремный надзиратель, взмахнув ключами. — Примерно там.

— Кто-нибудь открывает их или закрывает? Они заперты?

— Ну, — сказал он, — вообще-то нет.

— Они красивые, Боб? — Она называла его Бобом, потому что он сам ее попросил.

— Прелестные. Полны цветов. Там есть лютики, и маргаритки, и... одуванчики, и всякие игры.

— Там приятно быть, Боб?

— Первоклассно, — сказал тюремный надзиратель.

— Отец когда-нибудь был там?

— О да. Он бывал там иногда.

— Он жалеет, что его там сейчас нет?

— Н-не особенно, — сказал тюремный надзиратель.

— А кто-нибудь из людей? О, вы совсем-совсем уверены, Боб?

Боб перевел тему, но это было началом маленьких воскресных прогулок, которые совершали эти двое любопытных спутников. Каждое второе воскресенье после обеда тюремный надзиратель открывал тюремные двери своим большим ключом и уходил с Крошкой Доррит в зеленые поля. Он выбирал какой-нибудь луг или зеленую тропинку и закуривал трубку, пока маленькая девочка собирала травы и полевые цветы, чтобы принести их домой отцу.

Спустя несколько лет мистер Доррит был освобожден из тюрьмы, и его состояние было восстановлено, но Крошка Доррит всегда помнила доброго тюремного надзирателя, который подарил ей первые счастливые часы в зеленых полях.

КРЭТЧИТЫ

XII КРЭТЧИТЫ

Все знают Крэтчитов. Когда наступает Рождество, люди берут «Рождественскую песнь в прозе» и открывают описание рождественского обеда, которым Боб Крэтчит и его семья наслаждались в своем бедном маленьком домике на окраине Лондона. Вот он, в точности как написал Диккенс.

* * * * *

Затем поднялась миссис Крэтчит, жена Крэтчита, нарядно, хотя и бедно одетая в дважды перелицованном платье, но зато украшенная лентами, которые дешевы и создают отличный вид за шесть пенсов; и она накрыла на стол при помощи Белинды Крэтчит, второй из своих дочерей, также украшенной лентами; в то время как мастер Питер Крэтчит погрузил вилку в кастрюлю с картофелем и, засунув в рот уголки своего чудовищного воротника (личная собственность Боба, пожалованная сыну и наследнику в честь праздника), радовался, что так щегольски одет, и мечтал показать свое белье в модных парках. И тут двое младших Крэтчитов, мальчик и девочка, ворвались с криками, что у булочной они учуяли гуся и узнали, что он их; и, греясь в роскошных мыслях о шалфее с луком, эти юные Крэтчиты танцевали вокруг стола и превозносили мастера Питера Крэтчита до небес, в то время как он (не гордый, хотя воротник его почти душил) раздувал огонь, пока медленно варившийся картофель, пузырясь, громко стучал в крышку кастрюли, требуя, чтобы его выпустили и почистили.

Авторское право Charles Scribner’s Sons

КРОШЕЧНЫЙ ТИМ И БОБ КРЭТЧИТ В РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ДЕНЬ

— Где же это носит вашего драгоценного отца? — сказала миссис Крэтчит. — И вашего брата, Крошечного Тима! А Марта в прошлое Рождество пришла на полчаса раньше!

— А вот и Марта, мама! — сказала девочка, появившись в дверях.

— А вот и Марта, мама! — закричали двое юных Крэтчитов. — Ура! Марта, там такой гусь!

— Ну, благослови тебя Господь, дорогая моя, как же ты опоздала! — сказала миссис Крэтчит, целуя ее дюжину раз и с услужливым рвением снимая с нее шаль и чепец.

— Нам пришлось закончить много работы вчера вечером, — ответила девушка, — а сегодня утром еще прибираться, мама!

— Ну! Неважно, лишь бы ты пришла, — сказала миссис Крэтчит. — Садись к огню, дорогая моя, и согрейся, благослови тебя Господь!

— Нет, нет! Отец идет, — закричали двое юных Крэтчитов, которые были везде одновременно. — Прячься, Марта, прячься!

Марта спряталась, и вошел маленький Боб, отец, с шарфом длиной не менее трех футов, не считая бахромы, свисавшим перед ним; его потертая одежда была заштопана и вычищена, чтобы выглядеть празднично; а на плече у него сидел Крошечный Тим. Увы, Крошечный Тим опирался на маленький костыль, а его ножки были закованы в железный каркас!

— Ну, а где же наша Марта? — воскликнул Боб Крэтчит, оглядываясь по сторонам.

— Не придет, — сказала миссис Крэтчит.

— Не придет! — сказал Боб с внезапным упадком духа; ведь он был для Тима резвым конем всю дорогу от церкви и пришел домой в приподнятом настроении. — Не придет в Рождество!

Марте не хотелось видеть его разочарованным, пусть даже в шутку; поэтому она преждевременно вышла из-за двери чулана и бросилась в его объятия, в то время как двое юных Крэтчитов подхватили Крошечного Тима и унесли его в прачечную, чтобы он мог послушать, как поет пудинг в медном котле.

— И как вел себя маленький Тим? — спросила миссис Крэтчит, когда она подшутила над доверчивостью Боба, а Боб вдоволь наобнимался с дочерью.

— Лучше золота, — сказал Боб, — и даже лучше. Почему-то он становится задумчивым, сидя так много в одиночестве, и думает о самых странных вещах, какие вы когда-либо слышали. По дороге домой он сказал мне, что надеется, что люди видели его в церкви, потому что он калека, и им, возможно, приятно вспомнить в Рождество о Том, Кто заставлял хромых нищих ходить, а слепых — видеть.

Голос Боба дрожал, когда он рассказывал им это, и дрожал еще больше, когда он говорил, что Крошечный Тим становится сильным и здоровым.

По полу застучал его бойкий маленький костыль, и Крошечный Тим вернулся прежде, чем было сказано еще хоть слово, в сопровождении брата и сестры, к своему табурету у огня; и пока Боб, закатывая рукава — как будто, бедняга, они могли стать еще более обтрепанными, — смешивал в кувшине горячую смесь из джина и лимонов, помешивал ее и ставил на край плиты томиться, мастер Питер и двое вездесущих юных Крэтчитов отправились за гусем, с которым вскоре вернулись в торжественной процессии.

Поднялась такая суматоха, что можно было подумать, будто гусь — самая редкая из всех птиц; пернатый феномен, по сравнению с которым черный лебедь — обычное дело, — и, по правде говоря, в этом доме все было именно так. Миссис Крэтчит сделала подливку (заранее приготовленную в маленькой кастрюльке) шипяще горячей; мастер Питер с невероятной энергией размял картофель; мисс Белинда подсластила яблочный соус; Марта вытерла горячие тарелки; Боб посадил Крошечного Тима рядом с собой в крошечном уголке стола; двое юных Крэтчитов расставили стулья для всех, не забыв и себя, и, заняв свои посты, запихнули ложки в рот, чтобы не закричать от нетерпения, требуя гуся, прежде чем до них дойдет очередь. Наконец блюда были расставлены, и была произнесена молитва. За ней последовала затаенная пауза, когда миссис Крэтчит, медленно оглядывая нож для разделки, приготовилась вонзить его в грудку; но когда она это сделала, и когда долгожданный поток начинки вырвался наружу, по всему столу пронесся ропот восторга, и даже Крошечный Тим, возбужденный двумя юными Крэтчитами, застучал по столу ручкой ножа и слабо закричал «Ура!»

Такого гуся еще не бывало. Боб сказал, что не верит, что когда-либо готовили такого гуся. Его нежность и вкус, размер и дешевизна были предметом всеобщего восхищения. Дополненный яблочным соусом и картофельным пюре, это был достаточный обед для всей семьи; действительно, как с большим восторгом сказала миссис Крэтчит (оглядывая один маленький кусочек косточки на блюде), они наконец-то не съели его целиком! И все же каждый наелся, а младшие Крэтчиты, в частности, были пропитаны шалфеем и луком до самых бровей! Но теперь, когда мисс Белинда сменила тарелки, миссис Крэтчит вышла из комнаты одна — слишком нервничая, чтобы вынести свидетелей, — чтобы вынуть пудинг и принести его.

А вдруг он не доварился! А вдруг он развалится, когда его будут выкладывать! А вдруг кто-нибудь перелез через стену заднего двора и украл его, пока они веселились с гусем — предположение, от которого двое юных Крэтчитов стали бледными! Предполагались всякие ужасы.

Алло! Столько пара! Пудинг был вынут из котла. Запах, как в день стирки! Это была салфетка. Запах, как в закусочной и кондитерской, стоящих рядом, а по соседству — прачечная! Это был пудинг! Через полминуты вошла миссис Крэтчит — раскрасневшаяся, но гордо улыбающаяся — с пудингом, похожим на крапчатое пушечное ядро, таким твердым и крепким, пылающим в половине порции подожженного бренди и украшенным рождественским падубом, воткнутым в верхушку.

О, чудесный пудинг! Боб Крэтчит сказал, причем спокойно, что считает его величайшим успехом, достигнутым миссис Крэтчит со дня их свадьбы. Миссис Крэтчит сказала, что теперь, когда груз свалился с ее души, она признается, что у нее были сомнения насчет количества муки. У каждого нашлось что сказать по этому поводу, но никто не сказал и не подумал, что это был маленький пудинг для большой семьи. Это было бы настоящей ересью. Любой Крэтчит покраснел бы, намекнув на такое.

Наконец обед был закончен, скатерть убрана, очаг выметен, а огонь подправлен. Смесь в кувшине была попробована и признана идеальной, на стол были выложены яблоки и апельсины, а в огонь брошена лопата каштанов. Затем вся семья Крэтчитов собралась вокруг очага в том, что Боб Крэтчит называл кругом, имея в виду полукруг; а под локтем у Боба Крэтчита стоял семейный набор стекла. Два стакана и чашка для заварного крема без ручки.

Впрочем, они держали горячее содержимое кувшина так же хорошо, как это сделали бы золотые кубки; и Боб разливал его с сияющим видом, пока каштаны на огне шипели и громко трещали. Затем Боб предложил:

— Веселого Рождества нам всем, мои дорогие. Благослови нас Господь!

Что вся семья повторила эхом.

— Благослови нас Господь, каждого из нас! — сказал Крошечный Тим, последним из всех.

КУКОЛЬНЫЙ МАСТЕР

XIII КУКОЛЬНЫЙ МАСТЕР

Тот факт, что Диккенс, когда ему было всего двенадцать лет, был вынужден пойти работать и зарабатывать на жизнь, заставил его чувствовать себя старым, когда он был еще совсем юным. Ему приходилось заботиться о себе, как если бы он был взрослым мужчиной. В «Нашем общем друге» он дает нам портрет старого ребенка, Дженни Рен, кукольного мастера, которая говорила так, будто ей сорок, хотя ей было всего двенадцать и она была мала для своего возраста. Ее отец был пьяницей, и она была вынуждена стать главой дома.

Она была странной маленькой особой с яркими, бегающими глазами и острым язычком. Она сидела в маленьком старомодном кресле, перед которым стоял маленький верстак. Она открыла дело как кукольный мастер и производитель игольниц и щеточек для перьев.

Если бы вы были в Лондоне, вам пришлось бы проделать долгий путь, чтобы найти кукольного мастера. Сначала вы перешли бы Вестминстерский мост, затем попали бы на некую маленькую улочку под названием Черч-стрит, а затем на укромную площадь под названием Смит-сквер, в центре которой стояла очень уродливая церковь. Затем вы прошли бы мимо кузнечной мастерской, склада пиломатериалов и торговца старым железом. Там была ржавая часть старого котла, которую вам пришлось бы обойти. За ней стояло несколько маленьких тихих домиков в ряд. В одном из этих домов и жила маленькая кукольный мастер. Именно так Брэдли Хедстоун и Чарли Хексем нашли дом, где жила Дженни Рен.

Авторское право Charles Scribner’s Sons

ДЖЕННИ РЕН, МАЛЕНЬКИЙ КУКОЛЬНЫЙ МАСТЕР

Они постучали в дверь и увидели странную маленькую фигурку, сидящую в кресле.

— Я не могу встать, — сказала девочка, — потому что у меня больная спина и странные ноги. Но я хозяйка дома. Что вам нужно, молодой человек?

— Я хотел видеть свою сестру.

— У многих молодых людей есть сестры. Назовите свое имя, молодой человек.

— Хексем — моя фамилия.

— Ах, правда? — сказала хозяйка дома. — Я так и думала. Ваша сестра будет через четверть часа. Я очень люблю вашу сестру. Она моя близкая подруга. Присаживайтесь. А как зовут этого джентльмена?

— Мистер Хедстоун, мой учитель.

— Присаживайтесь. И не будете ли вы так любезны сначала закрыть уличную дверь? Я сама не могу, потому что у меня такая больная спина и такие странные ноги.

Они молча выполнили просьбу, а маленькая фигурка продолжила свою работу, склеивая кисточкой из верблюжьей шерсти кусочки картона и тонкого дерева, предварительно нарезанные на различные формы. Ножницы и ножи на верстаке показывали, что девочка сама их вырезала; а яркие лоскутки бархата, шелка и лент, также разбросанные по верстаку, показывали, что после того, как они будут должным образом набиты (а набивка тоже была там), она их нарядно покроет. Ловкость ее проворных пальцев была замечательной, и, соединяя два тонких края, она слегка прикусывала их, поглядывая на посетителей уголками своих серых глаз с таким выражением, которое превосходило по остроте всю ее остальную остроту.

— Спорим, вы не назовете мое ремесло, — сказала она, сделав несколько таких наблюдений.

— Вы делаете игольницы, — сказал Чарли.

— Что еще я делаю?

— Щеточки для перьев, — сказал Брэдли Хедстоун.

— Ха! Ха! Что еще я делаю? Вы школьный учитель, но не можете сказать.

— Вы делаете что-то, — ответил он, указывая на угол маленького верстака, — из соломы; но я не знаю что.

— Молодец! — воскликнула хозяйка дома. — Я делаю игольницы и щеточки для перьев только для того, чтобы использовать обрезки. Но моя солома действительно относится к моему делу. Попробуйте еще раз. Что я делаю из соломы?

— Подставки под тарелки.

— Школьный учитель, а говорит «подставки под тарелки»! Я дам вам подсказку к моему ремеслу в игре в фанты. Я люблю свою любовь на букву Б, потому что она Прекрасная; я ненавижу свою любовь на букву Б, потому что она Бесстыдная; я отвела ее к вывеске «Голубой вепрь» и угостила ее Боннетами (шляпками); ее зовут Баунсер, и она живет в Бедламе. — Ну, что я делаю из соломы?

— Дамские шляпки?

— Шляпки для знатных дам, — сказала хозяйка дома, кивая в знак согласия. — Кукольные. Я кукольный мастер.

— Надеюсь, это прибыльное дело?

Хозяйка дома пожала плечами и покачала головой. — Нет. Плохо платят. И меня часто так поджимает время! У меня на прошлой неделе кукла выходила замуж, и мне пришлось работать всю ночь. А это вредно для меня из-за того, что у меня такая больная спина и такие странные ноги.

Они смотрели на маленькое создание с удивлением, которое не уменьшалось, и школьный учитель сказал: — Мне жаль, что ваши знатные дамы так невнимательны.

— У них так принято, — сказала хозяйка дома, снова пожав плечами. — И они совсем не берегут свои наряды, и никогда не придерживаются одной моды дольше месяца. Я работаю для куклы с тремя дочерьми. Благослови вас, она способна разорить своего мужа!

Хозяйка дома издала странный маленький смешок и снова посмотрела на них уголками глаз. У нее был эльфийский подбородок, способный на большую выразительность; и всякий раз, когда она так смотрела, она подергивала этим подбородком. Как будто ее глаза и подбородок работали на одних и тех же ниточках.

— Вы всегда так заняты, как сейчас?

— Занятее. Сейчас у меня затишье. Позавчера я закончила большой заказ на траурные наряды. Кукла, для которой я работаю, потеряла канарейку. — Хозяйка дома снова издала маленький смешок, а затем несколько раз кивнула головой, как бы морализируя: «О, этот мир, этот мир!»

— Вы весь день одна? — спросил Брэдли Хедстоун. — Разве соседские дети...?

— Ах, боже мой! — воскликнула хозяйка дома с маленьким вскриком, словно это слово укололо ее. — Не говорите о детях. Я терпеть не могу детей. Я знаю их уловки и их манеры. — Она сказала это с сердитым маленьким потряхиванием правым кулачком прямо перед глазами.

Возможно, едва ли требовалась привычка учителя, чтобы заметить, что кукольный мастер склонна к горечи из-за разницы между собой и другими детьми. Но и учитель, и ученик поняли это именно так.

— Вечно бегают и визжат, вечно играют и дерутся, вечно прыг-скок-прыгают по тротуару и разрисовывают его мелом для своих игр! О! Я знаю их уловки и их манеры! — Тряся маленьким кулачком, как прежде. — И это еще не все. Постоянно выкрикивают дразнилки в замочную скважину и передразнивают мою спину и ноги. О! Я знаю их уловки и их манеры. И я скажу вам, что бы я сделала, чтобы наказать их. Там есть двери под церковью на площади — черные двери, ведущие в черные склепы. Так вот! Я бы открыла одну из этих дверей, запихнула бы их всех туда, заперла бы дверь и через замочную скважину надула бы туда перца.

— Какой толк дуть туда перец? — спросил Чарли Хексем.

— Чтобы они начали чихать, — сказала хозяйка дома, — и чтобы у них слезились глаза. А когда они все будут чихать и у них все воспалится, я бы дразнила их через замочную скважину. Точно так же, как они, со своими уловками и манерами, дразнят человека через замочную скважину!

Необычайно выразительное потряхивание маленьким кулачком прямо перед глазами, казалось, облегчило душу хозяйки дома; ибо она добавила с восстановившимся спокойствием: — Нет, нет, нет. Никаких детей для меня. Дайте мне взрослых.

МАЛЕНЬКАЯ НЕЛЛ

XIV МАЛЕНЬКАЯ НЕЛЛ

Одна из странных вещей в Лондоне — это количество маленьких лавочек в укромных местах, где продают вещи, которые, казалось бы, никто не ищет. Лавки кажутся спрятанными, и вся игра в том, чтобы покупатели их нашли. И очень часто покупатели их не находят.

На одной из таких маленьких улочек была лавка древностей, которую держал маленький старик с длинными седыми волосами. Лавка была полна старинных и любопытных вещей, которые старик собирал и нагромождал на полу. Там были рыцарские доспехи, кусочки старого фарфора и фигурки, вырезанные из дерева. Комната была темной, и трудно было ходить, не наступив на какую-нибудь диковинку.

Единственным светлым пятном в жизни старика была его любовь к внучке, маленькой Нелл Трент. Ради нее он откладывал все, что мог, но в последнее время он терял больше, чем приобретал. Жизнь маленькой Нелл была бы довольно скучной, если бы не Кит Набблс.

Кит был вихрастым, нескладным мальчиком, который жил с матерью неподалеку и каждый день приходил помогать дедушке Нелл в лавке. У него был необычайно большой рот, очень красные щеки и старая шляпа без полей. Кит любил «порисоваться», особенно когда Нелл была рядом. У него была удивительная манера стоять боком, когда он говорил, и вытягивать голову через плечо. Когда он обнаружил, что это заставляет Нелл смеяться, он делал это снова и снова.

Авторское право Charles Scribner’s Sons

МАЛЕНЬКАЯ НЕЛЛ И ЕЕ ДЕДУШКА У МИССИС ДЖАРЛИ

И был еще карлик по имени Квилп, который был так же уродлив, как и выглядел, и ни в чем не находил такого удовольствия, как в том, чтобы все его боялись. Он жил у реки. У него было свое дело. Он скупал старую медь и ржавые якоря с кораблей, которые были разобраны. Но его настоящим занятием было делать несчастными всех, кто попадал к нему в подчинение. Наконец Нелл и ее дедушка, чтобы спастись от Квилпа, решили покинуть Лондон и отправиться в деревню, где они могли бы найти покой. Им было все равно, куда идти, лишь бы Квилп не мог их преследовать. Это был бы очень хороший план, если бы у них были деньги на дорогу, но так как их не было, им приходилось полагаться на доброту людей на дороге.

В своих странствиях Нелл и ее дедушка встретили несколько странных людей. Отдыхая возле деревенской церкви, они наткнулись на двух мужчин, которые путешествовали по стране, показывая представления Панча и Джуди. Один из них, веселолицый человек с лукавыми глазами и красным носом, был по имени Шорт. Его спутник, Кодлин, был более вежливым и мрачным человеком. Мистер Кодлин вынул фигурку Джуди из ящика и сказал:

— Посмотрите сюда, вся одежда этой Джуди опять разваливается. У вас, я полагаю, нет иголки с ниткой?

У Нелл была иголка с ниткой, и вскоре она принялась за платье Джуди, и вскоре они подружились, и Кодлин и Шорт отвели их в придорожную гостиницу, где они встретили других путешественников, направлявшихся на ярмарки. Главу, в которой рассказывается о разговоре в «Веселых песочных мальчиках», любитель Диккенса любит перечитывать не один раз.

ВЕСЕЛЫЕ ПЕСОЧНЫЕ МАЛЬЧИКИ

«Веселые песочные мальчики» были небольшой придорожной гостиницей с вывеской, изображающей трех песочных мальчиков, увеличивающих свое веселье с помощью такого же количества кувшинов эля и мешков с золотом, скрипящей и раскачивающейся на столбе на противоположной стороне дороги. Как заметили путешественники в тот день, было много признаков того, что они приближаются все ближе и ближе к городу, где проводятся скачки, таких как цыганские таборы, телеги, груженные игорными палатками, странствующие шоумены всех видов, а также нищие и бродяги всех мастей.

Мистер Кодлин вошел в гостиницу, где в очаге пылал огромный огонь, с веселым звуком взлетая вверх по широкому дымоходу. В жару пузырился и томился большой железный котел. И когда хозяин поднял крышку, пошел аппетитный запах. Отблеск огня падал на лысую голову хозяина и на его лукавые глаза. Мистер Кодлин провел рукавом по губам и сказал бормочущим голосом: — Что это?

— Это рагу из рубца, — сказал хозяин, — и коровьих ножек, и бекона, — причмокивая губами, — и стейка, и горошка, цветной капусты, молодого картофеля и спаржи, все вместе в одном восхитительном соусе.

Очень скоро все голодные путники уселись ужинать, пока дождь лил как из ведра на крышу.

* * * * *

Ужин еще не закончился, когда в «Веселых песочных мальчиках» появились еще два путешественника, направлявшиеся в ту же гавань, что и остальные, которые несколько часов шли под дождем и вошли блестящими и тяжелыми от воды. Одним из них был владелец великана и маленькой леди без рук и ног, которые ехали в фургоне; другой — молчаливый джентльмен, который зарабатывал на жизнь показом карточных фокусов и который несколько исказил естественное выражение своего лица, засовывая маленькие свинцовые леденцы в глаза и вынимая их изо рта, что было одним из его профессиональных достижений. Имя первого из этих новичков было Вуффин; другой, вероятно, в качестве приятной сатиры на его уродство, назывался Сладкий Вильям. Чтобы сделать их как можно более комфортными, хозяин проворно засуетился, и в очень короткое время оба джентльмена были совершенно непринужденны.

— Как там Великан? — сказал Шорт, когда они все сидели, куря вокруг огня.

— Слабоват на ноги, — ответил мистер Вуффин. — Начинаю бояться, что у него подкашиваются колени.

— Это плохой признак, — сказал Шорт.

— Ай! Действительно плохой, — ответил мистер Вуффин, со вздохом созерцая огонь. — Стоит великану стать шатким на ногах, и публика заботится о нем не больше, чем о мертвом стебле капусты.

— Что становится со старыми великанами? — сказал Шорт, снова повернувшись к нему после небольшого раздумья.

— Их обычно держат в фургонах, чтобы они прислуживали карликам, — сказал мистер Вуффин.

— Содержание их, должно быть, обходится дорого, когда их нельзя показывать, э? — заметил Шорт, с сомнением глядя на него.

— Это лучше, чем позволить им пойти на попечение прихода или бродить по улицам, — сказал мистер Вуффин. — Стоит сделать великана обычным, и великаны больше никогда не будут привлекать публику. Посмотрите на деревянные ноги. Если бы был только один человек с деревянной ногой, каким бы состоянием он был!

— Еще бы! — заметили хозяин и Шорт одновременно. — Это очень верно.

— Вместо этого, — продолжал мистер Вуффин, — если бы вы рекламировали Шекспира, сыгранного полностью деревянными ногами, я уверен, вы бы не собрали ни шестипенсовика.

— Не думаю, что собрали бы, — сказал Шорт. И хозяин сказал то же самое.

— Это показывает, видите ли, — сказал мистер Вуффин, размахивая трубкой с аргументированным видом, — это показывает политику содержания изношенных великанов в фургонах, где они получают еду и кров бесплатно всю свою жизнь, и, как правило, они очень рады там оставаться. Был один великан — черный, — который покинул свой фургон несколько лет назад и стал разносить рекламные листки дилижансов по Лонну, сделав себя таким же дешевым, как чистильщики перекрестков. Он умер. Я не делаю никаких намеков ни на кого в частности, — сказал мистер Вуффин, торжественно оглядываясь, — но он губил торговлю; — и он умер.

Хозяин тяжело вздохнул и посмотрел на владельца собак, который кивнул и грубо сказал, что он помнит.

— Я знаю, что помнишь, Джерри, — сказал мистер Вуффин с глубоким смыслом. — Я знаю, что ты помнишь это, Джерри, и всеобщее мнение было таково, что так ему и надо. Ведь я помню времена, когда старый Моундерс, у которого было двадцать три фургона, — я помню времена, когда у старого Моундерса в его коттедже в Спа-Филдс зимой, когда сезон заканчивался, восемь карликов, мужчин и женщин, садились обедать каждый день, и им прислуживали восемь старых великанов в зеленых сюртуках, красных коротких штанах, синих хлопчатобумажных чулках и грубых башмаках: и был один карлик, который стал пожилым и злым, и всякий раз, когда его великан не был достаточно быстр, чтобы угодить ему, он имел обыкновение колоть его булавками в ноги, не будучи в состоянии дотянуться выше. Я знаю, что это факт, ибо Моундерс сам мне это рассказывал.

— А что насчет карликов, когда они стареют? — поинтересовался хозяин.

— Чем старше карлик, тем он ценнее, — ответил мистер Вуффин; — седой карлик, хорошо морщинистый, вне всяких подозрений. Но великан, слабый в ногах и не стоящий прямо, — держите его в фургоне, но никогда не показывайте, никогда не показывайте, какие бы уговоры ни предлагались.

Пока мистер Вуффин и два его друга курили трубки и коротали время такими разговорами, молчаливый джентльмен сидел в теплом углу, проглатывая или делая вид, что проглатывает шестипенсовик медью для практики, балансируя пером на носу и репетируя другие трюки такого рода, не обращая никакого внимания на компанию, которая, в свою очередь, оставляла его совершенно без внимания. Наконец утомленная девочка убедила дедушку уйти, и они удалились, оставив компанию все еще сидящей вокруг огня, а собак крепко спящими на почтительном расстоянии.

МИССИС ДЖАРЛИ И ЕЕ ВОСКОВЫЕ ФИГУРЫ

Из всех приключений маленькой Нелл встреча с миссис Джарли была самой восхитительной. Это случилось как раз в нужное время. Нелл и ее дедушка брели по дороге. Был поздний вечер, и они не знали, где найти место для отдыха. Они вышли на пустырь и увидели то, что в Англии называют фургоном. Это не такой фургон, какой можно найти в Багдаде, состоящий из верблюдов. Это был маленький домик на колесах. На окнах были белые занавески, а ставни были зелеными, с ярко-красной отделкой. Была дверь с медными молотками, и ее тянули две толстые лошади. Все они принадлежали дородной, добродушной леди по имени миссис Джарли, которая в тот момент расставляла свои чайные принадлежности для приятного послеобеденного чаепития.

Миссис Джарли подняла глаза и увидела маленькую Нелл. — Ты голодна, дитя?

— Не очень, но мы устали, а путь был долгий.

— Ну, голодна или нет, — сказала миссис Джарли, — тебе лучше выпить чаю, и я полагаю, старый джентльмен не против.

Они сели на траву и пили чай с хлебом с маслом и щедрыми ломтиками ветчины.

Затем миссис Джарли пригласила Нелл и ее дедушку стать ее гостями в маленьком домике на колесах. Места было не очень много, но миссис Джарли была такой гостеприимной, что они сразу приняли ее приглашение и расположились как дома. В одной половине маленького домика были спальные места, совсем как на корабле. Другая половина была кухней с маленькой плитой. Там также было несколько коробок, чайников и кастрюль.

Когда утром после завтрака они отправились в путь, настроение маленькой Нелл поднялось, и она забыла о своих тревогах.

— Ну, — сказала миссис Джарли, — как тебе такой способ путешествия?

Нелл ответила, что ей очень нравится.

— В этом-то и заключается счастье вас, молодых, — сказала миссис Джарли. — Вы не знаете, что такое уныние. К тому же у вас всегда хороший аппетит — а это такое утешение.

Затем миссис Джарли достала большой рулон холста шириной около ярда и расстелила его на полу.

— Вот, дитя, — сказала она, — читай.

Нелл прошлась вдоль него и вслух прочитала огромными черными буквами надпись: «ВОСКОВЫЕ ФИГУРЫ ДЖАРЛИ».

— Прочитай еще раз, — самодовольно сказала дама.

— Восковые фигуры Джарли, — повторила Нелл.

— Это я, — сказала дама. — Я и есть миссис Джарли.

Бросив на ребенка ободряющий взгляд, призванный успокоить ее и дать понять, что, хотя она находится в присутствии самой Джарли, ей не следует позволять себе быть совершенно подавленной и сраженной, дама из фургона развернула другой свиток, на котором была надпись: «Сто фигур в полный рост», а затем еще один свиток, на котором было написано: «Единственная в мире изумительная коллекция настоящих восковых фигур», а затем несколько свитков поменьше с такими надписями, как: «Выставляется здесь» — «Подлинная и единственная Джарли» — «Непревзойденная коллекция Джарли» — «Джарли — восторг знати и джентльменов» — «Королевская семья — покровители Джарли». Продемонстрировав эти левиафаны публичного оповещения изумленному ребенку, она извлекла образцы помельче в виде рекламных листков, некоторые из которых были составлены в форме пародий на популярные мелодии; например: «Поверь мне, если все восковые фигуры Джарли так редки» — «Я видел твое шоу в юности» — «За водой к Джарли»; в то же время, чтобы угодить всем вкусам, другие были сочинены с расчетом на более легкие и шутливые натуры, как, например, пародия на любимую песенку «Если бы у меня был ослик», начинающаяся:

If I know’d a donkey wot wouldn’t go

To see Mrs. JARLEY’S wax-work show,

Do you think I’d acknowledge him?

Oh no no!

Then run to Jarley’s——

— помимо нескольких сочинений в прозе, претендующих на то, чтобы быть диалогами между императором Китая и устрицей или архиепископом Кентерберийским и диссентером на тему церковных налогов, но все они имели одну и ту же мораль, а именно: читатель должен поспешить к Джарли, а дети и слуги допускаются за полцены. Когда она обрушила все эти свидетельства своего важного положения в обществе на свою юную спутницу, миссис Джарли свернула их и, аккуратно убрав, снова села и с триумфом посмотрела на ребенка.

— Никогда больше не водись с этим грязным Панчем, — сказала миссис Джарли, — после этого.

— Я никогда не видела восковых фигур, мэм, — сказала Нелл. — Это смешнее, чем Панч?

— Смешнее! — пронзительным голосом воскликнула миссис Джарли. — Это совсем не смешно.

— О! — сказала Нелл со всей возможной скромностью.

— Это совсем не смешно, — повторила миссис Джарли. — Это спокойно и... как же это слово... критично? Нет... классично, вот именно — это спокойно и классично. Никаких низкопробных потасовок и ударов, никаких шуточек и визгов, как у ваших драгоценных Панчей, а всегда одно и то же, с неизменным видом холодности и благородства; и так похоже на жизнь, что если бы восковые фигуры умели говорить и ходить, вы бы едва ли заметили разницу. Я не стану утверждать, что видела восковые фигуры, совсем похожие на жизнь, но я определенно видела жизнь, которая была в точности как восковые фигуры.

— Они здесь, мэм? — спросила Нелл, чье любопытство было пробуждено этим описанием.

— Что здесь, дитя?

— Восковые фигуры, мэм.

— Господи, дитя, о чем ты думаешь? Как такая коллекция могла быть здесь, где ты видишь только внутренность одного маленького шкафчика и несколько ящиков? Она уехала в других фургонах в залы для собраний, и там будет выставлена послезавтра. Ты едешь в тот же город и, смею сказать, увидишь ее. Естественно ожидать, что ты ее увидишь, и я не сомневаюсь, что так и будет. Полагаю, ты не смогла бы пропустить это, даже если бы очень постаралась.

— Думаю, меня не будет в городе, мэм, — сказала девочка.

— Не будет! — воскликнула миссис Джарли. — Тогда где же ты будешь?

— Я... я... не совсем знаю. Я не уверена.

— Ты хочешь сказать, что путешествуешь по стране, не зная, куда направляешься? — сказала дама из фургона. — Какие вы странные люди! Чем вы занимаетесь? На скачках ты показалась мне, дитя, совершенно не на своем месте и попала туда случайно.

— Мы оказались там совершенно случайно, — ответила Нелл, смущенная этим внезапным допросом. — Мы бедные люди, мэм, и просто скитаемся. У нас нет никакого дела; — хотелось бы, чтобы было.

— Вы удивляете меня все больше и больше, — сказала миссис Джарли, некоторое время оставаясь безмолвной, как одна из ее собственных фигур. — Ну, как вы себя называете? Не нищие?

— Право, мэм, я не знаю, кто мы еще, — ответила девочка.

— Господи помилуй, — сказала дама из фургона. — Никогда не слышала о таком. Кто бы мог подумать!

После этого восклицания она так долго молчала, что Нелл испугалась: не сочла ли она, что ее побудили оказать покровительство и беседовать с такой бедняжкой, оскорблением своего достоинства, которое ничем нельзя исправить. Это убеждение скорее подтвердилось, чем наоборот, тоном, которым она наконец нарушила молчание и сказала:

— И все же ты умеешь читать. И писать тоже, я не удивлюсь?

— Да, мэм, — сказала девочка, боясь вызвать новое недовольство своим признанием.

— Ну, и что это за вещь, — ответила миссис Джарли. — Я не умею.

Восковые фигуры миссис Джарли перевозили в других фургонах в город, где они должны были выставляться, а маленькую Нелл наняли указывать на каждую восковую фигуру и объяснять зрителям, что она представляет. Десятки фигур известных людей, все с восковыми лицами и все одетые в яркие одежды, застыли в ряд.

Диккенс описывает сцену, где миссис Джарли инструктирует Нелл относительно ее обязанностей:

* * * * *

Когда гирлянды были развешаны как можно более изящно, изумительная коллекция была открыта, и на возвышенной платформе, примерно в двух футах от пола, идущей вокруг комнаты и отделенной от грубой публики малиновым канатом на уровне груди, были выставлены разнообразные оживленные изображения знаменитых персонажей, поодиночке и группами, одетые в сверкающие наряды разных стран и времен, стоящие более или менее неустойчиво на ногах, с очень широко открытыми глазами, сильно раздутыми ноздрями, очень сильно развитыми мышцами ног и рук, и все их лица выражали огромное удивление. Все джентльмены были очень грудастыми и с очень синими бородами; а все дамы были чудо-фигурами; и все дамы и все джентльмены смотрели напряженно в никуда и пялились с необычайным усердием на пустоту.

Когда Нелл исчерпала свой первый восторг от этого великолепного зрелища, миссис Джарли приказала очистить комнату от всех, кроме нее самой и ребенка, и, усевшись в кресло в центре, торжественно вручила ей ивовую палочку, долгое время использовавшуюся ею самой для указания на персонажей, и приложила много усилий, чтобы обучить ее обязанностям.

— Это, — сказала миссис Джарли своим выставочным тоном, когда Нелл коснулась фигуры в начале платформы, — несчастная фрейлина времен королевы Елизаветы, которая умерла оттого, что уколола палец, работая в воскресенье. Посмотрите на кровь, которая сочится из ее пальца; а также на золотую иглу того времени, которой она работает.

Все это Нелл повторила дважды или трижды, указывая на палец и иглу в нужные моменты, а затем перешла к следующему.

— Это, дамы и господа, — сказала миссис Джарли, — Джаспер Паклмертон, печально известный тем, что ухаживал за четырнадцатью женами и женился на них, а затем погубил их всех, щекоча подошвы их ног, когда они спали в сознании своей невинности и добродетели. Когда его привели на эшафот и спросили, сожалеет ли он о содеянном, он ответил: да, он сожалеет, что так легко с ними расправился, и надеется, что все христианские мужья простят ему это преступление. Пусть это будет предостережением всем молодым леди быть разборчивыми в характере джентльменов, которых они выбирают. Заметьте, что его пальцы согнуты, как будто в процессе щекотки, а его лицо изображено с подмигиванием, каким он выглядел, совершая свои варварские убийства.

Когда Нелл узнала все о мистере Паклмертоне и могла произнести это без запинки, миссис Джарли перешла к толстяку, а затем к худому человеку, высокому человеку, низкому человеку, старой леди, которая умерла от танцев в сто тридцать два года, дикому мальчику из лесов, женщине, которая отравила четырнадцать семей маринованными грецкими орехами, и другим историческим персонажам и интересным, но заблуждающимся личностям. И так хорошо Нелл усвоила ее наставления, и так способна она была их запоминать, что к тому времени, как они пробыли запертыми вместе пару часов, она полностью овладела историей всего заведения и была вполне компетентна в просвещении посетителей.

Миссис Джарли не замедлила выразить свое восхищение этим счастливым результатом и повела свою юную подругу и ученицу осматривать остальные приготовления внутри помещения, благодаря которым проход уже был превращен в рощу из зеленого сукна, увешанную надписями, которые она уже видела (произведения мистера Слама), и богато украшенный стол, поставленный в верхнем конце для самой миссис Джарли, за которым она должна была председательствовать и принимать деньги, в компании Его Величества короля Георга III, мистера Гримальди в роли клоуна, Марии Стюарт, анонимного джентльмена квакерского вероисповедания и мистера Питта, держащего в руке точную модель законопроекта о введении налога на окна. Приготовления снаружи также не были забыты; ибо монахиня с большой личной привлекательностью перебирала четки на маленьком портике над дверью; а разбойник с чернейшими волосами и чистейшим цветом лица в этот момент объезжал город в тележке, рассматривая миниатюру дамы.

Теперь оставалось только разумно распределить сочинения в похвалу восковым фигурам; чтобы патетические излияния нашли путь ко всем частным домам и торговцам; а пародия, начинающаяся со слов «Если бы я знал ослика», была ограничена тавернами и распространялась только среди клерков адвокатов и избранных остряков города. Когда это было сделано, и миссис Джарли лично посетила школы-пансионы с рекламным листком, составленным специально для них, в котором было ясно доказано, что восковые фигуры облагораживают ум, развивают вкус и расширяют сферу человеческого понимания, эта дама села обедать.

КЕНВИГСЫ

XV КЕНВИГСЫ

Я всегда задавался вопросом, понравились бы мне Кенвигсы, если бы я встретил их в Нью-Йорке или Миннеаполисе. Вероятно, нет. Но мне нравится читать о них, и они почему-то кажутся забавными и симпатичными. Это потому, что когда-то они были частью Лондона. Они жили в ветхом доме, на ветхой улице. Все дома повидали лучшие времена и, казалось, кивали друг другу, как бы говоря: «Времена уже не те, что были, когда мы были молоды».

Но, несмотря на мрачное окружение, Кенвигсы, большие и маленькие, были очень веселыми людьми и проводили время удивительно хорошо. Самое замечательное в них было то, что они так сильно восхищались друг другом и говорили об этом. Кажется, что это не так уж много. Кто угодно мог бы так делать, но большинство людей этого не делают. Я знал очень милых людей, которые жили вместе годами, никогда не говоря друг другу, как они милы. Таким образом, миловидность часто исчезает. С Кенвигсами было не так. Они ценили друг друга и получали огромное удовлетворение от очень малого. Все они гордились семьей и не скрывали этого.

Они жили на втором этаже дома, который никогда не содержался в порядке. Миссис Кенвигс тратила все свое время на то, чтобы содержать маленьких девочек в чистоте, и я не уверен, что кто-то может винить ее в том, что в прихожей всегда был беспорядок. Мистер Кенвигс очень гордился своей женой, а миссис Кенвигс гордилась своим дядей, мистером Лилливиком, в чьи обязанности входило собирать плату за воду в этом районе. Он ходил со своими счетами и громко стучал в двери всех людей, которые не заплатили за воду, и угрожал им самым ужасным образом. Поэтому все боялись мистера Лилливика, кроме миссис Кенвигс, которая гордилась им. Ведь она была его племянницей.

Авторское право Чарльза Скрибнера и сыновей

МИССИС КЕНВИГС И ЧЕТЫРЕ МАЛЕНЬКИЕ КЕНВИГС

Нас знакомят с детьми Кенвигс на вечеринке, которую устроила миссис Кенвигс, чтобы похвастаться своим дядей перед восхищенными соседями. Причина, по которой дети не спали во время вечеринки, заключалась в том, что она проводилась в гостиной, которая также была местом, где они спали. Это было очень большое событие, и дети вели себя хорошо. Дядя Лилливик сидел в большом кресле у камина, а четыре маленькие Кенвигс сидели бок о бок на маленькой скамейке лицом к огню, с их милыми маленькими косичками, перевязанными голубыми лентами.

— Они такие красивые, — сказала миссис Кенвигс, всхлипывая. Миссис Кенвигс было очень легко всхлипывать.

— О боже, — сказали все дамы, — но не поддавайтесь, не надо!

— Я не могу с собой поделать, — всхлипнула миссис Кенвигс. — О, они слишком красивы, чтобы жить, слишком красивы!

Услышав это, все четыре маленькие девочки тоже начали плакать и спрятали головы на коленях у матери. Это вызвало большое волнение. Наконец маленьких Кенвигс распределили среди гостей, чтобы их мать не была подавлена видом их совокупной красоты. Затем разговор снова подхватили старшие. Когда он грозил прекратиться, миссис Кенвигс повернулась к Морлине, старшей из маленьких девочек.

— Морлина Кенвигс, поцелуй своего дорогого дядю. Морлина послушалась, а затем три другие маленькие девочки должны были сделать то же самое, а затем они должны были поцеловать всех остальных членов компании. Затем Морлина, которая ходила в танцевальную школу, должна была танцевать и снова быть предметом восхищения своей матери. С поцелуями, танцами и слезами, маленькие Кенвигс провели очень занятой вечер и были душой вечеринки.

ДЕТСКАЯ ИСТОРИЯ

XVI ДЕТСКАЯ ИСТОРИЯ

Однажды, много лет назад, был путешественник, и он отправился в путь. Это было волшебное путешествие, и оно должно было казаться очень долгим, когда он начинал его, и очень коротким, когда он доходил до середины.

Он некоторое время шел по довольно темной тропинке, никого не встречая, пока наконец не наткнулся на прекрасного ребенка. И он сказал ребенку: «Что ты здесь делаешь?» А ребенок сказал: «Я всегда играю. Приходи и поиграй со мной!»

И он играл с этим ребенком весь день напролет, и они были очень веселы. Небо было таким синим, солнце таким ярким, вода такой сверкающей, листья такими зелеными, цветы такими прекрасными, и они слышали таких поющих птиц и видели так много бабочек, что все было прекрасно. Это было в хорошую погоду. Когда шел дождь, они любили наблюдать за падающими каплями и вдыхать свежие ароматы. Когда дул ветер, было восхитительно слушать его и представлять, что он говорит, когда он прилетал из своего дома — где же это было, удивлялись они! — свистя и воя, гоня перед собой облака, сгибая деревья, грохоча в дымоходах, сотрясая дом и заставляя море реветь в ярости. Но когда шел снег, это было лучше всего; ибо они не любили ничего больше, чем смотреть вверх на белые хлопья, падающие быстро и густо, как пух с груди миллионов белых птиц; и видеть, как гладок и глубок был сугроб; и слушать тишину на тропинках и дорогах.

У них было полно лучших игрушек в мире и самые удивительные книжки с картинками: все о ятаганах, туфлях и тюрбанах, карликах и великанах, джиннах и феях, синих бородах и бобовых стеблях, богатствах и пещерах, лесах и Валентинах и Орсонах: и все новое, и все правдивое.

Но однажды, внезапно, путешественник потерял ребенка. Он звал его снова и снова, но не получил ответа. И он пошел своей дорогой и шел некоторое время, никого не встречая, пока наконец не наткнулся на красивого мальчика. И он сказал мальчику: «Что ты здесь делаешь?» А мальчик сказал: «Я всегда учусь. Приходи и учись со мной».

И он учился с тем мальчиком о Юпитере и Юноне, о греках и римлянах, и я не знаю о чем еще, и узнал больше, чем я мог бы рассказать — или он тоже, ибо вскоре забыл многое из этого. Но они не всегда учились; у них были самые веселые игры, в которые когда-либо играли. Они гребли по реке летом и катались на коньках по льду зимой; они были активны пешком и активны верхом; в крикете и во всех играх с мячом; в «базе заключенных», «зайцах и гончих», «следуй за лидером» и во многих других видах спорта, о которых я не могу вспомнить; никто не мог их победить. У них были праздники, и пироги на Двенадцатую ночь, и вечеринки, где они танцевали до полуночи, и настоящие театры, где они видели дворцы из настоящего золота и серебра, возникающие из настоящей земли, и видели все чудеса мира сразу. Что касается друзей, у них было так много дорогих друзей, что мне не хватит времени их пересчитать. Все они были молоды, как тот красивый мальчик, и никогда не должны были стать чужими друг другу всю свою жизнь.

И все же однажды, посреди всех этих удовольствий, путешественник потерял мальчика, как потерял ребенка, и, тщетно позвав его, продолжил свой путь. И он шел некоторое время, ничего не видя, пока наконец не наткнулся на молодого человека. И он сказал молодому человеку: «Что ты здесь делаешь?» А молодой человек сказал: «Я всегда влюблен. Приходи и люби со мной?»

И он ушел с тем молодым человеком, и вскоре они встретили одну из самых красивых девушек, которых когда-либо видели — прямо как Фанни там в углу — и у нее были глаза как у Фанни, и волосы как у Фанни, и ямочки как у Фанни, и она смеялась и краснела точно так же, как Фанни, пока я говорю о ней. И молодой человек сразу влюбился — точно так же, как Кто-то, кого я не назову, в первый раз, когда пришел сюда, влюбился в Фанни. Ну! Его иногда дразнили — точно так же, как Кто-то бывал дразним Фанни; и они иногда ссорились — точно так же, как Кто-то и Фанни ссорились; и они мирились, и сидели в темноте, и писали письма каждый день, и никогда не были счастливы в разлуке, и всегда искали друг друга и притворялись, что нет, и были помолвлены на Рождество, и сидели близко друг к другу у огня, и собирались пожениться очень скоро — все точно так же, как Кто-то, кого я не назову, и Фанни!

Но путешественник потерял их однажды, как потерял остальных своих друзей, и, позвав их вернуться, чего они никогда не делали, продолжил свой путь. И он шел некоторое время, ничего не видя, пока наконец не наткнулся на джентльмена средних лет. И он сказал джентльмену: «Что вы здесь делаете?» И его ответом было: «Я всегда занят. Приходи и будь занят со мной!»

И он начал быть очень занят с тем джентльменом, и они вместе пошли через лес. Все путешествие проходило через лес, только сначала он был открытым и зеленым, как лес весной; а теперь начал становиться густым и темным, как лес летом; некоторые из маленьких деревьев, которые появились раньше всех, даже начали коричневеть. Джентльмен был не один, а с леди того же возраста, которая была его женой; и у них были дети, которые тоже были с ними. И они все вместе шли через лес, вырубая деревья, прокладывая путь через ветви и опавшие листья, неся бремя и тяжело работая.

Иногда они выходили на длинную зеленую аллею, которая открывалась в более глубокие леса. Тогда они слышали очень тихий далекий голос, кричащий: «Отец, отец, я еще один ребенок! Подожди меня!» И вскоре они видели очень маленькую фигурку, становящуюся больше по мере приближения, бегущую, чтобы присоединиться к ним. Когда она подходила, они все окружали ее, целовали и приветствовали; и затем они все шли дальше вместе.

Иногда они выходили на несколько аллей сразу, и тогда они все останавливались, и один из детей говорил: «Отец, я уезжаю в море», а другой говорил: «Отец, я уезжаю в Индию», а другой: «Отец, я иду искать свое счастье, где смогу», а другой: «Отец, я иду на Небеса!» И так, со многими слезами при расставании, они уходили, в одиночестве, по этим аллеям, каждый ребенок своим путем; и ребенок, который ушел на Небеса, поднялся в золотой воздух и исчез.

Всякий раз, когда случались эти расставания, путешественник смотрел на джентльмена и видел, как тот бросает взгляд на небо над деревьями, где день начинал клониться к закату. Он видел также, что его волосы седели. Но они никогда не могли долго отдыхать, ибо у них было свое путешествие, и им было необходимо быть всегда занятыми.

Наконец, было так много расставаний, что детей не осталось, и только путешественник, джентльмен и леди шли своим путем вместе. И теперь лес был желтым; а теперь коричневым; и листья, даже лесных деревьев, начали падать.

И они вышли на аллею, которая была темнее остальных, и продвигались вперед в своем путешествии, не глядя вниз по ней, когда леди остановилась.

— Мой муж, — сказала леди. — Меня зовут.

Они прислушались и услышали голос далеко внизу аллеи, говорящий: «Мама, мама!»

Это был голос первого ребенка, который сказал: «Я иду на Небеса!», и отец сказал: «Молю, еще не сейчас. Закат очень близок. Молю, еще не сейчас!»

Но голос кричал: «Мама, мама!», не обращая на него внимания, хотя его волосы были теперь совсем белыми, а на лице были слезы.

Тогда мать, которая уже была втянута в тень темной аллеи и удалялась, все еще обнимая его за шею, поцеловала его и сказала: «Мой дорогой, меня призвали, и я ухожу!» И ее не стало. И путешественник и он остались одни.

И они шли и шли вместе, пока не подошли совсем близко к концу леса: так близко, что могли видеть закат, сияющий красным перед ними сквозь деревья.

И все же, еще раз, пробираясь сквозь ветви, путешественник потерял своего друга. Он звал и звал, но ответа не было, и когда он вышел из леса и увидел мирное солнце, садящееся над широким пурпурным простором, он наткнулся на старика, сидящего на упавшем дереве. И он сказал старику: «Что ты здесь делаешь?» А старик сказал со спокойной улыбкой: «Я всегда вспоминаю. Приходи и вспоминай со мной!»

И путешественник сел рядом с тем стариком, лицом к безмятежному закату; и все его друзья тихо вернулись и встали вокруг него. Прекрасный ребенок, красивый мальчик, молодой человек в любви, отец, мать и дети; каждый из них был там, и он ничего не потерял. И он любил их всех, и был добр и снисходителен ко всем им, и всегда был рад наблюдать за ними всеми, и они все почитали и любили его. И я думаю, что путешественник — это вы сами, дорогой дедушка, потому что это то, что вы делаете для нас, и что мы делаем для вас.

МАЛЬЧИК В ПАНСИОНЕ ТОДЖЕРС

XVII МАЛЬЧИК В ПАНСИОНЕ ТОДЖЕРС

Когда мистер Пексниф и две его дочери приехали в Лондон, они нашли дорогу в пансион миссис Тоджерс. Было раннее утро, и они позвонили два или три раза, не произведя никакого впечатления ни на что, кроме собаки на другой стороне улицы. Наконец цепь и несколько засовов были отодвинуты, и появился маленький мальчик с большой рыжей головой, почти без носа и с парой огромных сапог под мышкой. Мальчик потер нос тыльной стороной щетки для обуви и ничего не сказал.

— Все еще в постели, мой парень? — спросил мистер Пексниф.

— Все еще в постели! — ответил мальчик. — Хотел бы я, чтобы они были все еще в постели. Они очень шумные в постели, все требуют свои сапоги одновременно. Я думал, вы — газета, и удивлялся, почему вы не просунули себя через решетку, как обычно. Что вам нужно?

Мальчика звали Бейли, и хотя он был немного сердит, когда пришли Пекснифы, потому что было так рано утром, обычно он был душой хорошего настроения. Действительно, хорошее настроение было почти единственным, что у него было, ибо никто не удосужился научить его хорошим манерам.

Бейли закатывал рукава до плеч и находил дорогу по всему дому, и куда бы он ни шел, он оживлял все вокруг. Он носил фартук из грубого зеленого сукна. Он отвечал на звонок в дверь, а затем бросался в переулок и через мгновение уже играл в чехарду, пока миссис Тоджерс не следовала за ним и не затаскивала его в дом за волосы.