«Полное собрание сочинений Чарльза Дадли Уорнера»

В прекрасный летний день 1604 года сьер де Мон и его товарищи, Шамплен и барон де Путринкур, пробиваясь вдоль берегов Новой Шотландии, были приглашены скалистыми воротами бассейна Порт-Рояль. Они вошли в небольшую бухту, говорит мистер Паркман, когда внезапно узкий пролив расширился в широкий и безмятежный бассейн, окруженный солнечными холмами, окутанный лесной зеленью и оживленный водопадами. Путринкур был в восторге от увиденного и хотел бы переехать туда из Франции со своей семьей. Со времен Путринкура холмы были несколько лишены деревьев, а водопады сейчас не видны; по крайней мере, не под таким серым небом, какое видели мы.

Читатель, который однажды начинает вникать во французскую оккупацию Акадии, рискует войти в сентиментальную жилку, а сентиментальность — это то, чего следует избегать в наши дни. И все же я не могу не остановиться, хотя поезд должен был бы нас оставить, чтобы отдать дань уважения одной из самых героических женщин, чье имя напоминает самый романтический инцидент в истории этого региона. Из этого прошлого не встает фигуры, столь захватывающей воображение, как мадам де ла Тур. И примечательно, что у женщин есть любопытная привычка выходить на передний план в критические моменты истории и совершать подвиг, который затмевает по блеску все дела современных мужчин; и подвиг обычно заканчивается патетической трагедией, которая навсегда закрепляет его в сочувствии мира. Мне не нужно копировать со страниц Де Шарлевуа хорошо известную историю мадам де ла Тур; я только хотел бы, чтобы он рассказал нам о ней больше. Именно здесь, в Порт-Рояле, мы впервые видим ее с мужем. Шарль де Сент-Этьен, шевалье де ла Тур — в одних этих именах кроется целый мир романтики — был гугенотским дворянином, который получил грант на Порт-Рояль и Ла-Айв от Людовика XIII. Он уступил Ла-Айв Разийи, главному губернатору провинций, которому он приглянулся в качестве резиденции. Он мирно жил в Порт-Рояле в 1647 году, когда шевалье д'Оне Шарнизе, сменивший своего брата Разийи в Ла-Айве, устал от этого места и переехал в Порт-Рояль. Де Шарнизе был католиком; разница в религии, возможно, не вызвала бы никаких неприятностей, но два дворянина не могли договориться о разделе прибыли от торговли пушниной — каждый был алчен, если можно так выразиться, до шкуры дикого континента и полон решимости содрать ее для себя. Во всяком случае, возникли разногласия, и Де ла Тур переехал на Сент-Джон, регион которого его отец получил в дар от Карла I Английского — чью печальную судьбу нет необходимости сейчас напоминать читателю, — и построил форт в устье реки. Но разногласия двух амбициозных французов не могли быть улажены. Де ла Тур получил помощь от губернатора Уинтропа в Бостоне, тем самым подтвердив католическое предсказание, что гугеноты при случае встанут на сторону врагов Франции. Де Шарнизе получил приказ от Людовика арестовать Де ла Тура; но небольшим прелюдией к аресту было овладение фортом Сент-Джон, и этого он не мог добиться, хотя направил против него все свои силы. Однако, воспользовавшись отсутствием Де ла Тура, который имел привычку бродить вокруг, он однажды осадил Сент-Джон. Мадам де ла Тур возглавила небольшую горстку людей в форте и оказала такое доблестное сопротивление, что Де Шарнизе был вынужден отвести свой флот с потерей тридцати трех человек — очень серьезная потеря, когда запас людей был так далек, как Франция. Но Де Шарнизе не хотел быть остановленным женщиной; он атаковал снова; и на этот раз один из гарнизона, швейцарец, предал форт и впустил захватчиков в стены через неохраняемый вход. Это было пасхальное утро, когда произошло это несчастье, но мирное влияние дня не помогло. Когда мадам увидела, что предана, ее дух не дрогнул; она укрылась со своим маленьким отрядом в отдельной части форта и там продемонстрировала такую смелую оборону, что Де Шарнизе был вынужден согласиться на условия ее капитуляции, которые она продиктовала. Как только этот нерыцарский субъект получил контроль над фортом и этой Исторической Женщиной, он, охваченный ложным стыдом от того, что заключил условия с женщиной, нарушил свое благородное слово и приговорил к смерти всех мужчин, кроме одного, который был пощажен при условии, что станет палачом остальных. И трус заставил храбрую женщину наблюдать за казнью с дополнительным унижением в виде веревки на шее — или, как Де Шарлевуа гораздо более изящно выражается, «obligea sa prisonniere d'assister a l'execution, la corde au cou».

От шока этого ужаса женственный дух мадам де ла Тур пал; она впала в упадок и вскоре умерла. Де ла Тур, сам изгнанник из своей провинции, бродил по Новому Свету в своем обычном занятии пушниной. Его видели в Квебеке в течение двух лет. Находясь там, он услышал о смерти Де Шарнизе и немедленно отправился в Сент-Джон. Вдова его покойного врага приняла его любезно, и он вступил во владение поместьем покойного с согласия всех наследников. Чтобы удалить все корни горечи, Де ла Тур женился на мадам де Шарнизе, и история не записывает ничего плохого ни об одном из них. Я верю, что у них хватило благодати посадить шиповник на могиле той благородной женщины, чьей верности и мужеству они обязаны своим спасением от забвения. По крайней мере, участники этого странного союза должны были согласиться игнорировать оплакиваемое существование шевалье д'Оне.

С шевалье де ла Туром, во всяком случае, с тех пор все шло хорошо. Когда Кромвель изгнал французов из Акадии, он предоставил Де ла Туру большие территориальные права, которые тот предприимчивый искатель приключений продал одному из своих со-грантополучателей за 16 000 фунтов стерлингов; и он, без сомнения, вложил деньги в пушнину для лондонского рынка.

Покидая станцию в Аннаполисе, мы вынуждены выбросить мадам де ла Тур из головы, чтобы освободить место для другой женщины, чье имя, и мы могли бы сказать присутствие, наполняет всю долину перед нами. Так оно и есть, что женщина продолжает править, где она однажды закрепилась, долго после того, как ее дорогое тело стало прахом. Эванджелина, которая является такой же реальной личностью, как царица Эсфирь, должна была быть другой женщиной, чем мадам де ла Тур. Если бы последняя жила в Гран-Пре, она бы, я верю, задала жару жестоким англичанам, которые изгнали акадийцев из их солончакового рая, и умерла бы в своих героических башмаках, чем уплыть в поэзию. Но если бы встал вопрос о женитьбе на Де ла Тур или Эванджелине, я думаю, ни один человек, который не был занят в торговле пушниной, не колебался бы, кого выбрать. Во всяком случае, женщины, которые любят, имеют больше влияния в мире, чем женщины, которые сражаются, и так случается, что сентиментальный путешественник, который проезжает через Порт-Рояль без слезы по мадам де ла Тур, начинает испытывать прилив нежной тоски и сожаления по Эванджелине, как только въезжает в долину реки Аннаполис. Что касается меня, я ожидал увидеть написанным на железнодорожных переездах легенду,

«Остерегайтесь Эванджелины, пока звенит колокол».

Когда едешь в край романтики, не очень замечаешь свою скорость или экипаж; но я вынужден сказать, что нас не торопили вверх по долине и что вагоны были не слишком роскошны для простых людей, священников, священнослужителей и красавиц региона, которые в них ехали. Очевидно, последние моды не прибыли в провинции, и у нас была возможность изучить заново те, что давно прошли в Штатах, и отметить, насколько неуместна мода, когда она перестала быть модой.

Река становится маленькой вскоре после того, как мы покидаем Аннаполис и до того, как достигаем Парадайза. На этой станции с счастливым названием мы искали сатирика, который назвал ее так, но он, вероятно, продал все и уехал. Если эффект остроумия достигается внезапным узнаванием отдаленного сходства, то в названии этой станции не было ничего остроумного. Действительно, мы тщетно искали «садового» вида долины. В маленьких лугах или редких садах не было ничего щедрого; и если на граничащих холмах когда-либо росли большие деревья, они уступили место довольно низкорослым вечнозеленым растениям; корявые ели и бальзамы, по сути, владеют Новой Шотландией в целом, какой мы ее видели — и нет ничего более неинтересного и утомительного, чем большие участки этих лесов. Мы обязаны верить, что в Новой Шотландии где-то есть или были большие сосны и тсуги, которые ропщут, но мы не были благословлены их видом. Эта долина слегка живописна со своей извилистой рекой и высокими холмами, охраняющими ее, и, возможно, человек насладился бы пешей прогулкой по ней; но, я думаю, он нашел бы мало особенного или интересного после того, как покинул окрестности бассейна Минас.

Перед тем как достичь Вулфвилла, мы увидели этот бассейн и некоторые эстуарии и потоки, которые впадают в него; то есть, когда прилив уходит; но они только грязные канавы половину времени. Акадийский колледж был указан нам в Вулфвилле человеком, который сказал, что это слабое учреждение, замечание, которое мы с сожалением услышали о месте, описанном как «один из передовых центров обучения в провинции». Но наше сожаление было сразу погашено объявлением, что следующая станция — Гран-Пре! Мы были в трех милях от самого поэтичного места в Северной Америке.

В поезде был молодой человек из Бостона, который сказал, что родился в Гран-Пре. Казалось невозможным, что мы действительно находимся рядом с человеком, так удачно рожденным. Он испытывал оправданную гордость по этому факту, а также по поводу невесты рядом с ним, которую он вез, чтобы впервые показать свой старый дом. Его местная информация, переданная ей, перелилась на нас; и когда он обнаружил, что мы читали «Эванджелину», его восторг от знакомства нас с местом действия этой поэмы было приятно видеть. Деревня Гран-Пре находится в миле от станции; и, возможно, читатель хотел бы знать точно, что путешественник, спешащий в Баддек, может увидеть в этой знаменитой местности.

Мы смотрели через хорошо заросший травой луг, изрезанный здесь и там руслами ручьев, оставленными обнаженными отступающим приливом, на пологий подъем земли, на котором не тяжелый лесной рост. Деревья частично скрывают улицу Гран-Пре, которая является лишь дорогой, окаймленной обычными домами. За ней находится бассейн Минас с его осоковым берегом, его унылыми равнинами; и за этим выступает смелый мыс, стоящий перпендикулярно против неба. Это мыс Бломидон, и он придает определенное достоинство картине.

Старая нормандская живописность ушла из деревни Гран-Пре. Янки-поселенцы, нам сказали, владеют ею сейчас, и в этой долине нет потомков французских акадийцев. Я верю, что мистер Коззенс нашел некоторых из них в скромных обстоятельствах в деревне на другом побережье, недалеко от Галифакса, и именно там, вероятно, что

«Девушки все еще носят свои нормандские чепцы и свои юбки из домотканого полотна, И у вечернего огня повторяют историю Эванджелины, Пока из своих скалистых пещер глубокозвучный, соседний океан Говорит, и акцентами безутешными отвечает на плач леса».

Во всяком случае, здесь сейчас нет ничего, кроме слабой традиции французских акадийцев; и сентиментальный путешественник, который оплакивает, что они были изгнаны, а не оставлены за своими дамбами, чтобы растить свои стада, и культивировать сельские добродетели, и жить в простоте невежества, смягчит свою печаль размышлением, что именно изгнанию он обязан «Эванджелиной» и роскошью своей романтической скорби. Так что если путешественник честен и добросовестно исследует свою собственную душу, он не будет знать, какое состояние ума лелеять, проезжая через этот регион скорби.

Наши глаза задерживались как можно дольше и со всей жадностью на этих лугах и болотах, которые поэт сделал бессмертными, и мы сожалели, что неумолимый Баддек не позволит нам быть паломниками на день в этой акадийской земле. Как раз когда я терял из виду полосу деревьев в Гран-Пре, джентльмен в одежде сельского священника покинул свое место и сделал мне комплимент этим замечанием: «Я замечаю, сэр, что вы любите читать».

Я не мог не чувствовать себя польщенным этим неожиданным открытием моей натуры, которое, несомненно, было связано с тем, что я держал в руке одну из работ Чарльза Рида по социальной науке под названием «Люби меня мало, люби меня долго», и я сказал: «Некоторых видов, я люблю».

«Вы когда-нибудь видели работу под названием 'Эванджелина'?»

«О, да, я часто ее видел».

«Вы можете помнить, — продолжила эта Масса Информации, — что в ней есть аллюзия на Гран-Пре. Это то самое место, сэр!»

«О, действительно, это то самое место? Спасибо».

«А та гора вон там — мыс Бломидон, сдуй меня вниз, знаете ли».

И под прикрытием этого каламбура любезный священник удалился, не осознавая, полагаю, своего прозаического воздействия на атмосферу региона. С этим вторжением обыденности я испытал затмение веры в Эванджелину и не был огорчен тем, что мое внимание было занято рекой Эйвон, вдоль берегов которой мы ехали примерно в это время. Это действительно широкий рукав бассейна, простирающийся до Виндзора, и далее в небольшой поток, и была бы очаровательной рекой, если бы в ней была капля воды. Я никогда раньше не знал, сколько воды добавляет реке. Ее слизистое дно было довольно жутким зрелищем, уродливым разрезом в земле, который ничто не могло исцелить, кроме дружелюбного возвращающегося прилива. Я думаю, было бы запутанно жить у реки, которая течет сначала в одну сторону, а потом в другую, а потом исчезает совсем.

Все потоки вокруг этого бассейна славятся своим лососем и сельдью, и сезон для этой рыбы еще не прошел. Кажется, есть непрослеживаемая близость между сельдью и клубникой; они появляются и исчезают в регионе одновременно. Когда мы достигли Кейп-Бретона, мы опоздали на день или два на обоих. Невозможно не чувствовать некоторого презрения к людям, у которых нет этих деликатесов до июля и августа; но я полагаю, что нас, в свою очередь, презирают южане, потому что у нас их нет до мая и июня. Так, большая часть удовольствия от жизни заключается в знании того, что есть люди, живущие в худшем месте, чем то, которое вы населяете.

Виндзор, весьма почтенный старый город, вокруг которого огибает железная дорога, с его железным мостом, заметным Королевским колледжем и красивым церковным шпилем, — отличное место для гипса и известняка, и было бы хорошим местом для человека, интересующегося этими веществами. Действительно, если человек может жить на камнях, как козел, он может поселиться где угодно между Виндзором и Галифаксом. Это один из самых бесплодных регионов в провинции. За исключением одного или двух диких прудов, мы не видели ничего, кроме камней и низкорослых елей, на протяжении сорока пяти миль, монотонность, не нарушаемая ни одной живописной чертой. Тогда мы тосковали по «Саду Новой Шотландии» и понимали, что имеется в виду под этим названием.

Член правительства Оттавы, который направлялся на бал генерал-губернатора в Галифаксе, сообщил нам, что эта страна богата минералами, особенно железом, и он указал места, где золото было вымыто. Но мы не жаждем его. И мы не были огорчены тем, что узнали от этого джентльмена, что с момента образования Доминиона в провинциях все меньше и меньше желания присоединения к Соединенным Штатам. Одно из главных удовольствий в путешествии по Новой Шотландии сейчас заключается в постоянном размышлении о том, что вы находитесь в иностранной стране; и аннексия отняла бы это.

Уже почти темно, когда мы достигаем вершины бассейна Бедфорд. Благородная гавань Галифакса сужается в глубокий залив на три мили вдоль скалистого склона, на котором стоит город, а затем внезапно расширяется в этот красивый водоем. Мы ехали вдоль его берега пять миль, подбадриваемые время от времени мерцающим светом на берегу, а затем остановились на обшарпанном терминале, в трех милях от города. Этот бассейн почти достаточно велик, чтобы вместить флот Великобритании, и он мог бы лежать здесь, с укрепленными узкими местами, в безопасности от атак американского флота, зависающего снаружи в тумане. С этими патриотическими мыслями мы входим в город. Это не вина железной дороги, а ее нынешняя неспособность подняться на скалистый холм, что она не заходит в город. Пригороды не впечатляют ночью, но они выглядят лучше тогда, чем днем; и то же самое можно сказать о самом городе. Вероятно, нет нигде более ржавого, заброшенного города, и это несмотря на его великолепное расположение.

Это праздничная ночь, когда мы грохочем по неровным улицам, и нам указывают на мрачные правительственные здания. Клубный дом Галифакса — это пламя света, ибо генерал-губернатор принимается там, и рабочие все еще заняты украшением Провинциального здания для большого бала. Город действительно пронизан его светлостью, и мы сожалеем, что не можем видеть его в нормальном состоянии покоя; отели полны, и невозможно избежать праздничного чувства, которое витает в воздухе. Это плохо согласуется с нашими желаниями, как спокойных путешественников, быть погруженными в такой вихрь медленного рассеяния. Эти люди принимают свои удовольствия более серьезно, чем мы, и, вероятно, продержатся дольше благодаря своей умеренности. Убедившись, что мы не можем получить больше информации о Баддеке здесь, чем в Сент-Джоне, мы ложимся спать рано, ибо мы должны покинуть это увлекательное место в шесть часов.

Если кто-то возражает, что мы не компетентны судить о городе Галифакс, переночевав там одну ночь, я прошу позволения сослаться на обычный обычай путешественников — где были бы наши книги о путешествиях, если бы ожидалось больше, чем ночь в месте? — и изложить несколько фактов. Первый заключается в том, что я видел весь Галифакс. Если бы я был склонен, я мог бы описать его здание за зданием. Разве нельзя увидеть все это с холма цитадели, и пройдя вниз мимо садоводческого сада и римско-католического кладбища? и разве я не поднимался на этот холм через самые ветхие ряды коричневых домов, и не стоял на зелени крепости в пять часов утра, и не видел весь город, и британский флот, стоящий на якоре, и туман, идущий с Атлантического океана? Пусть читатель идет прочь! и если он хочет знать больше о Галифаксе, пусть едет туда. Мы чувствовали, что если бы мы остались там на день, это был бы день праздности и печали. Я мог бы нарисовать картину Галифакса. Я мог бы рассказать его вековую историю; я мог бы написать о его системе бесплатных школ и его многих благородных благотворительных организациях. Но читатель всегда пропускает такие вещи. Он ненавидит информацию; и он сам не остался бы в этом скучном гарнизонном городе дольше, чем был обязан.

В тот день должен был состояться военный парад в честь губернатора.

«Почему, — спросил я яркого и легкомысленного цветного мальчика, который продавал газеты в утреннем поезде, — ты не останешься в городе и не посмотришь его?»

«Пхо, — сказал он с презрением, — я сыт ими по горло. Галифакс отыгран, и я собираюсь бросить его».

Уход этого бойкого торговца станет ударом по предприимчивости этого места.

Когда я вернулся в отель на завтрак — который был точно таким же, как ужин, и состоял в основном из зеленого чая и сухого тоста — среди официантов и извозчиков возникло волнение из-за нервного маленького старичка, который спешил на утренний поезд. Он был образцом провинциальной древности, какого нельзя было увидеть больше нигде. Его костюм был самым странным: длиннополый сюртук, доходящий почти до пяток, короткие брюки, жилет из цветного шелка и шляпа без ворса. Он нес свой багаж, завязанный в мешки из-под муки, и его внимание было разделено между ним и двумя дородными дочерьми, которые, очевидно, наслаждались своим первым вкусом городской жизни. Маленький старик, который был не похож на окаменевшего француза прошлого века, встал до рассвета, разбудил своих дочерей и вывел их на тротуар к четырем часам, ожидая извозчика, или конный трамвай, или что-то, чтобы отвезти их на станцию. Что он мог быть человеком некоторого значения дома, было очевидно, но он потерял голову в суете этого большого города и был во власти всех советчиков, никто из которых не мог понять его смешанный язык. Когда мы вышли, чтобы сесть в конный трамвай, он увидел, как его беспомощных дочерей увезли в одном извозчике, в то время как он неистовствовал среди своих мешков из-под муки на тротуаре. Впоследствии мы видели его на станции, летающим в величайшем возбуждении, спрашивающим всех о поезде; и наконец он нашел путь в личный кабинет продавца билетов. «Убирайся отсюда!» — взревел этот чиновник. Старик настаивал, что хочет билет. «Иди к окну; убирайся!» В очень взволнованном состоянии его вытолкали из комнаты. Когда он подошел к окну и объявил пункт назначения, ему отказали в билетах, потому что его поезд отправлялся только через два часа!

Этот ртутный старый джентльмен появляется в этих записях только потому, что он был единственным человеком, которого мы видели в этой провинции, который спешил что-то сделать или куда-то поехать.

Мы не можем покинуть Галифакс, не отметив, что это город великой частной добродетели и что его банки надежны. Внешний вид его бумажных денег, однако, не привлекателен. Мы в Соединенных Штатах лидируем в мире по красивым бумажным деньгам; и когда я обменял свои хрустящие, красивые гринбеки на грязные, хлипкие, плохо исполненные банкноты Доминиона, при полной потере стоимости, я не мог примириться с этой сделкой. Я саркастически назвал материал, который получил, «деньгами Конфедерации»; но, вероятно, никто не был задет этой суровостью; ибо, возможно, никто не знал, какое сходство в плохом качестве есть между банкнотами «Конфедерации» нашей гражданской войны и банкнотами Доминиона; и, кроме того, Конфедерация была слишком популярна в провинциях, чтобы это название было упреком для них. Жаль, что я не придумал что-то более оскорбительное.

К полудню пятницы мы прибыли в Нью-Глазго, проехав через страну, где богатство можно выиграть тяжелым копанием, если оно вообще будет выиграно; через Труро, в верховьях залива Кобекуид, место, демонстрирующее больше бережливости, чем любое, которое мы видели. Достаточно приятная страна, в целом, эта, через которую проходит дорога вверх по Салмону и вниз по Ист-Ривер. Нью-Глазго находится недалеко от Пикту, на великом проливе Камберленд; жители строят суда, и приезжие выезжают отсюда, чтобы посмотреть соседние угольные шахты. Здесь мы должны были пообедать и сесть на дилижанс для поездки на восемьдесят миль до пролива Кансо.

Отель в Нью-Глазго мы можем порекомендовать как один из самых нездоровых в провинции; но нет необходимости подчеркивать его состояние, ибо если путешественник ищет грязные отели, он вряд ли ошибется где-либо в этих регионах. Кажется, есть мода в диете, которая сохраняется. Ранние путешественники, как и поздние в этих атлантических провинциях, все отмечают распространенность сухого, вялого тоста и зеленого чая; они являются основными продуктами всех приемов пищи; хотя авторитеты расходятся во мнениях относительно третьего элемента для подавления голода: это иногда вареная соленая рыба, а иногда ветчина. Тост был, вероятно, вдохновением первой женщины этой части Нового Света, которая подавала его горячим; но теперь это стало традицией, слепо следуемой, без учета температуры; и обычай говорит о многом для неизобретательности женщины. В гостинице в Нью-Глазго те, кто выбирает, обедают в рубашках, и те, кто искушен в способах этого стола, получают все, что хотят, за семь минут. Человек, который понимает использование острых инструментов, может справиться в два раза быстрее с ножом и вилкой, чем с одной вилкой.

Но дилижанс у двери; карета и четыре лошади отвечают рекламе быть «вторыми после никого на континенте». Мы садимся на место с кучером. Солнце яркое; ветер юго-западный; лидеры нетерпеливы ехать; начало долгой поездки благоприятно.

Но на заднем сиденье в карете неизбежная женщина, молодая и болезненная, с ребенком на руках. Женщина заплатила за проезд до Гайсборо и держит билет. Оказывается, однако, что она хочет ехать в район Гайсборо, на перекресток Сент-Мэри, где-то в нем, а не в деревню Гайсборо, которая находится далеко внизу на заливе Чедабукто. (Читатель заметит эту географическую фамильярность.) И этот дилижанс не идет в направлении Сент-Мэри. Она не выйдет, она не отдаст билет, ни заплатит за проезд снова. Почему она должна? И владелец дилижанса, кучер и конюх обдумывают проблему и садятся на сундук женщины перед таверной, чтобы рассуждать с ней. Ребенок присоединяется своим голосом из окна кареты к шуму дискуссии. Ребенок побеждает. Компания дилижансов идет на компромисс, женщина выходит, и мы уезжаем, прочь от белых домов, по песчаной дороге, на холмистую и не веселую страну. И кучер начинает рассказывать нам истории о зимних трудностях, занесенных дорогах, земле, погребенной в снегу, и великой опасности для людей и скота.

III

«Это было тогда лето, и погода очень хорошая; так доволен я был страной, в которой никогда не путешествовал раньше, что мой восторг оказался равен моему удивлению». — БЕНВЕНУТО ЧЕЛЛИНИ.

Есть мало удовольствий в жизни, равных езде на козлах дилижанса через страну, неизвестную вам, и слушанию того, как кучер говорит о своих лошадях. Мы познакомились с двенадцатью лошадьми в той дневной поездке и узнали особый нрав и черты каждой из них, их амбиции к показу, их чувствительность к похвале или порицанию, их верность, их игривость, готовность, с которой они уступали доброму обращению, их разборчивость в еде и жилье.

Пусть я никогда не забуду энергичную маленькую лошадку, внешнего лидера на третьем этапе, избалованную красавицу маршрута, нервную, кокетливую, семенящую кобылу из Марши-Хоуп. Избалованная красавица она была; вы могли видеть это, когда она выходила на дорогу танцующим шагом, подбрасывая свою хорошенькую голову, и осознавая свою блестящую черную шерсть и свой хвост, сделанный «в простом узле», — как задние волосы Беатриче Ченчи Шелли. Как она шла и виляла, и прихорашивалась, и время от времени пускала свои маленькие копыта высоко в воздух в простом избытке игривого чувства.

«Так! девочка; так! Китти», — бормочет кучер самыми мягкими тонами восхищения; «она ничего этим не имеет в виду, она просто как котенок».

Но копыта продолжают летать над постромками, и постепенно кучер вынужден «говорить жестко» с красавицей. Упрек недовольного тона, очевидно, чувствуется, ибо она сразу успокаивается к своей работе, показывая, возможно, небольшое нетерпение, дергая головой вверх и вниз и протестуя своими ловкими движениями против более размеренной рыси своего компаньона. Я верю, что удар жестоким кнутом разбил бы ее сердце; или же он сделал бы маленького дьявола из энергичного существа. Кнут почти никогда не бывает хорош для пола.

В течение тринадцати лет, зимой и летом, этот кучер вел этот монотонный, неинтересный маршрут, всегда с одними и теми же песчаными холмами, низкорослыми елями, случайными хижинами в поле зрения. Какое время, чтобы лелеять свою мысль и питаться своим сердцем! Как обдуманно он может переворачивать вещи в своем мозгу! Какую систему философии он мог бы развить из своего сознания! Можно было бы подумать так. Но, на самом деле, козлы дилижанса — не место для размышлений. Управлять двенадцатью лошадьми каждый день, держать каждую на своей работе, стимулируя ленивых и сдерживая свободных, подстраиваясь под каждый нрав, чтобы наибольшее количество работы было получено с наименьшим трением, делая каждую поездку вовремя, и так, чтобы оставить каждую лошадь в хорошем состоянии в конце, как и в начале, используя дорогу, освежая команду случайным рывком скорости — все эти вещи требуют постоянного внимания; и если бы кучер сочинял эпос, карета могла бы попасть в канаву, или, если бы не произошло аварии, лошади были бы измотаны через месяц, если бы не забота кучера.

Я заключаю, что самое деликатное и важное занятие в жизни — это управление дилижансом. Было бы легче «управлять» Министерством финансов Соединенных Штатов, чем четверкой лошадей. У меня есть чувство неважности всего остального по сравнению с этим делом. И я думаю, что кучер разделяет это чувство. Он — автократ ситуации. Он лорд всех скромных пассажиров, и они чувствуют свою неполноценность. У них могут быть знания и навыки в некоторых вещах, но они бесполезны здесь. На всех конюшнях кучер — король; все люди на маршруте почтительны к нему; они счастливы, если он пошутит с ними, и принимают это как одолжение, если он дает им лучше, чем они посылают. И именно его шутка всегда вызывает смех, независимо от ее качества.

Мы перевозим королевскую почту и по пути сбрасываем небольшие запечатанные холщовые сумки в промежуточных отделениях. В этих сумках вряд ли поместилось бы больше трех пинт муки, и я вижу, что в них ничего нет. И все же кто-то здесь, должно быть, ждет письма, иначе почтовое сообщение не поддерживали бы. На Френч-Ривер мы меняем лошадей. Здесь есть мельница, с полдюжины домов и шаткий мост, который, по мнению кучера, не рухнет в эту поездку. Поселение, возможно, видело лучшие времена и, вероятно, увидит худшие.

Я предпочел пересечь длинный, шаткий деревянный мост пешком, предоставив пассажирам внутри рискнуть и отработать свои деньги; а пока запрягали лошадей, я пошел дальше через холм. И здесь я столкнулся с настоящим бродягой с дубинкой в руке и узлом на плече, который спускался по пыльной дороге с безумным видом человека, путешествующего в далекую страну в поисках приключений. Он казался веселым и общительным и хотел, чтобы я задержался и побеседовал с ним. Но он был снабжен средствами для разговора хуже, чем кто-либо из встреченных мною людей. Его приветствие прозвучало на языке, который не дал мне ни малейшего представления о смысле сказанного. Я ответил на том языке, которым владел, но, казалось, он был ему так же непонятен. Затем мы перешли на жесты и восклицания, и благодаря им я узнал, что он уроженец Кейп-Бретона, но не коренной житель. Знаками он спросил меня, откуда я и куда направляюсь; и он был так доволен моим пунктом назначения, что захотел узнать мое имя; я сообщил его ему со всей возможной секретностью, но он не мог произнести его так же, как я не мог выговорить его имя. Мне пришло в голову, что, возможно, он говорит на французском патуа, и я спросил его об этом, но он лишь покачал головой. Он не признался ни в знании немецкого, ни ирландского. Мне пришла счастливая мысль спросить, знает ли он английский. Но он снова покачал головой и сказал:

«Нет английского, много чеснока».

Это было совершенно непонятно, ибо я знал, что чеснок — это не язык, а запах. Но когда он повторил это слово несколько раз, я понял, что он имел в виду гэльский; и, достигнув этого взаимопонимания, мы сердечно пожали друг другу руки и охотно расстались. Редко встретишь более дикого или добродушного дикаря, чем этот крепкий странник. И встреча с ним вселила в меня надежды на Кейп-Бретон.

Мы снова меняем лошадей на последнем этапе пути в Марши-Хоуп. Сворачивая с холма в это место с печальным названием, мы проносимся мимо процессии из пяти деревенских повозок, которые уступают нам дорогу: все уступает нам дорогу; даже сама смерть сворачивает с пути для почтовой кареты с четверкой лошадей. Вторая повозка везет длинный ящик, который открывает нам печальную цель каравана. Мы въезжаем в конюшню и выходим, пока запрягают свежих лошадей. Конюшни компании все одинаковы и открыты с обеих сторон большими воротами. Конюшня — лучший дом в этом месте; кроме нее есть еще три или четыре дома, один из них белый, с вьющимися растениями над парадной дверью и мальвами у ворот. Три или четыре женщины и столько же босоногих девочек вышли посмотреть на процессию, и мы неспешно направляемся к этой группе.

«У него было окошко в крышке и серебряные ручки», — говорит одна.

«Ну надо же; и ты могла прямо заглянуть внутрь?»

«Если бы захотела».

«Кто умер?» — спрашиваю я.

«Старуха Ларю; она жила на холме Гилеад, почти одна. Так ей лучше».

«Были ли у нее друзья?»

«Одна дочка. Везут ее в сторону Идена, чтобы похоронить там, откуда она родом».

«Была ли она хорошей женщиной?» Путешественнику естественно любопытно узнать, какие люди умирают в Новой Шотландии.

«Ну, достаточно хорошей. Оба ее мужа умерли».

Сплетницы продолжали говорить о похоронах. Бедная старуха Ларю! Было довольно печально встретить вас в единственный раз в этом мире в таком положении и получить этот проблеск вашей жалкой жизни на одиноком холме Гилеад. Какое удовольствие, интересно, находила она в своей жизни, и какое удовольствие находят все эти суровые женщины в этом скорбном краю? Жалостно об этом думать. Несомненно, однако, что край этот вовсе не скорбный, и сентиментальный путешественник не почувствовал бы его таковым, если бы не столкнулся с этой похоронной процессией.

Но лошади запряжены. Мы занимаем свои места; большие ворота распахиваются.

«Отойдите», — кричит кучер.

Конюх отпускает уздечку Китти, лошади срываются с места, и мы уносимся вскачь, направляясь в сторону, противоположную той, что выбрала старуха Ларю.

Этот последний этап составляет одиннадцать миль по более приятной местности, и мы преодолеваем его чуть более чем за час, двигаясь в бодром темпе, который поднимает наше настроение выше уровня Марши-Хоуп. Совершенство путешествия — это десять миль в час на крыше почтовой кареты; это большая скорость, чем сорок по железной дороге. Сидеть наверху, грохотать мимо фермерских домов и осыпать пылью плетущихся пешеходов — это тешит самолюбие. Есть что-то величественное в раскачивании кузова кареты и возбуждение в цокоте лошадиных копыт. И какая это честь — управлять такой машиной через край деревенского восхищения!

Солнце зашло, когда мы с грохотом въезжаем в красивую католическую деревню Антигониш — самое уютное место, которое мы видели на острове. Две каменные башни недостроенного собора вырисовываются в угасающем свете, а дворец епископа на холме — дом епископа Аришата — кажется внушительным белым сараем со множеством зияющих окон. В Антигонише — с ударением на последнем слоге — пусть читатель знает, есть очень комфортабельная гостиница, которую держит веселая хозяйка, где путника обслуживают миловидные служанки, ее дочери, и он чувствует, что наконец-то обрел дом. Здесь мы хотели остаться. Здесь мы хотели закончить это утомительное паломничество. Может ли Баддек быть таким же привлекательным, как эта мирная долина? Найдем ли мы на Кейп-Бретоне хоть одну гостиницу, подобную этой?

«Никогда не был на Кейп-Бретоне, — сказал наш кучер, — надеюсь, и не буду. Наслышан о нем. Таверны? Вы найдете их занятыми».

«Блохами?»

«Хуже».

«Но это прекрасная страна?»

«Не думаю».

В какие неведомые опасности мы направлялись? Почему бы не остаться здесь и не быть счастливыми? Это была мягкая летняя ночь. Люди слонялись по улице; местные молодые кавалеры прогуливались с красавицами, как это принято у молодежи летом; возможно, это были студенты колледжа Святого Ксаверия или приезжие галантные кавалеры из Гайсборо. Они заглядывают в почтовое отделение и галантерейную лавку. Они гуляют, получают свои маленькие провинциальные удовольствия и ухаживают, насколько мы можем судить, как будто Антигониш — часть большого мира. Как, должно быть, они смотрят свысока на Марши-Хоуп, Аддингтон-Форкс и Тракади! Какое очаровательное место для жизни!

Но карета отправляется в восемь часов. Она никого не будет ждать. Другой кареты не будет до восьми следующего вечера, и у нас нет альтернативы, кроме ночной поездки. Мы откладываем все, кроме долга и Баддека. Это строго увеселительная поездка.

Почтовое сообщение на остальную часть пути вряд ли можно было назвать лучшим на континенте. Повозка была запряжена двумя лошадьми. Это был квадратный ящик, покрытый крашеной тканью. Внутри были две узкие скамьи, обращенные друг к другу, не оставлявшие места для ног пассажиров и не предлагавшие им никакого положения, кроме строго вертикального. Это был самый изобретательно неудобный ящик, в который можно было поместить сонных путешественников на ночь. К утру погода должна была стать прохладной, а сидеть всю ночь вертикально на узкой доске и дрожать — не самое веселое занятие. Конечно, читатель скажет, что это не те трудности, о которых стоит говорить. Но читатель ошибается. Все является трудностью, когда это неприятно, когда человек этого не желает или не ожидает. Эти путешественники проводили бессонные ночи в лесах, под холодным дождем, и никогда не думали жаловаться. Бесполезно рассказывать о полярных страданиях доктора Кейна гостю в столичном отеле, среди роскоши, когда комар всю ночь поет у него над ухом, а его баранья отбивная пережарена на завтрак. Не хочется, чтобы тебя выставляли героем в мелочах, в странные моменты и в неприметных местах.

Кроме нас, было еще два пассажира, жители острова Кейп-Бретон, возвращавшиеся из Галифакса в Пластер-Коув, где они занимались розничной продажей алкогольных напитков. Этот факт мы установили попутно, как узнали национальность наших товарищей по их акценту, а их религию — по их оживленным восклицаниям в течение ночи. Мы втиснулись в жесткий ящик, со скорбью попрощались с хозяйкой и ее дочерьми, стоявшими у дверей гостиницы, и с лязгом покатили по улице в сторону открытой местности.

Луна в Новой Шотландии восходит в восемь часов. Она поднялась над горизонтом как раз тогда, когда мы начали наше путешествие — урожайная луна, круглая и красная. Когда я впервые увидел ее, она лежала на краю горизонта, словно слишком тяжелая, чтобы подняться, размером с колесо телеги, и ее диск был перерезан рейкой забора. Каким потоком великолепия она залила фермерские дома, поля и широкий простор равнины! Не могло быть более великолепной ночи для поездки к той географической загадке нашего детства — проливу Кансо.

В нескольких милях от города карета остановилась на дороге перед почтовой станцией. Старуха открыла дверь фермерского дома, чтобы принять сумку, которую привез ей кучер. Пара бойких маленьких девочек выбежали, чтобы «взять интервью» у пассажиров, забираясь наверх, чтобы спросить их имена и, хихикая, взглянуть на их лица. И по красоте или уродству лиц, которые они видели в лунном свете, они судили с полной откровенностью. Мы не обязаны говорить, каким был их вердикт. Девушки здесь, без сомнения, как и везде, теряют эту доверчивую откровенность, когда становятся старше.

Как раз когда мы тронулись, старуха закричала от двери пронзительным голосом, обращаясь к кучеру: «Не видал ли ты какого больного человека около Тигониша?»

«Ни одного».

«Тут один бродит уже три или четыре дня, совсем плох; у него пляска святого Вита. Он просил меня достать ему лекарство от этого в Антигонише. У меня оно здесь во флаконе, и я хотела бы, чтобы ты отвез его ему».

«Где он?»

«Не знаю. Слышала, он ушел на восток через пролив. Может, услышишь о нем». Все это было выкрикнуто в ночь.

«Ну, я возьму».

Мы взяли флакон на борт и поехали дальше; но этот случай сильно подействовал на нас. Странный голос старухи сам по себе был волнующим, и мы не могли избавиться от образа этого неизвестного человека, танцующего по этому краю без лекарств, бегущего, возможно, ночью и в одиночестве, и, наконец, исчезающего в проливе Кансо. Эта беглая тайна почти сразу приняла форму следующего простого стихотворения:

«Жил старик один в Кансо, Не мог сидеть он ни за что. Когда спросил я, почему бежит он так, Сказал: "Пляска святого Вита у меня, И бегу я вдоль пролива Кансо"».

Эту меланхоличную песню теперь, я не сомневаюсь, поют девушки Антигониша.

Несмотря на утешения поэзии, однако, ночь тянулась медленно, и успокаивающий сон тщетно пытался найти приют в трясущейся повозке. Можно спать сидя, но не тогда, когда твоя голова каждую минуту ударяется о каркас тента повозки. Даже веселый молодой ирландец из Пластер-Коув, чья натура позволяет спать при любых обстоятельствах, побежден этими условиями. Он жалеет, что не взял с собой скрипку. Мы никогда не знаем, что представляют собой люди при случайном знакомстве. Этот довольно глуповатый на вид парень — поклонник музыки и знает, как выманить сладость из упрямой скрипки. Иногда он проходит мили и мили зимними ночами, чтобы водить соблазнительным смычком для танцоров Кейп-Бретона, и в его голосе звучит энтузиазм, когда он рассказывает о подвигах игры на скрипке от заката до рассвета. Другой информации, однако, у молодого человека нет; и когда она исчерпана, он снова становится сонным и пробует дюжину способов скрутиться в позу, в которой возможен сон. Он поджимает ноги, засовывает их под сиденье, садится на дно повозки; но повозка качается, трясется и бьет его. Его терпение под этим наказанием достойно восхищения, и есть что-то трогательное в его воздержании от сквернословия.

Достаточно посмотреть на великолепную ночь; луна теперь высоко, качается, ясная и далекая; воздух стал прохладным; звезды не могут быть затмены большим светом, но сияют с приглушенным пылом. В целом это великолепное зрелище ради четырех сонных мужчин, грохочущих в карете — незначительном маленьком транспортном средстве с двумя лошадьми. Никто не встает ни в одном из фермерских домов, чтобы увидеть это; никто, кажется, не проявляет к этому интереса, за исключением случайного лая собаки или петуха, который ошибся временем суток. К полуночи мы добираемся до Тракади, фруктового сада, фермерского дома и конюшни. Мы уже недалеко от моря и видим серебристый туман на севере. Залив подступает к старому дому с соленым запахом и намеком на устричные отмели. Мы будим спящих конюхов, меняем лошадей и едем дальше, смертельно сонные, но не в силах сомкнуть глаз. И вся ночь пылает красотой. Мы думаем о преступнике, которого приговорили не давать спать до самой смерти.

Скрипач делает еще одну попытку. Умеренно заметив: «Я очень хочу спать», он опускается на колени на пол и кладет голову на сиденье. Это положение на секунду обещает покой; но почти сразу его голова начинает колотить по сиденью, выбивая живую дробь по доске. Голова деревянного идола не выдержала бы такого обращения больше минуты. Скрипач крутился и вертелся, но его голова стучала по сиденью, как паровой молот. Я никогда не видел такой обманчивой молитвенной позы или такой, которая давала бы менее благоприятные результаты. Молодой человек поднялся с колен и кротко сказал:

«Чертовски тяжело».

Если ангел-летописец записал это замечание, он, несомненно, отметил обиженный тон, с которым оно было произнесено.

Как медленно тянется ночь для того, кто качается и раскачивается в медленно движущейся карете! Но предвестник дня наконец пришел. Когда скрипач поднялся с колен, я увидел, как утренняя звезда вырвалась с востока, словно огромный алмаз, и понял, что Венера достаточно сильна, чтобы подтянуть даже солнце, от которого она никогда не отходит более чем на восьмую часть небесного круга. Луна не могла смутить ее. Она пылала и мерцала ослепительным блеском, пульсирующим великолепием, которое делало луну похожей на бледное, сентиментальное изобретение. Она неуклонно поднималась в своей свежей красоте, с уверенностью и энергией новой любви, вытесняя свою более домашнюю соперницу с неба. И такие вещи, я полагаю, происходят часто. Эти великолепия горят, и эта панорама проходит ночь за ночью в конце Новой Шотландии, и все это для кучера, дремлющего на своих козлах от Антигониша до пролива.

«Приехали», — кричит наконец кучер, когда мы уже устало безразличны к тому, где находимся. Мы добрались до парома. Рассвет еще не наступил, но он уже близко. Мы выходим и обнаруживаем прохладное утро и темные воды пролива Кансо, текущие перед нами, освещенные здесь и там клочьями белого тумана. Паромщик спит, и его дверь закрыта. Мы зовем его всеми именами, известными людям. Мы стучим в его дом, но он не подает признаков жизни. Прежде чем он просыпается и выходит, ворча, небо на востоке светлеет на оттенок, и утренняя звезда сверкает менее ярко. Но процесс идет медленно. Сумерки долгие. В подготовке солнца к восходу есть удивительная неторопливость, как и в движениях лодочника. Оба, кажется, не хотят начинать день.

Паромщик и его лохматый товарищ наконец готовы, мы садимся в неуклюжий ял, и медленно движущиеся весла начинают тянуть нас вверх по течению. Пролив здесь менее мили шириной; прилив сильный, и вода полна водоворотов — маленьких воронок приливного течения. Утренняя звезда теперь высоко в небе; луна, склоняющаяся на западе, больше чем когда-либо похожа на серебряный щит; вдоль востока — слабый розовый румянец. В усиливающемся свете мы видим крутые берега пролива и квадратный выступ мыса Дикобраза внизу.

На скалах над городом Пластер-Коув, где висит черно-белая табличка «Телеграфный кабель», мы высаживаем наших ночных спутников и видим, как они поднимаются к своему месту для розничной торговли необходимыми средствами опьянения в своем районе, с печальной мыслью, что мы, возможно, никогда больше их не увидим.

Когда мы спускаемся вдоль берега, на скале спит белая чайка, свернувшись в шар, спрятав голову под крыло. Скала мокрая от росы, и птица такая же мокрая, как ее твердая постель. Мы проплываем на расстоянии длины весла от нее, но она не обращает на нас внимания, и мы не нарушаем ее утренний сон. Ибо нет большей жестокости, чем будить кого-либо от утреннего сна.

Когда мы высаживаемся и берем свои сумки, чтобы подняться на холм к белой таверне Порт-Гастингса (как теперь любит называться Пластер-Коув), солнце медленно поднимается над верхушками деревьев, и магия ночи исчезает.

И это Кейп-Бретон, достигнутый после почти недели пути. Вот пролив Кансо, но где же Баддек? Сейчас субботнее утро; если мы не сможем добраться до Баддека к ночи, мы могли бы так же хорошо остаться в Бостоне. И кто знает, что мы найдем, если доберемся туда? Заброшенную рыболовецкую станцию, унылый отель? Предположим, мы не сможем ехать дальше и будем вынуждены остаться здесь? Задавая себе эти вопросы, мы входим в таверну Пластер-Коув. Никто не шевелится, но дом открыт, и мы занимаем грязную общую комнату и почти сразу же засыпаем в пушистых креслах-качалках; но даже сон не настолько силен, чтобы победить наше желание двигаться дальше, и мы вскоре просыпаемся и отправляемся на поиски информации.

Хозяина не найти, но на кухне есть неопрятная служанка, которая, вероятно, не видит смысла приводить себя в порядок чаще раза в неделю. Этому ужасному существу поручена деликатная обязанность приготовления завтрака. Ее безразличие равно ее неосведомленности, а ее способность передавать информацию ограничена использованием гэльского языка как родного. Но она направляет нас в конюшню. Там мы находим кучера, запрягающего лошадей в двухконную почтовую повозку.

«Эта карета до Баддека?»

«Не совсем».

«Есть ли какая-нибудь карета до Баддека?»

«Сегодня нет».

«Куда она едет и когда?»

«В Сент-Питерс. Отправляется через пятнадцать минут».

Это похоже на «дело», и мы склонны попробовать, тем более что понятия не имеем, где находится Сент-Питерс.

«Идет ли отсюда сегодня какая-нибудь другая карета куда-нибудь еще?»

«Да. Порт-Худ. Через четверть часа».

Все должно было произойти через пятнадцать минут. Мы расспрашиваем дальше. Сент-Питерс находится на восточном побережье, на дороге в Сидней. Порт-Худ — на западном побережье. Есть карета из Порт-Худа в Баддек. Она доставила бы нас туда где-то в воскресенье утром; расстояние — восемьдесят миль.

Боже! Какая увеселительная поездка. Ехать еще восемьдесят миль без сна! Мы просто будем доставлены мертвыми на Бра-д'Ор; вот и все. Скажи нам, любезный кучер, нет ли другого пути?

«Ну, есть Джим Хьюз, приехал в полночь с пассажиром из Баддека; он сейчас в отеле; может, он вас возьмет».

Наша надежда зависела от Джима Хьюза. Взъерошенная служанка проводила нас в его спальню. «Заходите прямо туда», — сказала она; и мы вошли, согласно простому обычаю страны, хотя это была спальня, в которую не стоит входить, кроме как по делу. Мистеру Хьюзу не понравилось, что его потревожили, но он оказался человеком, который мог внезапно проснуться, потрясти головой и вести дела — своего рода Наполеон, по сути. Мистер Хьюз на мгновение уставился на незваных гостей, как будто обдумывал нападение.

«Вы живете в Баддеке?» — спросили мы.

«Нет, Хогама, на полпути туда».

«Вы отвезете нас в Баддек сегодня?»

Мистер Хьюз задумался. Он собирался спать до полудня. Затем он собирался переехать через гору Джудик и найти мальчика. Но он был склонен пойти навстречу. Да, за деньги — названная сумма — он откажется от своих планов и отправится в Баддек через час. Расстояние — шестьдесят миль. Вот человек, с которым стоит иметь дело; он мог принять решение, еще не встав с постели. Сделка была заключена.

Мы заключили бы любую сделку, чтобы избежать воскресенья в отеле Пластер-Коув. Бывают разные виды гостиничной нечистоплотности. Есть затхлая старая гостиница, где грязь скапливалась годами, а медленное запустение привело к живописному виду ветхости, плесени времени, в чем есть что-то привлекательное. Но нет ничего привлекательного в новой грязи, в вульгарном сочетании щегольства и нечистот. Грязный современный дом, только что построенный, дом, пахнущий дешевым виски и мерзким табаком, с облупившейся белой краской, нечистыми полами, гораздо хуже, чем старая гостиница, которая никогда не претендовала ни на что, кроме как быть трущобой. Я ничего не имею против отеля в Пластер-Коув. На самом деле, я рекомендую его. В нем есть своего рода гармония, которая мне нравится. Есть гармония между завтраком и взъерошенной гэльской кухаркой, которую мы видели «возящейся» на кухне. Есть гармония между внешним видом дома и внешним видом дородной молодой экономки, которая появляется на сцене позже, с волосами, пропитанными медвежьим жиром. Путешественник испытает удовольствие, оплачивая счет и уезжая.

Хотя Пластер-Коув кажется отдаленным на карте, мы обнаружили, что находимся прямо на пути мировых новостей. Это передаточная станция компании «Атлантик Кейбл», где она обменивается сообщениями с «Вестерн Юнион». В длинном деревянном здании, разделенном на два основных помещения, работают от двадцати до тридцати операторов. В восемь часов английская группа работала, принимая полуденные сообщения из Лондона. Американские операторы еще не приступили к работе, так как нью-йоркский бизнес начнется через час. В эти комнаты ежедневно стекаются новости со всего мира, и эти молодые ребята перебрасываются ими так легко, как будто это домашние сплетни. Это удивительный обмен, однако, и мы намеревались сделать здесь некоторые размышления о чувстве en rapport, так сказать, со всем миром, которое мы испытали, находясь там; но наш транспорт ждал. Мы телеграфировали о своем прибытии в Баддек и отбыли. За двадцать пять центов можно отправить депешу в любую часть Доминиона, за исключением региона, где «Вестерн Юнион» все еще имеет плацдарм.

Нашим транспортом была одноконная повозка с одним сиденьем. Лошадь была вполне приличной, но сиденье было узким для трех человек, и во всем этом заведении было мало предзнаменований Баддека на этот день. Но мы мало знали о силе езды на Кейп-Бретоне. Стало очевидно, что мы доберемся до Баддека достаточно скоро, если сможем удержаться на сиденье повозки. Утреннее солнце было жарким. Дорога была настолько неинтересной, что мы почти пожалели, что вернулись в Новую Шотландию. Песчаная дорога была окаймлена унылыми вечнозелеными растениями, сквозь которые мы видели занесенные песком фермы. Если Баддек должен был быть таким, то мы приехали зря. Были какие-то дикие, низкие холмы, и гора Джудик показалась, когда мы отъехали от города. На этом первом этапе жара солнца, монотонность дороги и нехватка сна в течение последних тридцати шести часов были неблагоприятны для того, чтобы мы оставались на сиденье повозки. Мы клевали носом по отдельности, мы клевали носом и раскачивались в унисон. Но спал или бодрствовал, кучер гнал, как сын Иегу. Такая езда — мода на острове Кейп-Бретон. Особенно под гору мы выжимали из этого максимум; если лошадь бежала, это было лишь поводом применить кнут; скорость давала обещание еще большей возможной скорости. Повозка грохотала, как мельница; она кружилась и подпрыгивала, и у нас наконец сложилось захватывающее впечатление, что если все это развалится, мы каким-то образом поедем дальше — таков был наш импульс. Вокруг углов, по колеям и камням, вверх и вниз по холмам мы ехали, трясясь и раскачиваясь, держась за сиденье и полагаясь на вещи в целом. Через пятнадцать миль мы остановились у шотландского фермерского дома, где кучер держал сменную лошадь, и поменяли ее.

Люди были горцами и говорили по-английски мало; мы наткнулись на начало гэльского поселения. Отсюда до Хогамы мы должны были встречать только гэльский язык; жители — все католики. Очень вежливые люди, по-видимому, живущие в своего рода скупой бережливости, которую дает холодная земля. Мы видели из этой семьи старика, который приехал из Шотландии пятьдесят лет назад, его крепкого сына, ростом футов шесть с половиной, может быть, и двух дородных дочерей, идущих на сенокос — хороших крепких шотландских девушек, которые улыбались по-английски, но говорили только по-гэльски. Старик мог немного говорить по-английски и был склонен быть как общительным, так и любопытным. Он спрашивал о наших делах, именах и месте жительства. О Соединенных Штатах у него было лишь смутное представление, но его ум скорее успокоился на утверждении, что мы живем «рядом с Бостоном». Он жаловался на вырождение времен. Все молодые люди уехали с Кейп-Бретона; могли бы разбогатеть, если бы остались и работали на фермах. Но никто не любит работать в наши дни. От жизни мы перевели разговор на литературу. Мы спросили, какие у них есть книги.

«Конечно, у вас у всех есть стихи Бернса?»

«Как зовут этого человека?»

«Бернс, Роберт Бернс».

«Никогда не слышал о таком человеке. Слышал о Роберте Брюсе. Он был шотландцем».

Это было не что иное, как освежающе — найти шотландца, который никогда не слышал о Роберте Бернсе! Стоило проделать весь путь, чтобы пожать руку этому честному человеку. Как далеко я бы не поехал, чтобы поговорить с американцем, который никогда не слышал о Джордже Вашингтоне!

Дорога была более разнообразной на следующем этапе; мы проехали через несколько приятных долин и живописных окрестностей, и, наконец, огибая подножие лесистого хребта и пересекая его мыс, мы наткнулись на зрелище, которое выбило весь сон из нас. Это был знаменитый Бра-д'Ор.

Бра-д'Ор — самое красивое соленое озеро, которое я когда-либо видел, и более красивое, чем мы могли себе представить, что может быть тело соленой воды. Если читатель возьмет карту, он увидит, что два узких эстуария, Большой и Малый Бра-д'Ор, входят в остров Кейп-Бретон на изрезанном северо-восточном побережье, выше города Сидней, и втекают внутрь, в конце концов расширяясь и занимая сердце острова. Вода находит все низкие места и разветвляется внутри, убегая в прекрасные заливы и лагуны, оставляя тонкие полоски земли и живописные острова, и принося в глубины земли, к отдаленным сельским фермам и поселениям, аромат соли, рыбу и моллюсков соленого моря. Приливов почти нет, так что берега по большей части чистые и опрятные, как у пресноводных озер. Оно обладает всей приятностью пресноводного озера со всеми преимуществами соленого. В ручьях, которые впадают в него, водится пятнистая форель, сельдь и лосось; из его глубин вылавливают треску и скумбрию, а в его заливах откармливается устрица. Это нерегулярное озеро имеет около ста миль в длину, если измерить его умело, и в некоторых местах десять миль в ширину; но оно настолько изрезано, что я не уверен, не нужно ли было бы, как нам сообщили, проехать тысячу миль, чтобы объехать его, следуя всем его вторжениям в землю. Холмы вокруг него никогда не бывают выше пяти или шестисот футов, но они достаточно высоки для спокойной красоты и везде предлагают приятные линии.