«Хлопковое королевство: Путевые заметки о хлопке и рабстве в американских рабовладельческих штатах. Том 2»

Июнь —. Сегодня я проезжаю через долину с тонким песчаным слоем почвы, густо населенную мелкими фермерами. Негры встречаются редко, но время от времени опрятные новые дома с другими улучшениями свидетельствуют о растущем благосостоянии района. Большинство жилищ — это небольшие бревенчатые хижины из одной комнаты с отдельной хижиной для кухни; у каждого дома есть колодец и сад, огороженный штакетником. В изобилии водятся коровы, козы, мулы и свиньи, домашняя птица и голуби. Люди здесь более общительны, чем в низинах, и легко вступают в дружескую беседу с путешественником. Они очень невежественны; земледелие здесь жалкое, а труд тяжелый. Сегодня я видел трех белых женщин, половших полевые культуры. В каждом доме слышно прялку, а часто на веранде с грохотом работает ткацкий станок, всегда управляемый женщинами; все носят домотканую одежду. Негры здесь пользуются гораздо большей личной свободой, чем в богатых хлопковых районах, и нередко можно услышать, как они поют или насвистывают за работой.

Теннесси, 29 июня. — С наступлением темноты я въехал в более широкую и густонаселенную долину, чем те, что видел днем, но некоторое время попадались только маленькие однокомнатные бревенчатые хижины, в которых я не решался проситься на ночлег. Наконец я добрался до большого и добротного бревенчатого дома с негритянскими хижинами. Хозяин сидел на крыльце. Я спросил, может ли он приютить меня.

«Что вам нужно?»

«Что-нибудь поесть для меня и лошади, и место, где можно поспать под вашей крышей».

«Хуже всего то, — сказал он, вставая и направляясь ко мне, — что у нас нет почти ничего для вашей лошади».

«У вас есть кукуруза, я полагаю».

«Нет, нет у нас кукурузы, кроме той малости, что нужна нам самим, ровно столько, чтобы прокормиться до нового урожая».

«Ну, а овес у вас есть?»

«Нет ни зернышка овса».

«А сено у вас есть?»

«Нет».

«Тогда мне придется ехать дальше, ибо моя лошадь не может питаться одним фуражом».

«И фуража тоже нет».

К счастью, мне не пришлось ехать гораздо дальше, прежде чем я наткнулся на лучший дом из всех, что видел за день: большой, опрятный, белый дом с негритянскими лачугами и открытой бревенчатой хижиной во дворе. Полная пожилая женщина приятной наружности в прохладном белом муслиновом платье сидела на веранде, обмахиваясь веером. Двое маленьких негритят только что принесли ведро свежей воды, и она пила из него через тыквенный ковш, когда я подошел к воротам. Я спросил, не будет ли ей удобно приютить меня на ночь, но с сомнением, ибо уже научился не доверять гостеприимству богатых рабовладельцев.

«О да, слезайте; привяжите лошадь там, и негры позаботятся о ней, когда вернутся с работы. Поднимайтесь сюда и присаживайтесь».

Я внес свои седельные сумки.

«Принесите их сюда, в гостиную, — сказала она, — там они будут в целости».

Интерьер дома был обставлен с необычным комфортом. В «гостиной», однако, стояла кровать. Когда мы вышли, она заперла дверь.

Мы недолго сидели, беседуя о погоде (она сильно страдала от жары), когда пришел ее муж. Ему тоже было очень жарко, хотя он был одет достаточно легко: лишь в короткие брюки из небеленого хлопка и рубашку с распахнутым воротом — без обуви и чулок. Он сел, не поздоровавшись со мной, и, сказав жене, что это самый жаркий день, который он когда-либо видел, развернул стул ко мне, откинулся назад, чтобы опереться о столб, и грубо сказал: «Добрый вечер, сэр; вы собираетесь остановиться здесь на ночь?»

Я ответил, и он несколько мгновений смотрел на меня, не говоря ни слова. На самом деле ему было так жарко, что он с трудом говорил. Наконец он перевел дух и резко спросил: «Вы механик, сэр, или дантист, э-э... или кто?»

Ужин готовили две молодые женщины, дочери хозяина дома, при помощи двух маленьких негритят. Хижина перед домом была кухней, и когда бекон был подан, один из мальчиков ударил в железный треугольник у двери. «Идите ужинать», — сказал хозяин и повел нас на кухню, которая также служила столовой. Одна из молодых леди села в ногах стола, другая уселась отдельно у огня и фактически прислуживала за столом, хотя двое негритят стояли в изголовье и в ногах, номинально будучи официантами, но их всегда опережала эта «Золушка», когда что-то требовалось.

Здоровенный олух-подросток, пришедший с поля вместе с неграми, заглянул внутрь, но, увидев меня, ретировался. Отец позвал его, но мать сказала: «Толку не будет — он такой застенчивый».

Говоря о климате этой местности, я узнал, что большинство людей всю зиму ходят босиком, хотя снег часто лежит по четыре-пять дюймов, и мужчина сказал, что, по его мнению, у большинства здешних мужчин не более одного пальто, да и то они никогда не носят его зимой, кроме праздников. «Это самый здоровый способ, — полагал он, — просто закалять себя и не носить никакого пальто; как бы холодно ни было, я не ношу пальто».

Хозяин держал свечу, пока я раздевался в большой комнате наверху, и предложил мне выбрать любую из четырех кроватей. Я нашел одну соломенную кровать (как обычно, всего с одной простыней), на которой комфортно выспался. В полночь меня разбудил чей-то приход. Я зашуршал соломой, и голос спросил: «Кто в этой комнате?»

«Незнакомец, остановившийся на ночь; а вы кто?»

«Все в порядке; я здесь живу. Я уезжал и только что вернулся домой».

Он не стал снимать одежду, чтобы лечь спать. Оказалось, что это старший сын, который ездил за пятьдесят миль на поиски заблудившейся лошади. Когда я спустился вниз утром, разбуженный мухами и рассветом, пробивавшимся через открытое окно, я увидел хозяина, лежащего на своей кровати в «гостиной», все еще спящего в той же одежде, в которой он ужинал. Его жена умывалась на веранде, уже одетая к началу дня; воспользовавшись семейным полотенцем, она зашла на кухню, но вскоре вернулась, покуривая трубку, к своему стулу в дверном проеме.

И все же все указывало на то, что это состоятельный и процветающий человек — богатая земля, обширные посевы, множество негров, значительные стада скота и лошадей. Он также сказал мне, что вложил капитал в шахты и железные дороги. Его старший сын называл его «сквайром».

Негритянка помогала готовить завтрак (вероятно, накануне вечером она была занята на полевых работах), и обе молодые леди были за столом. Сквайр заметил мне, что, по его мнению, мы можем очень дешево покупать рабочих в Нью-Йорке. Я ответил, что мы можем нанимать их там за умеренную плату. Он спросил, нельзя ли нам покупать столько, сколько мы хотим, отправляя за ними в Ирландию и оплачивая их проезд. Он полагал, что мы можем покупать их и держать в качестве рабов в течение нескольких лет, оплачивая их перевозку. Когда я поправил его, он немного нерешительно сказал: «У вас в Нью-Йорке нет черных рабов?» «Нет, сэр». «Там ведь есть негры, только они все свободные?» «Да, сэр». «Ну, и как они там живут?» «Насколько я знаю, большинство из них живут довольно комфортно». (Я недавно изменил свой стандарт комфорта и склонен полагать, что большинство негров на Севере живут более комфортно, чем большинство белых на Юге.) «Мне бы это не понравилось, — сказала старушка. — Я бы не хотела жить там, где негры свободны, они и так достаточно плохи, когда они рабы: здесь с ними и так трудно ладить, они такие скверные. Я считаю, что негры — самые подлые твари на земле; они такие подлые и гадкие» (она выразила отвращение и негодование очень сильно на своем лице). «Если бы они стали считать себя равными нам, я не думаю, что белые люди могли бы это вынести — они такие мерзкие и наглые». Негритянка и двое мальчиков находились в комнате, когда она это говорила.

Северная Каролина, 13 июля. — Вчера я ехал допоздна, так как на протяжении нескольких миль не было хижин, в которых я хотел бы провести ночь, пока не наткнулся на одну, размером больше обычного, с верандой со стороны дороги и хорошей конюшней напротив. Мужчина на веранде уже собирался ответить (как я понял по его выражению лица): «Полагаю, можно», на мой вопрос, могу ли я остановиться, как вдруг скрипучий голос встревоженной женщины взвизгнул изнутри: «Мы не принимаем людей».

«Нет, сэр, — сказал мужчина, — мы этим не занимаемся».

«Как далеко мне придется ехать?»

«Есть еще один дом чуть дальше, чем через три четверти мили».

Я направился к этому дому — хижине из одной комнаты и чердака, с кухней в отдельной постройке. Владелец сказал, что никогда никого не прогоняет, и я желанный гость. Он не говорил, что у него нет кукурузы, пока после ужина я не попросил ее, чтобы покормить лошадь. Семья была добродушной, интеллигентной, но очень невежественной. Мужчина, его жена и дочери спали внизу, а мальчик и я — на чердаке. Ужин и завтрак ели на отдельной кухне. И все же они отнюдь не были бедными людьми. Мужчина сказал мне, что у него более тысячи акров богатой пахотной земли, помимо обширных горных угодий, большую часть которых он покупал время от времени, по мере возможности, чтобы предотвратить поселение скваттеров рядом со своими долинными землями. «Я знал, что есть люди, которые будут плохими соседями, — сказал он, — которые поселятся на любом месте, а каждый хочет держать таких как можно дальше от себя». (Когда я снял уздечку, я повесил ее у двери конюшни; он снял ее и сказал, что повесит в более безопасное место. «У него здесь никогда ничего не крали, и он не собирается этого допускать — лучше не вводить людей в искушение», и он унес ее в дом и положил под свою кровать.)

Помимо этого большого участка земли здесь, он владел еще одним участком в двести акров с домом, сдаваемым в аренду за треть урожая, и еще одной небольшой фермой, сдаваемой на тех же условиях; он также владел мельницей, которую сдавал мельникову за половину помола. Он сказал мне, что раньше много думал о переезде в новые страны, но дела шли неплохо, и он прожил здесь так долго, что вряд ли когда-нибудь сдвинется с места. Он полагал, что у него достаточно средств, чтобы обеспечить себе жизнь до конца своих дней, и он не знает, зачем человеку нужно больше.

Я не видел в доме ни одной книги, и не думаю, что кто-либо из членов семьи умел читать. Он сказал, что многие люди здесь говорят об Айове и Индиане; «Айова (Хайуэй) находится за Техасом?» Я открыл свою карту, чтобы показать ему, где это, но он сказал, что «недостаточно образован», чтобы понять ее, и я не смог убедить его взглянуть на нее. Я спросил его, предпочитают ли люди здесь Айову и Индиану Миссури только потому, что это свободные штаты. «Полагаю, — ответил он, — они не имеют к этому никакого отношения. Хотя рабство — это великое проклятие, я думаю, самое большое из всех, что есть в этих Соединенных Штатах. Здесь, на западе, рабов нет, но в восточной части этого штата, около Фейетвилла, их столько же, сколько в Южной Каролине. Вот почему Запад и Восток не согласны в этом штате; люди здесь ненавидят восточных людей».

«Почему так?»

«Видите ли, они голосуют на основе рабства, и есть такие негритянские округа, где живет не более четырех-пяти сотен белых, которые имеют столько же власти в Законодательном собрании, сколько любой из наших горных округов, где будет несколько тысяч избирателей».

Он сделал еще несколько замечаний против рабства и рабовладельцев. Когда я сказал ему, что полностью согласен с ним, и добавил, что бедные белые люди обычно живут гораздо лучше в свободных штатах, чем в рабовладельческих, он, казалось, немного удивился и спросил: «Нью-Йорк ведь не свободный штат, не так ли?»

Заработная плата рабочих здесь, по его словам, составляла от пятидесяти центов до одного доллара в день, или восемь долларов в месяц. «Сколько в год?» «Их никогда не нанимают на год».

«Будет ли это 75 долларов в год?»

«Больше точно не будет, но здесь не принято нанимать людей иначе как на время сбора урожая; на самом деле, человек не смог бы заработать даже на свое пропитание, не говоря уже о зарплате, в течение шести месяцев в году».

«Но что делают эти люди, которые нанимаются во время сбора урожая, в остальное время года; должны ли они заработать достаточно за эти два или три месяца, чтобы прожить остальные восемь или девять?»

«Ну, они иногда находят работу, и переходят с одного места на другое».

«Но зимой, когда, как вы говорите, работы недостаточно, чтобы оплатить их пропитание?»

«Ну, они продолжают ходить с места на место и как-то добывают себе пропитание».

«На самом деле, — сказал он наконец, когда я продолжил расспросы, — в этой стране нет никого, кто собирался бы работать, кроме как во время сбора урожая — люди здесь не работают так, как в вашей стране, я полагаю».

«Но они должны же засевать свои поля?»

«Да, люди, у которых есть свои фермы, они засевают свои поля и ухаживают за ними, но эти парни, у которых нет ферм, не будут работать, кроме как во время сбора урожая, когда они могут получить высокую зарплату [$8 в месяц]. Я нанял парня прошлой весной на шесть месяцев; я хотел, чтобы он помог мне посадить и обиходить мою кукурузу. Видите ли, в прошлом году у меня был скудный урожай, и этой весной мне пришлось платить пятьдесят центов за бушель кукурузы на хлеб, и я не хотел снова попасть в такую ситуацию, не в этом году, поэтому я дал этому парню $6 в месяц на шесть месяцев — $36 я дал ему звонкой монетой».

«Заплатили ему вперед?»

«Да, он не хотел приходить, пока я не заплачу ему прямо тогда. Ну, он проработал один месяц и, может быть, восемь дней — нет, я не думаю, что больше шести дней сверх месяца, а потом он ушел, и я с тех пор его не видел. Полагаю, я потеряю свои деньги — думаю, он никогда не собирается возвращаться; он знает, что у меня сейчас разгар сбора урожая, и он нужен мне сейчас, если вообще нужен».

«Почему он ушел?»

«Ну, он сказал, что болен, но если это и было так, то он выздоровел очень легко, как только перестал работать».

«Вы знаете, где он сейчас?»

«О да, он бродит здесь поблизости».

«Что он делает?»

«Ну, он просто бродит».

«Он работает у кого-нибудь еще?»

«Думаю, нет — нет, он просто бродит с места на место».

За ужином и завтраком было выражено удивление, что я отказался от кофе, и еще большее — что я пил воду вместо молока. Женщина заметила: «Дешево же мне обходится его содержание». Мужчина сказал, что должен прикупить еще пару коров; им следует больше пить молока, кофе сейчас такой дорогой, и он полагал, что молоко будет не менее полезным. Женщина спросила цену на кофе в Нью-Йорке; я не смог ей ответить, но сказал, что, по моему мнению, он необычайно дорог; урожаи были скудными. Она спросила, как растет кофе. Я рассказал ей, как мог, но закончил тем, что никогда не видел, как он растет. «Разве вы не выращиваете кофе в Нью-Йорке?» — спросила она; «Я думала, что именно оттуда он и берется».

Масло было превосходным. Я сказал об этом и спросил, не делают ли они его на продажу. Женщина сказала, что может сделать «такое хорошее масло, какого еще никто на свете не делал, но она не может ничего за него получить; не так много купцов, которые купили бы его, а те, что покупали, брали его только по восемь центов за фунт в обмен на товары». Мужчина сказал, что единственное, что он мог продать за наличные, — это скот. Погонщики покупали его для нью-йоркского рынка, и в последнее время цена была очень высокой — четыре цента за фунт. Он сам гнал скот до самого Чарльстона, чтобы продать его, и получил там всего четыре цента за фунт. Кукурузу здесь он продавал по двенадцать с половиной центов за бушель.

Хотя мужчина не умел читать, он почтил литературу, назвав одного из своих детей «Вашингтон Ирвинг»; другой был известен как Мэттерсон (Мэдисон?). Он никогда не пробовал удобрять землю для посевов, но сказал: «Я верю, что это хороший план, и если буду жив, то намерен попробовать это когда-нибудь».

16 июля. — Вчера вечером я остановился в самом приятном доме, который я видел в горах; каркасный дом, выкрашенный в белый цвет, с пристроенной бревенчатой кухней. Владелец был человеком высокого положения. Я судил по официальным документам и юридическим книгам на его столе, что он либо был членом Законодательного собрания штата, либо мировым судьей. Было там и много других книг и газет, в основном религиозного характера. Однако он использовал некоторые необычно грубые фразы, распространенные здесь. У него был магазин, он занимался фермерством и разведением скота. После разговора о его сельском хозяйстве я заметил, что в этой части страны мало рабов. Он пожелал, чтобы их было еще меньше. Они не были прибыльной собственностью здесь, предположил я. Они не были, сказал он, кроме как для разведения на продажу; но здесь было много людей, которые не держали бы их, даже если бы они были прибыльными, и при этом были вполне способны их купить. Это ужасные вещи, думал он; он не взял бы одного, чтобы содержать его, даже если бы ему его подарили. Было бы гораздо лучше для страны, считал он, если бы в ней не было ни одного раба. Он полагал, что было бы неправильно отнимать их у тех, кто приобрел на них право собственности, без какого-либо вознаграждения, но он хотел бы, чтобы их всех отправили из страны — отправили в Либерию. Вот что нужно было с ними сделать. Я сказал, что очевидно, что там, где нет рабов, при прочих равных условиях, процветание больше, чем там, где рабство обеспечивает рабочую силу. Его это не очень волновало, сказал он; в его сознании было больше возражений против рабства, чем это. Он боялся, что многие люди попали в ад, потому что у них были рабы. Он много бывал в негритянских округах и видел, как это действует на белых людей. Это делало богатых людей, владевших неграми, страстными, гордыми и злыми, а бедных людей — подлыми. «Люди, которые владеют неграми, всегда злятся на них из-за чего-то; половина их времени уходит на то, чтобы ругаться и орать на них».

«Я вижу, у вас есть «Хижина дяди Тома», — сказал я; — вы ее читали?»

«О да».

«И что вы о ней думаете?»

«Что думаю? Я думаю о ней хорошо».

«Большинство людей здесь, в горах, думают так же, как вы, о рабстве?»

«Ну, некоторые думают так, а некоторые иначе, но вряд ли найдется хоть кто-то здесь, кто не считал бы рабство проклятием для нашей страны или кто не был бы рад избавиться от него».

Я спросил, что люди здесь думают о законе о Небраске. Он не мог сказать, что думает большинство. Стали бы люди, переезжающие отсюда в Небраску сейчас, голосовать за допущение там рабства? Он думал, что нет; «большинство людей предпочли бы жить в свободном штате». Он сказал мне, что лично знал нескольких человек, которые уехали в Калифорнию и взяли с собой рабов, но не смогли привезти их обратно. Было один или два случая, когда негров убеждали вернуться, и эти примеры широко освещались в газетах как доказательство того, что рабы довольны.

«Это большая ложь, — сказал он; — они не довольны, и девять десятых из них сделали бы все, что угодно, чтобы стать свободными. Только изредка рабы, с которыми обращаются необычайно по-доброму и которым уделяют много внимания, решают остаться в рабстве, если им предоставляется свобода». Он знал одного человека (назвав его имя), который пытался привезти двух рабов обратно из Калифорнии и уже начал путь с ними, когда некоторые белые люди, заподозрив это, поднялись на борт корабля и сказали ему, что по закону запрещено держать негров в качестве рабов в Калифорнии, и его негры не вернутся с ним, если только они сами не захотят. Затем они подошли к рабам и сказали им, что им не нужно возвращаться, если они предпочитают остаться, и рабы сказали, что очень хотели вернуться в Северную Каролину, но все же предпочли бы остаться в Калифорнии, если смогут быть свободными, и поэтому их забрали на берег. Он слышал, как сам рабовладелец рассказывал об этом и проклинал людей, которые вмешались. Он сказал ему, что они сделали не больше того, что обязаны были сделать христиане.

Сегодня я обогнал на дороге трех молодых людей из беднейшего класса. Говоря о цене на землю и прибыли от фермерства, один из них, полагая, что я южанин, сказал:

«Мы здесь все бедняки; едва зарабатываем на выпивку. Любой может вырастить на горах столько кукурузы и свиней, сколько ему нужно для жизни, но здесь нет богатых людей. Ни у кого нет черных — только трое или четверо; ни у кого нет пятидесяти или сотни, как у них там на Востоке». «Было бы лучше, — перебил другой, несколько свирепо, — если бы их вообще не было; вот что я думаю по этому поводу; им здесь нечего делать; они должны быть в своей собственной стране и заботиться о себе сами, вот во что я верю, и мне все равно, кто это слышит». Но пусть читатель не обманывается этими выражениями; они указывают лишь на слабость и трусость класса, представленного этими людьми. Это не рабство они ненавидят; это просто конкуренция со стороны негров и монополия на возможности заработать деньги владельцами негров, которую они чувствуют, но смутно понимают.

Если вы встречаете человека, не останавливаясь, приветствие здесь всегда: «Как поживаете, сэр?», никогда «Доброе утро»; а при расставании это «Желаю вам добра, сэр», чаще, чем «До свидания». Вас всегда приглашают к столу, как и везде на Юге, грубым, повелительным тоном, как будто ваш хозяин боится, что вы попытаетесь отказаться.

«Идите ужинать». «Присаживайтесь». «Хотите жареного?» «Угощайтесь всем, что видите и что можете съесть».

Они спрашивают ваше имя, но не часто называют вас по нему, а окликают «Незнакомец» или «Друг».

О Техасе всегда говорят во множественном числе — «Техасы». «Разве в Техасах не свирепствуют болезни?»

«Ill» (больной) используется в значении «злой». «Ваша лошадь злая?» «Насколько я знаю, нет. Она кажется такой?» «Нет; но некоторые лошади кусают незнакомца, если он пытается их трогать».

«Ваша лошадь злая?» «Нет, полагаю, нет». «Я вижу, она как-то прижала уши, когда я подошел, как будто она игривая».

Все, кого я встречал в последних трех округах — выяснив, из каких краев я приехал и куда направляюсь, где я взял свою лошадь, сколько она стоила и какой она породы, какой породы собака и следовала ли она за мной весь путь из Техасов, не стерлись ли у нее лапы и не думаю ли я, что мне придется нести ее на руках, если я проеду еще много, и не хочу ли я ее отдать, как мне нравятся Техасы и т. д. — спрашивали меня, не видел ли я в Техасах человека по имени Бейкер, который был шерифом округа —— и вел себя не совсем как джентльмен, или другого парня по имени ——, который сбежал из того же округа и подался в Техасы. Меня спрашивали, закончили ли они воевать в Техасах, имея в виду войну с Мексикой, которая закончилась десять лет назад. Действительно, невежество в отношении всего, что происходит в мире за пределами, и абсурдные идеи и слухи, которые я слышу, просто невероятны. Нельзя предположить, что, будучи дома в Нью-Йорке, там должен быть кто-то, кого я лично не знаю, или что, проехав через Техас, я должен быть не в состоянии рассказать из личного опыта о благополучии каждого человека в этом штате.

Северо-восточный Теннесси, ——. — Позавчерашнюю ночь я провел в доме человека, у которого было шесть рабов; прошлую ночь — в доме фермера без рабов. Оба дома были лучшего класса, обычного для этого региона; двухэтажные каркасные здания, большие, с множеством кроватей, чтобы разместить погонщиков и возчиков, которые в некоторые сезоны заполняют дома, известные тем, что в них есть конюшни, кукуруза и кровати для них. Рабовладелец был гораздо богаче, и его дом изначально был лучше, но жил он в гораздо меньшем комфорте, чем другой. Его дом нуждался в ремонте и был сильно запущен; он был грязным, а кровать, которую мне дали, была отвратительной. Он и его жена делали вид, что они благочестивые люди, но были очень угрюмы или печально молчаливы, когда не ругали и не отдавали приказы своим слугам. Их сын, двенадцатилетний мальчик, весь вечер до самого сна то плакал, то задирал мать, потому что отец отказался дать ему то, что он хотел. Он спал в одной комнате со мной, но лег в постель только после того, как я уже уснул, а потом привел другого мальчика, чтобы тот спал с ним. Он оставил свечу гореть на полу, и когда через пять минут после того, как он лег, пришла девушка за ней, он обругал ее с шокирующей беглостью грязных ругательств, требуя, почему она не пришла раньше. Она ответила мягко и умоляюще: «Я не думала, что вы уже легли, мастер Джон». Мальчики разговаривали и шептались о непристойностях, пока я снова не уснул. Белые женщины в доме были очень небрежны и неряшливы в одежде; еда на столе была плохо приготовлена и плохо подана неграми.

Дом фермера без рабов, хотя и не в лучшем состоянии, был гораздо опрятнее, и все внутри было хорошо организовано и необычайно комфортно. Женщины и девушки были чистыми и опрятно одетыми; все были веселыми и добрыми. Слуг не было. Стол был обильно снабжен самой здоровой пищей — я мог бы почти сказать, первой здоровой пищей, — которую мне подавали с тех пор, как я был в отеле в Натчезе; хлеб впервые; цыплята, тушеные, а не жареные; картофель без жира; два вида простых консервированных фруктов, а также пироги с черникой и ежевикой. (Впервые я получил эти продукты в частном доме с тех пор, как был в Западном Техасе.) Вся работа, как внутри, так и снаружи дома, выполнялась регулярно и легко, и была сделана хорошо, потому что ее выполняли люди, заинтересованные в результате, а не слуги, заинтересованные только в том, чтобы избежать упреков или наказания.

Несомненно, здесь были сведены вместе два крайних случая, но подобные, пусть и менее яркие, контрасты, по моему опыту, являются общим правилом. Среди погонщиков и возчиков этой страны распространено мнение, что если вы хотите, чтобы о вас хорошо позаботились, вы не должны останавливаться в домах, где есть рабы.

Человек из последнего описанного дома был интеллигентным и ревностным методистом. Комната, в которой я спал, была оклеена газетой «Christian Advocate and Journal», методистской газетой из Нью-Йорка. В доме рабовладельца моя спальня была частично оклеена «Лотерейными схемами».

Свободный фермер-работник заметил, что, хотя в этой части страны мало рабов, он часто говорил жене, что предпочел бы жить там, где их нет совсем. Он считал рабство неправильным само по себе и прискорбным по своим последствиям для белых людей. Из всех методистов, которых он знал на северо-востоке Теннесси и юго-западе Вирджинии, он полагал, что добрые три четверти были бы рады присоединиться к методистской церкви Севера, если бы это было «удобно». Они в целом считали рабство неправильным и верили, что долг церкви — поддерживать меры по его прекращению. Он не был аболиционистом, сказал он; он не думал, что рабов можно освободить сразу, но их следует отправить обратно в их собственную страну, а пока они здесь, их следует обучать. Он заметил, что большая несправедливость совершается людьми как Севера, так и Юга по отношению друг к другу. На Юге люди очень склонны верить, что северяне хотят не только лишить их собственности, но и подстрекать рабов к варварству и убийствам. На Севере люди думают, что с неграми обращаются очень бесчеловечно. Это не так, по крайней мере здесь, это не так. Если бы я пошел с ним на лагерное собрание здесь или на одно из обычных воскресных собраний, я бы увидел, что негры обычно одеты лучше, чем белые. Он верил, что они всегда хорошо накормлены и их не наказывают сурово. Они не работают тяжело, далеко не так тяжело, как многие белые; они упитанные и веселые. Я сказал, что заметил это, и так оно в значительной степени и есть по всей стране; однако я был уверен, что на больших плантациях необходимо обращаться с рабами очень сурово. Он «ожидал», что так оно и есть, ибо слышал от людей, которые бывали на больших рисовых и хлопковых плантациях в Южной Каролине, что с неграми обращаются очень жестко, и он знал, что здесь, на железной дороге, есть человек, подрядчик, у которого было около шестидесяти рабочих, нанятых в Старой Вирджинии («так мы называем Восточную Вирджинию здесь»), и все, кто видел их за работой, говорили, что он гонял их до изнеможения и не давал им и половины того, что они должны были есть. Он был против закона о Небраске, сказал он, и против любого дальнейшего расширения рабства под любым предлогом; Север не выполнит свой христианский долг, если позволит расширить рабство; он хотел бы, чтобы его можно было отменить в Теннесси. Он думал, что многие люди, которые уезжают отсюда в Канзас, будут голосовать за исключение рабства, но он не был уверен, что они сделают это повсеместно, потому что они будут считать себя южанами и не захотят идти против других южан. Большая часть эмиграции из этой части страны направлялась в Индиану, Иллинойс и Айову; эти штаты предпочитались Миссури, потому что они были свободными штатами. Здесь сейчас меньше рабов, чем было, когда он был мальчиком. Все люди считали рабство неправильным, за исключением, как он полагал, некоторых рабовладельцев, которые, поскольку у них была собственность в рабах, пытались убедить себя, что это правильно. Он знал одного богатого человека, который владел множеством рабов. Он думал, что рабство — это зло, и у него подрастали сыновья, и он знал, что они ни на что не будут годны, пока он воспитывает их с рабами; поэтому он сказал своим рабам, что если они хотят быть свободными, он освободит их, отправит в Либерию и даст им сто долларов на обзаведение, и они все приняли это предложение. Сам он никогда не владел рабом и никогда не стал бы владеть им ради своей выгоды, даже если бы его подарили ему, «во-первых, потому что это неправильно; а во-вторых, потому что он не думал, что они когда-либо приносили человеку много пользы».

Я заметил, что соседи этого человека с обеих сторон владели рабами; и что их дома и хозяйства были гораздо беднее, чем его.

ГЛАВА IV. ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО КРУПНЫЕ ПЛАНТАТОРЫ.

Фелисиана. — Глубокая печаль осталась в моей памяти от того майского утра, когда я выехал из шумного маленького городка Байю-Сара, и я мало что помню о его ближайших окрестностях, кроме сочувственных облачных теней, медленно двигавшихся передо мной по холму Сент-Фрэнсис. На вершине находится старая французская деревушка.

Один из мрачных, глазеющих бездельников у дверей таверны, когда я проезжаю мимо, вскакивает на лошадь и, догнав меня, замедляет ход, чтобы ехать рядом. Я поворачиваюсь к нему и, испытывая полное отвращение к обществу незнакомца, киваю так, словно говоря: «Ваше равенство признано; продолжайте путь». Ни кивка; ни малейшего изменения ни одной линии на суровом лице; ни искорки в угрюмых глазах, которые медленно блуждают по мне и, с определенными интервалами, осматривают мою лошадь, седельные сумки, шпоры, лассо, перчатки, наконец, мое лицо, с такой суровой невозмутимостью, что, в конце концов, я был бы не против, если бы он заговорил. Но он не делает этого; не дает ни малейшего ответа на дальнейший поворот моей головы, который признает ответный интерес в моем собственном сознании; его глаза остаются прикованными ко мне, словно глаза мертвеца. Я, наконец, больше не могу выносить это молчание, поэтому спрашиваю голосом, настроенным на его видимое настроение —

«Как далеко до Вудвилла?»

Единственный ответ — легкое хмыканье с поднятием подбородка.

«Вы не знаете?»

«Нет».

«Никогда там не были».

«Нет».

«Я могу доехать туда до ночи, полагаю?»

Никакого ответа.

«Хорошо ходит ваша лошадь?»

Ни кивка.

«Я думал, моя довольно хороша».

Ни насмешки, ни проблеска тщеславия, и мы с Белшаццаром разговорились. Мне пришел на ум «человек из кожи» Скотта, и я почувствовал, что могу угадать струну моего собеседника. Хлопок! Я коснулся ее, и в одно мгновение он стал оживленным, вежливым; даже гостеприимным. Мне немедленно сообщили, что это знаменитый хлопковый регион: «когда его впервые заселили американцы, он считался садом мира. Самая богатая почва, которую Господь Бог когда-либо стряхивал на землю. Все принадлежит шишкам». Наконец он признался мне, что является надсмотрщиком у одного из них, «одного из самых крупных». Это величайшее из местных насекомых сейчас не на своей плантации, а «уехал на Север, в Париж или Саратогу, или в какие-то подобные места».

Не нося жилета, надсмотрщик носил пистолет, не пытаясь его скрыть, в кармане брюк. Расстояние до Вудвилла, которое, исчерпав тему хлопка, я попытался узнать снова, он не знал и не пытался угадать. Невежество более огрубевших рабов часто описывают, говоря о них, что они не могут считать выше двадцати. Я нахожу многих белых немногим более интеллигентными. Во всяком случае, редко встретишь в плантационных районах человека, будь то белый или черный, который может дать ясную информацию о дорогах или расстояниях между местами в своей собственной округе. Находясь в Байю-Сара и Сент-Фрэнсисвилле или рядом с ними, я в разное время спрашивал десять человек, черных и белых, о расстоянии до Вудвилла (следующего города на север на карте). Никто не ответил с каким-либо видом уверенности, а те, кто решился высказать мнение, расходились в своих оценках на целых десять миль. Я обнаружил, что фактическое расстояние, кажется, составляет около двадцати четырех миль. Проехав рядом со мной милю или две, надсмотрщик внезапно свернул на развилке дороги, почти без церемоний, с которыми он присоединился ко мне.

На несколько миль вокруг Сент-Фрэнсисвилла ландшафт имеет открытый, пригородный характер, с резиденциями, свидетельствующими о быстро накапливающемся богатстве и прогрессе в роскоши или небрежных тратах среди владельцев. На двадцать миль к северу от города по обе стороны тянется череда крупных сахарных и хлопковых плантаций. Однако много земли все еще остается необработанной. Придорожные изгороди — это обычно живые изгороди из роз: чероки и шиповника. Их сажают сначала вдоль обычного рельсового забора, который, пока они молоды, поддерживает их наподобие шпалеры; по мере взросления они падают в обе стороны и переплетаются, в конечном итоге образуя запутанную, раскидистую, неряшливую чащу, часто десяти футов в ширину и от четырех до шести футов в высоту. Текомы, виноградные лозы, ежевика, а на очень богатой почве и тростник прорастают сквозь сплетение роз и добавляют ему прочности. Это не так красиво, как более вертикальная изгородь, но очень приятно, и в одном или двух местах, где дорога была узкой, глубокой и похожей на переулок, на ум приходили восхитительные воспоминания об Англии.

Часто встречались рощи магнолии крупноцветковой, большие деревья, и каждое в славе полного цветения. Магнолия, однако, не образует хороших массивов, и придорожные леса были гораздо красивее там, где бук, вяз и ликвидамбар составляли основу, а магнолии выделялись на их фоне, великолепные люстры аромата. Крупнолистная магнолия, очень красивая в это время года, встречалась реже.

Почва кажется в целом богатой, хотя сильно смыта с возвышенностей. Пахота направляется с некоторой осторожностью, чтобы не способствовать этому процессу. Молодые сосны, однако, и другие признаки быстрого истощения видны на многих плантациях.

Почва представляет собой песчаный суглинок, настолько рыхлый, что негры, всегда работающие большими группами под присмотром надсмотрщика с кнутом, продолжали полоть даже посреди довольно сильных ливней, и когда дорога превратилась в вязкую грязь.

Только один раз я видел группу, которой разрешили прекратить работу из-за дождя. Это было после сильной грозы, и вид негров, которых я встретил, пересекающих дорогу при возвращении на поле от хлопкоочистительной фабрики, куда они отступили, был примечателен. Сначала шли, ведомые старым надсмотрщиком с кнутом, сорок самых крупных и сильных женщин, которых я когда-либо видел вместе; все они были в простой униформе из синей клетчатой ткани, юбки едва доходили до колен; ноги были босыми; они держались гордо, каждая с мотыгой на плече, и шли со свободным, мощным размахом. За ними шла кавалерия, тридцать сильных человек, в основном мужчины, но несколько женщин, двое из которых ехали верхом на мулах. Тощий и бдительный белый надсмотрщик на резвом пони замыкал шествие. Мужчины носили маленькие синие шотландские береты; многие женщины — платки в виде тюрбанов, а некоторые вообще ничего на головах. Это был явно отборный отряд. Я подумал, что каждый из них сошел бы за «первоклассного» хлопкового рабочего.

Рабы в этом районе в целом выглядят необычайно хорошо — несомненно, главным образом потому, что высокие доходы их владельцев позволяют им выбирать лучших из ежегодных партий, вывозимых из Вирджинии и Кентукки, но также и потому, что их систематически хорошо кормят.

Резиденции на плантациях были коттеджного типа, иногда, но не всегда, с обширными и со вкусом оформленными территориями вокруг них.

Один старый джентльмен, разумный, вежливый и общительный, который проехал со мной небольшое расстояние, сказал, что многие владельцы — абсентеисты — на некоторых плантациях есть жилища только для негров и надсмотрщика. Он обратил мое внимание на хлопковое поле, которое, по его словам, было погублено небрежностью его надсмотрщика. Неграм позволили в критический момент быть небрежными при прополке, и теперь невозможно было наверстать упущенное. Трава росла так буйно в этой черной почве, что если она однажды получала хороший старт, вы никогда не могли ее догнать. В этом-то и заключался дьявольский характер дождливого сезона. Хлопок мог перенести засуху лучше, чем траву.

Участки редко бывают меньше ста акров. Менее пятидесяти негров редко встречаются на плантации; многие насчитывают сотни. В целом поля удивительно свободны от сорняков и хорошо обработаны.

Я прибыл вскоре после наступления темноты в Вудвилл, хорошо построенный и приятный судебный город с небольшим, но претенциозным отелем. Суд был на сессии, я полагаю, так как дом был полон гостей довольно примечательного характера. Хозяин был невнимателен, а когда его призывали к порядку, склонен к грубости. За общим столом — как за ужином, так и за завтраком — было двенадцать человек, кроме меня, все в черных суконных сюртуках, черных галстуках и атласных или вышитых жилетах; все, к тому же, лощеные, как будто только что от парикмахера, и благоухающие духами, которые действительно перебивали испарения кухни. Возможно, именно потому, что я был не в регламентной одежде, я не нашел никого, готового со мной беседовать, и не смог получить ни малейшей информации о своей дороге даже от хозяина.

Я мог бы покинуть Вудвилл с бо́льшим уважением к этому приличию, если бы, когда слуга проводил меня в мой номер, не обнаружил там две кровати, каждая из которых оказалась застелена грязными простынями и снабжена засаленными подушками; и лишь после неоднократных требований и щедрых чаевых слуге мне удалось добиться их замены на той кровати, которую я выбрал. Джентльмен в вышитом жилете занял другую кровать в том виде, в каком она была, без видимого нежелания, вскоре после того, как я закончил устраиваться. Предполагалось, что одного умывальника и уже использованного полотенца хватит на нас обоих, и так бы оно и вышло, если бы у меня в седельных сумках не было своего собственного полотенца. Еще одно удобство цивилизованного дома отсутствовало, а единственная его замена была непригодна для приличного использования.

Счет был чрезмерным, а чернокожий конюх, который оставил вчерашнюю грязь на внутренней стороне ног Белшаццара и так неловко наложил седло, что мне пришлось переседлывать его самому после того, как он подвел коня к дверям, ворчал в присутствии хозяина гостиницы на скупость чаевых, которые я счел нужным ему дать.

Местность к северу от Вудвилла — самая неровная из всех, что я когда-либо видел в не горных районах. Дорога кажется хорошо спроектированной, однако вы почти все время то поднимаетесь, то спускаетесь по склонам возвышенностей или впадин, гребней или насыпей. В одном месте она тянется по вершине извилистого хребта, такого же крутого и ровного на протяжении почти четверти мили, как высокая железнодорожная насыпь. Человек мог бы спрыгнуть оттуда в любом месте и приземлиться тридцатью футами ниже. Поскольку почва здесь слишком неровная для обработки, густой девственный лес остается нетронутым.

Этот хребет, как сказал мне один человек, был известным местом для грабежей. Он находится недалеко от пойменных земель Миссисипи.

«Лучшего места, — сказал он, — для парня, который хотел бы промышлять этим делом, и быть не могло. Был там один малый некоторое время назад, который построил себе хижину на той стороне реки. Он обычно переправлялся на долбленой лодке. Видите ли, он мог поднять свою лодку вверх по болоту на расстояние двух миль от хребта; затем, когда он грабил человека, он бежал через лес к своей лодке, и прежде чем тот мог получить помощь, он уже был на другом берегу Миссисипи, сидя в своем жилище таким же честным, как вы».

У того же человека была еще одна история об этом хребте:

«Мистер Аллен как-то поймал беглого раба и решил отвезти его в тюрьму в Вудвилл. Он надел на него кандалы и повез в своем фургоне. Негр был спокоен и покорно сидел, пока они не добрались до того самого хребта. Когда они оказались там, он внезапно издал какой-то вопль и полетел вниз по склону хребта на двадцать футов. Прежде чем Аллен успел остановить лошадь, тот уже кубарем скатился вниз и скрылся из виду. Он тут же бросился за ним, но больше его никогда не видел».

Недалеко к северу от хребта снова встречаются плантации, хотя характер поверхности меняется мало. Склоны холмов тщательно вспахиваются так, чтобы каждая борозда образовывала горизонталь. После первой вспашки те же линии соблюдаются при последующей обработке год за годом, до тех пор, пока остается достаточно почвы для прибыльного выращивания хлопка. На холмах, недавно введенных в оборот, часто прокладываются широкие извилистые канавы с уклоном от двух до четырех дюймов на род: они предназначены для предотвращения образования оврагов, ведущих более прямо вниз по склону во время сильных дождей. Но все эти меры предосторожности не вполне успешны, и возделываемые холмы, несмотря на них, ежегодно теряют почву самым печальным образом.

В течение дня я проезжал мимо четырех или пяти крупных плантаций, склоны холмов которых были изношены, изрезаны и изборождены, словно айсберги; конюшни и негритянские хижины были заброшены, и все было отдано на волю природы и разрушения.

В своем естественном состоянии девственная почва кажется самой богатой из всех, что я когда-либо видел, а растительность на ней, от сорняков до деревьев, неизменно буйная и насыщенная по цвету. Поначалу ожидается, что она будет давать полтора тюка хлопка с акра, что составляет восемь или десять тюков на каждого трудоспособного полевого рабочего. Но по описанной причине ее продуктивность быстро снижается.

Первоначально большая часть этой страны была покрыта естественными зарослями тростника и различными питательными травами. Хороший фермер с Севера счел бы вопиющим позором и грехом пытаться выращивать какие-либо культуры на таких крутых склонах, за исключением трав или кустарников, не требующих обработки почвы. Потеря почвы, сопровождающая такую практику, гораздо больше, чем была бы на Севере, и, несмотря на неутолимый спрос мира на хлопок, ее нерациональность, если рассматривать вопрос в национальном масштабе, не вызывает сомнений.

Если бы эти склоны были превращены в постоянные террасы с дерновыми или облицованными камнем откосами, плодородие почвы можно было бы сохранить даже при постоянной обработке. Таким образом, холмы могли бы веками давать ежегодные урожаи большей ценности, чем те, что получают с них сейчас с такими разрушительными затратами — ведь десять-двадцать урожаев хлопка превращают их в абсолютные пустыни. Но при стоимости негров в четырнадцать сотен долларов за голову и свежей земли в Техасе по полдоллара за акр ни о чем подобном не может быть и речи. Вероятно, придет время, когда почва, ныне смываемая в прилегающие болота, будет возвращена нашими потомками — возможно, на собственных головах, в горшках и корзинах, как описывает Хук в Китае, — и что можно увидеть также на рейнских виноградниках, — чтобы быть снова уложенной на эти солнечные склоны для выращивания роскошного хлопка.

Все плантации крупные, но, за исключением их размеров и довольно необычно хорошей обработки, они почти не демонстрируют признаков зажиточного владения. У большинства из них лишь небольшие и убогие жилые постройки. Бедные белые люди не живут вдоль дороги, да и во всей этой стране с богатыми почвами их не встретишь, разве что в пути. На протяжении семидесяти пяти миль я не видел ни одного дома, к которому не примыкали бы негритянские хижины, и я подсчитал, что на каждую белую семью, проживающую в этой местности, приходится в среднем пятьдесят рабов. (Есть небольшой песчаный район около Вудвилла, который я проезжал после наступления темноты и который, конечно, не включен в мою заметку.)

Днем я заехал в дом, чтобы попроситься на ночлег — это был почти единственный дом, который я видел за весь день и который не выглядел как резиденция плантатора или надсмотрщика. Дома никого не было, кроме негритянки и детей. Женщина сказала, что ее хозяин никогда не принимает незнакомцев; в нескольких милях дальше есть человек, который принимает; это единственное место, о котором она знала, где я, скорее всего, «смогу устроиться».

Я нашел это место: вероятно, владелец был самым бедным белым человеком, мимо дома которого я проезжал в тот день, но у него было несколько рабов; один из них, по крайней мере, был очень ценным человеком, стоящим не менее 2000 долларов.

Незадолго до меня прибыл другой путешественник, некий мистер С. из-за пределов Натчеза. Узнав, что я из Техаса, он немедленно обратился ко мне с многословием.

«А! Тогда вы можете рассказать нам что-нибудь об этом, и я был бы вам обязан, если бы вы это сделали. Были на западе, около Антонио? Ранчо — это хороший бизнес, э? Там, на западе? Разве нет? Можно заработать тридцать процентов, э? Я так слышал. Думаю, это был бы хороший бизнес. Каким капиталом должен обладать человек, чтобы заняться ранчо, а? Чтобы это был хороший бизнес?»

Это был мужчина средних лет, хорошо одетый, поглощавший табак в огромных количествах; нервный и неуверенный в своих манерах; задававший вопросы, по дюжине на одном дыхании, и не обращавший никакого внимания на ответы. Ему принадлежала плантация в низинах и еще одна на возвышенности; последняя истощалась, а жить в низинах для него было слишком вредно для здоровья, и поэтому, как он сказал, у него возникло «хорошее намерение заняться ранчо. Просто ради покоя и удовольствия».

«Правда в том, однако, что у меня семья, а это не та страна, где можно растить детей. У всех детей появляются такие глупые мысли. Я не хочу, чтобы моих детей воспитывали здесь. Это всех губит. Правда, сэр, точно. Портит их. Очень плохо. Это так. Очень плохо. Здесь ничего нельзя сделать из детей, сэр. Нельзя, сэр. Факт».

Его почти убедили купить большой участок земли в местечке на некоем ручье, где, как ему сказали, есть большое здание суда, отличная школа и т. д. Воды ручья, который он назвал, солоноваты, соседняя страна — пустыня, а единственные жители — дикари. Какой-то мошенник-спекулянт почти заполучил клиента, но не смог окончательно убедить его купить, пока тот лично не осмотрит страну, что он и намеревался вскоре сделать. Он не дал мне времени рассказать ему, насколько ложным было описание, которое он получил, а продолжал, описав его красоты и преимущества —

«Но негритянская собственность там не очень надежна, как мне сказали. Как там? Знаете?»

«Совсем не надежна, сэр; если она склонна уйти, она уйдет: единственный способ удержать ее — это сделать так, чтобы она всегда была довольна оставаться. Дорога в Мексику всегда будет открыта; она уйдет, когда захочет».

«Так я и слышал. Единственный способ — это иметь там молодых, а их матерей держать здесь, э? У негров есть такие привязанности, вы знаете. Не думаете ли вы, что это их удержит, э? Нет? Нет, полагаю, нет. Если они на что-то разозлятся, они забудут своих матерей, э? Да, полагаю, они забудут. На негров нельзя положиться. Но я полагаю, они бы вернулись. Только чтобы оказаться в худшем положении в Мексике — э?»

«Ничего, кроме —»

«Быть свободным, э? Устать от этого, я бы подумал. Некому о них позаботиться. Нет, полагаю, нет. Научатся заботиться о себе сами».

Затем он повернулся к нашему хозяину и начал расспрашивать его о соседях, многих из которых он знал, когда был мальчиком, и вместе с которыми учился в школе. О большинстве он получил печальные сведения. В основном они промотали свое состояние; их земли перешли в новые руки; их негры были распроданы; двое, как он думал, были теперь «зазывалами» для игроков в Натчезе.

«Что такое зазывала?» — спросил я хозяина при первой же возможности.

«О! Это чтобы заманивать толстосумов к игрокам; они сами этого не делают, а находят кого-то другого. Я не знаю, так ли это; все, что я знаю, это то, что у них нет никаких дел, по крайней мере до поздней ночи; они никогда не выходят до поздней ночи, и никто не знает, на что они живут, и я полагаю, что именно этим они и занимаются. Парни, которые приезжают в город с деньгами, знаете ли — продали свой хлопок и при деньгах — они всегда думают, что должны все увидеть и попробовать свои силы во всем — они подцепляют их и приводят к игрокам, и спаивают их для них, знаете ли».

«Как поживает —— после смерти отца?» — спросил мистер С.

«Ну, —— был неудачлив. Разозлился на своего надсмотрщика; решил, что тот ленив, и выгнал его; затем он взялся надзирать сам, и был неудачлив. Получил два плохих урожая. В конце концов шериф забрал около половины его негров. Он пытался обрабатывать плантацию остальными, но они были старыми, изношенными рабочими, и он разозлился, что они не хотят работать больше, и устал смотреть на них, и до конца года продал их всех».

Другой молодой человек, о котором он спрашивал, имел имущество, которым управлял для него родственник, пока он не достиг совершеннолетия, и был отправлен на Север в колледж. Когда он вернулся и взял все в свои руки, в первый же год он залез в долги на 16 000 долларов. Поскольку доход от него значительно сократился под его управлением, он снова передал его под опеку родственника, но продолжал жить за его счет. «Я вижу, — продолжал наш хозяин, — каждый раз, когда кто-то из их экипажей проезжает из города, они привозят бочонок или демижон. Есть кучка парней, которые, когда не могут выпить где-то еще, всегда идут к нему».

«Но как ему удалось потратить так много, — спросил я, — в первый год после возвращения, как вы сказали, — на азартные игры?»

«Ну, он немного играл и держал лошадей. Он ничего не смыслит в лошадях и, конечно, думает, что знает все. Те парни в Натчезе продали бы ему любую клячу за четыре или пять сотен долларов, а потом, после того как она у него месяц, они выезжали на другой и заключали пари на пять или шесть сотен долларов, что обгонят его. Потом он скакал с ними, и, конечно, проигрывал».

«Но шестнадцать тысяч долларов — это большая сумма денег, чтобы проиграть ее даже таким образом за год», — заметил я.

«О, у него было полно других способов. Он заходил в бар, напивался и начинал все ломать. Ему позволяли продолжать, а на следующее утро вручали счет на сто долларов. Он думает, что это лихо, просто смеется и платит, а потом снова угощает всех вокруг».

Один за другим рассказывали истории о подобных глупостях молодых людей. Среди прочих и такая:

Некий человек, как говорили, по обычаю во время предвыборной кампании, дал распоряжение в бакалее «угощать» всех, кто обратится от его имени. Бакалейщик после выборов, которые закончились поражением кандидата, предъявил счет, который сочли непомерным. Он отказался платить, и последовал судебный процесс. Джентльмена на свидетельской трибуне спросили, считает ли он возможным, чтобы все участники выборов потребили заявленное количество спиртного, на что он ответил —

«Боже мой! Судья!» (с упреком): «Да, сэр! Почему, мне выставляли счет за сто пятьдесят порций до завтрака, когда я угощал, и я никогда не думал оспаривать это».

За ужином мистер С., глядя на дочь нашего хозяина, сказал —

«Какая хорошенькая девочка. Дорогая, ты находишь здесь какие-нибудь школы, чтобы ходить — э? Полагаю, нет. Это не страна для школ. Скоро в Миссисипи не останется ни одной школы, я полагаю. Ничего, кроме Институтов, э? Ха! ха! ха! Институты, хм! Не верю, что между этим местом и Натчезом есть хоть одна школа, правда?»

«Нет, сэр».

«Конечно, нет».

«Что же это за страна, тогда, между этим местом и Натчезом?» — спросил я. «Я должен был бы предположить, что она хорошо заселена».

«Большие плантации, сэр. Ничего больше. Аристократы. Выскочки, я называю их, сэр. Ничего, кроме выскочек, и вы не можете получить ночлег, сэр. За паромом, я готов поспорить, человек может умереть на дороге, прежде чем получит ночлег у одного из них. Э, мистер Н.? Так ведь, нет? «Прими незнакомца, и я тебя разорю!» Это правило. Вот что они говорят своим надсмотрщикам, э? Да, сэр; именно так негостеприимны. Выскочки! Выскочки, сэр. Каждая плантация. Нельзя получить еды или ночлега ни у одного из них, я не думаю, даже если бы от этого зависела ваша жизнь. Разве можно, мистер Н.?»

«Ну, я полагаю, мистер ——, его место прямо на дороге, и это на полпути к парому, и я полагаю, он говорит своему надсмотрщику, если человек приходит и хочет поесть, он должен дать ему, но он не должен брать никакой платы за это, потому что незнакомцы должны что-то есть. Они выезжают из Натчеза, думая, что здесь так же, как в других странах; что есть дома вдоль дороги, где можно поесть, и поэтому они не обеспечивают себя, и когда они добираются до тех мест, они иногда отчаянно голодны. Нужно было что-то делать».

«Разве плантаторы не живут сами на своих плантациях?»

«Ну, у многих из них по две или три плантации, но они не часто живут ни на одной из них».

«Им нужен лед для вина, видите ли, — сказал мистер С., — иначе они умрут. Поэтому они должны жить в Натчезе или Новом Орлеане. Куча их живет в Новом Орлеане».

«А летом они едут в Кентукки, не так ли? Я видел там загородные дома, которые, как говорили, принадлежат хлопковым плантаторам из Миссисипи».

«Нет, сэр. Они едут на Север. В Нью-Йорк, и Ньюпорт, и Саратогу, и Кейп-Мей, и озеро Сенека. Куда-нибудь, где они могут показать себя больше, чем здесь. Кентукки — не место для этого. Вот такие люди, сэр, на всем пути отсюда до Натчеза. И вокруг Натчеза тоже. И во всей этой части страны, где есть хорошая земля. Боже мой! Я бы не хотел, чтобы моих детей воспитывали, сэр, среди них, даже если бы они были такими же богатыми, как доктор ——, каждый из них. Вы можете узнать их детей так далеко, как можете их видеть. Молодые выскочки! Вы заметите их в Натчезе. Вы можете отличить их по походке. Я заметил это вчера в Мэншн-Хаус. Они как бы выбрасывают ноги, как будто у них нет сил поднять их и поставить в какое-то определенное место. Им так сильно хочется выглядеть так, будто они не сделаны из той же глины, что и остальная часть Божьего творения».

Конечно, следует сделать некоторую скидку на желчный темперамент этого джентльмена, но факты, очевидно, дают некоторое оправдание его сарказму. Это легко объяснить. Фарс богатых вульгариев имеет свое основание в Миссисипи, как в Нью-Йорке и Манчестере, в быстроте, с которой выросли определенные ценности, особенно стоимость хлопка и, одновременно, стоимость хлопковых земель и негров. Конечно, среди богатых плантаторов Миссисипи есть люди утонченные и образованные, и много весьма достойных и интеллигентных людей вне богатого класса, но число таких людей меньше по отношению к числу аморальных, вульгарных и невежественных нуворишей, чем в любой другой части Соединенных Штатов. И в этом заключается коренное различие между социальным положением этого региона и прибрежных рабовладельческих штатов, где меньше богатых семей, но где среди немногих людей богатства утонченность и образование более распространены.