«Эссе Артура Шопенгауэра: Религия, диалог и другие размышления»

Электронная книга проекта «Гутенберг», «Эссе Артура Шопенгауэра; Религия, диалог и т. д.», автор Артур Шопенгауэр, перевод Т. Бейли Сондерса

ЭССЕ АРТУРА ШОПЕНГАУЭРА:

РЕЛИГИЯ: ДИАЛОГ И Т. Д.

TRANSLATED BY T. BAILEY SAUNDERS, M.A.

СОДЕРЖАНИЕ.

ПРЕДИСЛОВИЕ

РЕЛИГИЯ: ДИАЛОГ.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ПАНТЕИЗМЕ.

О КНИГАХ И ЧТЕНИИ.

ФИЗИОГНОМИКА.

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ НАБЛЮДЕНИЯ.

ХРИСТИАНСКАЯ СИСТЕМА.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Шопенгауэр — один из немногих философов, которого можно понять без комментариев. Все его теории претендуют на то, чтобы быть выведенными непосредственно из фактов, подсказанными наблюдением и интерпретирующими мир таким, какой он есть; и какой бы точки зрения он ни придерживался, он неизменно апеллирует к опыту обыденной жизни. Эта особенность придает его стилю свежесть и энергию, с которыми трудно сравниться в философских трудах любой другой страны, а в Германии — и вовсе невозможно. Если спросить, были ли какие-либо обстоятельства, помимо наследственности, которым он обязан своим складом ума, ответ можно найти в необычном характере его раннего образования, его знакомстве с миром, а не с книгами, обширных путешествиях в юности, его страстном стремлении к знаниям ради них самих, без оглядки на вознаграждения и академические почести. Он обучался на реалиях даже больше, чем на идеях; и поэтому он оригинален, убедителен, ясен, враг всякой философской неопределенности и туманности; так что о нем вполне можно сказать словами автора из Revue Contemporaine: «это не философ, как другие, это философ, который видел мир».

Не входит в мои намерения, да и невозможно в рамках предисловия, пытаться изложить философию Шопенгауэра, указывать на ее источники или предлагать либо опровергать возражения, которые могут быть к ней предъявлены. М. Рибо в своей превосходной небольшой книге [Сноска: La Philosophie de Schopenhauer, par Th. Ribot.] сделал все необходимое в этом направлении. Но представленные здесь эссе нуждаются в пояснении. Следует отметить, и сам Шопенгауэр старается подчеркнуть это, что его система подобна цитадели со ста воротами: с какой бы стороны вы к ней ни подошли, где бы вы ни вошли, вы окажетесь на пути к центру. В этом отношении его сочинения напоминают серию эссе, написанных в поддержку единого тезиса; обстоятельство, которое заставило его настаивать, даже более решительно, чем большинство философов, на том, что для правильного понимания его системы необходимо прочитать каждую написанную им строку. Возможно, было бы правильнее описать «Мир как волю и представление» как его главный тезис, а остальные трактаты — лишь как следствия из него. Эссе в этом томе составляют часть этих следствий; они взяты из сборника, опубликованного ближе к концу жизни Шопенгауэра и озаглавленного им «Парерга и паралипомена», как носящие характер дополнения и иллюстрирующие его основную позицию. Они являются самыми популярными из его работ, и с момента их первой публикации в 1851 году они во многом способствовали созданию его славы. Написанные так, чтобы быть достаточно понятными сами по себе, многие из них тяготеют к фундаментальной идее, на которой основана его система. Поэтому может быть удобно резюмировать эту идею в паре предложений; тем более что Шопенгауэр иногда пишет так, будто его совету последовали и читатели знакомы со всем его творчеством.

Всякая философия в некотором смысле есть стремление найти объединяющий принцип, обнаружить наиболее общее понятие, лежащее в основе всей области природы и познания. С помощью одного из тех смелых обобщений, которые иногда знаменуют собой реальный прогресс в науке, Шопенгауэр представил этот объединяющий принцип, это лежащее в основе единство, как нечто аналогичное той воле, которую открывает нам самосознание. Воля, согласно ему, есть фундаментальная реальность мира, вещь в себе; а ее объективация — это то, что представлено в явлениях. Борьба воли за самореализацию развивает организм, который, в свою очередь, развивает интеллект как слугу воли. И в практической жизни антагонизм между волей и интеллектом возникает из того факта, что первая является метафизической субстанцией, а второй — чем-то случайным и вторичным. И далее, воля есть желание, то есть потребность в чем-то; следовательно, потребность и боль — это то, что позитивно в мире, а единственное возможное счастье — это отрицание, отречение от воли к жизни.

Поучительно отметить, как указывает М. Рибо, что, находя исток всех вещей не в интеллекте, как это делали некоторые его предшественники в философии, а в воле, или силе природы, из которой развились все явления, Шопенгауэр предвосхищал нечто от научного духа девятнадцатого века. К этому можно добавить, что, борясь с методом Фихте и Гегеля, которые создавали систему из абстрактных идей, и отбрасывая его ради метода, основанного на наблюдении и опыте, Шопенгауэр, можно сказать, спустил философию с небес на землю.

По мнению Шопенгауэра, различные формы религии являются не меньшим продуктом человеческой изобретательности, чем искусство или наука. Он утверждает, по сути, что все религии берут свое начало в желании объяснить мир; и что в отношении истины и заблуждения они различаются, в основном, не проповедью монотеизма, политеизма или пантеизма, а тем, насколько они признают пессимизм или оптимизм истинным описанием жизни. Поэтому любая религия, которая рассматривала мир как радикально злой, привлекала его как содержащая неистребимый элемент истины. Я попытался представить его взгляд на две великие религии мира в отрывке, который завершает этот том и которому я дал название «Христианская система». Его смысл заключается в том, чтобы показать, что, как бы мало он ни сочувствовал сверхъестественному элементу, он многим обязан моральным доктринам христианства и буддизма, между которыми он прослеживал большое сходство. В следующем «Диалоге» он обращается к обсуждению практической эффективности религиозных форм; и хотя он был врагом клерикализма, его выбор метода, позволяющего представить как утверждение, так и отрицание этой эффективности с равной силой, возможно, был продиктован осознанием того, что он не может встать на сторону одного из взглядов, исключая другой. В любом случае его практическая философия была затронута духом христианства. Это было нечто большее, чем художественный энтузиазм, что привело его к глубокому восхищению «Сикстинской Мадонной»:

Она несет его в мир, и он взирает с ужасом На хаотическое смятение ее ужасов, На дикую ярость ее неистовства, На никогда не исцеляемое безумие ее суеты, На никогда не утоляемую боль ее страданий; С ужасом: но сияют покой и уверенность, И блеск победы в его глазах, возвещая Уже вечную уверенность искупления.

Пессимизм обычно и ошибочно считается отличительной чертой системы Шопенгауэра. Справедливо помнить, что тот же фундаментальный взгляд на мир представлен христианством, не говоря уже о восточных религиях.

То, что Шопенгауэр понимает жизнь как зло, является дедукцией, и, возможно, ошибочной дедукцией из его метафизической теории. Правильна ли его система вещей или нет — а она разделяет общую судьбу всех метафизических систем, будучи неверифицируемой и в этой мере бесполезной, — он в конечном счете оправдает свое право на то, чтобы его читали, благодаря своему пониманию разнообразных потребностей человеческой жизни. Возможно, будущая эпоха отправит его метафизику в философский чулан; но он является литературным художником, а не только философом, и может претендовать на славу в любом из этих качеств. То, что с большой долей истины замечают о многих других писателях, что они предлагают больше, чем достигают, в высшей степени применимо к Шопенгауэру; и его obiter dicta, его сказанное мимоходом, всегда найдут свою аудиторию.

Т. Б. СОНДЕРС.

РЕЛИГИЯ: ДИАЛОГ.

Демофелес. Между нами, мой дорогой друг, мне не нравится та манера, которая у тебя иногда проявляется при демонстрации своего таланта к философии; ты делаешь религию предметом саркастических замечаний и даже открытых насмешек. Каждый считает свою религию священной, и поэтому ты должен уважать ее.

Филалет. Это не следует из сказанного! Я не понимаю, почему, если другие люди — простаки, я должен испытывать какое-либо уважение к куче лжи. Я уважаю истину везде, и поэтому не могу уважать то, что ей противоречит. Мой девиз — Vigeat veritas et pereat mundus, подобно адвокатскому Fiat justitia et pereat mundus. У каждой профессии должен быть аналогичный совет.

Демофелес. Тогда, полагаю, врачи должны говорить Fiant pilulae et pereat mundus — с этим не возникло бы больших трудностей!

Филалет. Упаси боже! Ты должен воспринимать все cum grano salis.

Демофелес. Именно; вот почему я хочу, чтобы ты воспринимал религию cum grano salis. Я хочу, чтобы ты понял, что нужно соответствовать требованиям людей сообразно мере их понимания. Там, где есть массы людей с грубой восприимчивостью и неповоротливым интеллектом, погрязших в своих занятиях и изнуренных тяжелым трудом, религия предоставляет единственное средство провозгласить и заставить их почувствовать высокое значение жизни. Ибо средний человек интересуется, прежде всего, только тем, что удовлетворит его физические потребности и желания, а сверх этого — даст ему немного развлечения и времяпрепровождения. Основатели религии и философы приходят в мир, чтобы пробудить его от оцепенения и указать на возвышенный смысл существования; философы — для немногих, освобожденных, основатели религии — для многих, для человечества в целом. Ибо, как сказал твой друг Платон, толпа не может быть философами, и тебе не следует забывать об этом. Религия — это метафизика масс; во что бы то ни стало пусть они ее сохраняют: пусть она поэтому пользуется внешним уважением, ибо дискредитировать ее — значит отнять ее. Подобно тому, как у них есть народная поэзия и народная мудрость пословиц, так у них должна быть и народная метафизика: ибо человечество абсолютно нуждается в интерпретации жизни; и она, опять же, должна быть приспособлена к народному пониманию. Следовательно, эта интерпретация всегда является аллегорическим облачением истины: и в практической жизни, и в ее воздействии на чувства, то есть как правило действия и как утешение в страдании и смерти, она достигает, возможно, ровно столько же, сколько могла бы достичь сама истина, если бы мы ею обладали. Не обижайся на ее неопрятную, гротескную и кажущуюся абсурдной форму; ибо с твоим образованием и ученостью ты не имеешь представления об окольных путях, которыми люди в своем грубом состоянии должны получать знание о глубоких истинах. Различные религии — это лишь различные формы, в которых истина, которая сама по себе выше их понимания, постигается и осознается массами; и истина становится неотделимой от этих форм. Поэтому, мой дорогой сэр, не обессудь, если я скажу, что высмеивать эти формы — значит быть поверхностным и несправедливым.

Филалет. Но разве не столь же поверхностно и несправедливо требовать, чтобы не было никакой другой системы метафизики, кроме этой, скроенной по меркам требований и понимания масс? Чтобы ее доктрина была пределом человеческих спекуляций, стандартом всякого мышления, так что метафизика немногих, освобожденных, как ты их называешь, должна быть посвящена только подтверждению, укреплению и объяснению метафизики масс? Чтобы высшие силы человеческого интеллекта оставались неиспользованными и неразвитыми, даже были загублены в зародыше, чтобы их активность не мешала народной метафизике? И разве это не то самое требование, которое выдвигает религия? Разве не слишком много — проповедовать терпимость и деликатную снисходительность тем, что само является нетерпимостью и жестокостью? Вспомни еретические трибуналы, инквизиции, религиозные войны, крестовые походы, чашу с ядом Сократа, смерть Бруно и Ванини в пламени! Неужели все это сегодня уже в прошлом? Как может подлинное философское усилие, искренний поиск истины, благороднейшее призвание благороднейших людей, быть остановлено и затруднено более полно, чем конвенциональной системой метафизики, пользующейся государственной монополией, принципы которой вбиваются в каждую голову в ранней юности так серьезно, так глубоко и так твердо, что, если ум не обладает чудесной гибкостью, они остаются неизгладимыми. Таким образом, фундамент всякого здорового разума раз и навсегда расстраивается; то есть способность к оригинальному мышлению и непредвзятому суждению, которая сама по себе достаточно слаба, в отношении тех предметов, к которым она могла бы быть применена, навсегда парализуется и разрушается.

Демофелес. Что означает, полагаю, что люди пришли к убеждению, от которого они не откажутся ради того, чтобы принять твое.

Филалет. Ах! если бы это было только убеждение, основанное на прозрении. Тогда можно было бы привести аргументы, и битва велась бы равным оружием. Но религии, по общему признанию, апеллируют не к убеждению как результату аргументации, а к вере как требованию откровения. И поскольку способность верить наиболее сильна в детстве, особое внимание уделяется тому, чтобы обезопасить этот нежный возраст. Это имеет гораздо большее отношение к тому, что доктрины веры пускают корни, чем угрозы и сообщения о чудесах. Если в раннем детстве определенные фундаментальные взгляды и доктрины преподносятся с необычной торжественностью и с видом величайшей серьезности, никогда ранее не проявлявшейся ни в чем другом; если в то же время возможность сомнения в них полностью обходится молчанием или затрагивается лишь для того, чтобы указать, что сомнение — это первый шаг к вечной погибели, то возникающее впечатление будет настолько глубоким, что, как правило, то есть почти в каждом случае, сомнение в них будет почти таким же невозможным, как сомнение в собственном существовании. Едва ли один из десяти тысяч будет обладать силой духа, чтобы спросить себя серьезно и искренне — правда ли это? Называть таких, кто может это сделать, сильными умами, esprits forts, — это описание более точное, чем принято полагать. Но для обычного ума нет ничего столь абсурдного или отвратительного, что, если внушить это таким образом, сильнейшая вера в это не пустит корни. Если, например, убийство еретика или неверного было бы необходимо для будущего спасения его души, почти каждый сделал бы это главным событием своей жизни и, умирая, черпал бы утешение и силу из воспоминания о том, что ему это удалось. На самом деле, почти каждый испанец в былые времена смотрел на аутодафе как на самый благочестивый из всех актов и наиболее угодный Богу. Параллель этому можно найти в том, как туги (религиозная секта в Индии, недавно подавленная англичанами, которые казнили многих из них) выражают свое чувство религии и свое почитание богини Кали; они пользуются каждой возможностью убивать своих друзей и попутчиков с целью завладения их имуществом и в серьезном убеждении, что они тем самым совершают похвальное действие, способствующее их вечному благополучию. [Сноска: Ср. «Иллюстрации истории и практики тугов», Лондон, 1837; также Edinburg Review, окт.-янв., 1836-7.] Сила религиозной догмы, когда она внушается рано, такова, что подавляет совесть, сострадание и, наконец, всякое чувство человечности. Но если вы хотите увидеть своими глазами и вблизи, чего добьется своевременная прививка, посмотрите на англичан. Вот нация, одаренная природой больше всех других; наделенная, больше всех других, проницательностью, интеллектом, силой суждения, силой характера; посмотрите на них, униженных и выставленных на посмешище, больше всех других, их глупым церковным суеверием, которое проявляется среди их других способностей как навязчивая идея или мономания. Этим они обязаны тому обстоятельству, что образование находится в руках духовенства, чье стремление состоит в том, чтобы запечатлеть все статьи веры в самом раннем возрасте таким образом, что это равносильно своего рода параличу мозга; это, в свою очередь, выражается всю их жизнь в идиотском фанатизме, который заставляет иначе весьма разумных и интеллигентных людей среди них деградировать так, что в них невозможно разобраться. Если вы учтете, насколько существенна для такого шедевра прививка в нежном возрасте детства, миссионерская система представляется уже не только вершиной человеческой назойливости, высокомерия и дерзости, но и абсурдом, если она не ограничивается народами, которые все еще находятся в младенчестве, такими как кафры, готтентоты, островитяне Южных морей и т. д. Среди этих рас она успешна; но в Индии брахманы встречают речи миссионеров презрительными улыбками одобрения или просто пожимают плечами. И можно сказать в целом, что прозелитические усилия миссионеров в Индии, несмотря на самые благоприятные условия, как правило, терпят неудачу. Аутентичный отчет в XXI томе Азиатского журнала (1826) гласит, что после стольких лет миссионерской деятельности во всей Индии, где население одних только английских владений достигает ста пятнадцати миллионов, насчитывалось не более трехсот живых новообращенных; и в то же время признается, что христианские новообращенные отличаются крайней аморальностью. Триста продажных и подкупленных душ из стольких миллионов! Нет никаких доказательств того, что с тех пор дела с христианством в Индии пошли лучше, несмотря на то, что миссионеры теперь пытаются, вопреки условиям и в школах, предназначенных исключительно для светского английского обучения, воздействовать на умы детей, как им заблагорассудится, чтобы контрабандой протащить христианство; против чего индусы стоят на страже с величайшей ревностью. Как я уже сказал, детство — это время сеять семена веры, а не зрелость; тем более там, где уже пустила корни более ранняя вера. Приобретенное убеждение, подобное тому, которое симулируют взрослые, как правило, является лишь маской для какого-то личного интереса. И именно чувство того, что это почти неизбежно так, делает человека, сменившего религию в зрелые годы, объектом презрения для большинства людей повсюду; которые тем самым показывают, что они смотрят на религию не как на вопрос обоснованного убеждения, а просто как на веру, привитую в детстве, прежде чем может быть применена какая-либо проверка. И то, что они правы в своем взгляде на религию, также очевидно из того, как не только массы, которые слепо доверчивы, но и духовенство каждой религии, которое как таковое верно и ревностно изучало ее источники, основы, догматы и спорные пункты, держится как единое целое за религию своей конкретной страны; следовательно, переход служителя одной религии или конфессии в другую — редчайшая вещь в мире. Католическое духовенство, например, полностью убеждено в истинности всех догматов своей Церкви, так же как и протестантское духовенство — в своих, и оба защищают принципы своих вероучений с одинаковым рвением. И все же убеждение определяется лишь страной, родной для каждого; для южногерманского священнослужителя истинность католического догмата совершенно очевидна, для северогерманского — протестантского. Если же эти убеждения основаны на объективных причинах, то причины должны быть климатическими и процветать, как растения, одни только здесь, другие только там. Убеждения тех, кто таким образом локально убежден, принимаются на веру и разделяются массами повсюду.

Демофелес. Что ж, никакого вреда нет, и это не имеет никакого реального значения. На самом деле, протестантизм больше подходит для Севера, католицизм — для Юга.

Филалет. Так кажется. Тем не менее я занимаю более высокую точку зрения и держу в поле зрения более важный объект, а именно прогресс познания истины среди человечества. И с этой точки зрения ужасно, что, где бы человек ни родился, в ранней юности ему внушаются определенные положения, и его уверяют, что он никогда не должен сомневаться в них под страхом лишения вечного спасения; положения, я имею в виду, которые затрагивают фундамент всех наших других знаний и, соответственно, определяют навсегда, а если они ложны, то искажают навсегда точку зрения, с которой начинается наше познание; и поскольку, далее, следствия этих положений затрагивают всю систему наших интеллектуальных достижений в каждой точке, все человеческое знание ими основательно фальсифицируется. Доказательство этого дает всякая литература; наиболее поразительное — литература Средневековья, но в слишком значительной степени и литература пятнадцатого и шестнадцатого веков. Посмотрите даже на лучшие умы всех этих эпох; как они парализованы ложными фундаментальными позициями, подобными этим; как, в особенности, всякое понимание истинного устройства и работы природы, так сказать, заблокировано. В течение всего христианского периода теизм лежит как гора на всех интеллектуальных, и главным образом на всех философских усилиях, и останавливает или задерживает всякий прогресс. Для ученых этих эпох Бог, дьявол, ангелы, демоны скрывали всю природу; ни одно исследование не доводилось до конца, ничто никогда не было тщательно изучено; все, что выходило за рамки самого очевидного причинного нексуса, немедленно приписывалось этим личностям. «Это сразу объяснялось ссылкой на Бога, ангелов или демонов», — как выразился Помпонацци, когда обсуждался этот вопрос, — «и философы, во всяком случае, не имеют ничего аналогичного». В этом утверждении Помпонацци, конечно, есть подозрение на иронию, поскольку его вероломство в других делах известно; тем не менее он лишь выражает общий образ мышления своей эпохи. И если, с другой стороны, кто-то обладал редким качеством гибкого ума, который один мог разорвать оковы, его сочинения и он сам вместе с ними сжигались; как случилось с Бруно и Ванини. Как полностью парализован обычный ум этой ранней подготовкой в метафизике, видно наиболее ярко и с самой смешной стороны, когда такой человек берется критиковать доктрины чуждой веры. Усилия обычного человека, как правило, направлены на тщательную демонстрацию несоответствия ее догматов догматам его собственной веры: он изо всех сил старается показать, что они не только не говорят, но, безусловно, не означают того же самого; и этим он думает, в своей простоте, что доказал ложность чуждой веры. Он действительно никогда не мечтает задать вопрос, какая из двух может быть правой; свои собственные статьи веры он рассматривает как априори истинные и достоверные принципы.

Демофелес. Так вот твоя более высокая точка зрения? Уверяю тебя, есть еще более высокая. «Сначала живи, потом философствуй» — это максима более всеобъемлющего значения, чем кажется на первый взгляд. Первое, что нужно сделать, — это контролировать грубые и злые наклонности масс, чтобы удержать их от доведения несправедливости до крайностей и от совершения жестоких, насильственных и позорных действий. Если бы ты ждал, пока они осознают и постигнут истину, ты, несомненно, опоздал бы; и истина, если предположить, что она была найдена, превзошла бы их способности понимания. В любом случае аллегорическое облачение ее, притча или миф — это все, что было бы им полезно. Как сказал Кант, должен быть общественный стандарт Права и Добродетели; он должен всегда высоко реять над головой. Безразлично, какие геральдические фигуры на нем начертаны, лишь бы они означали то, что подразумевается. Такое аллегорическое представление истины всегда и везде, для человечества в целом, является полезным заменителем истины, которой оно никогда не сможет достичь, — философии, которую оно никогда не сможет постичь; не говоря уже о том, что она ежедневно меняет свою форму и ни в каком виде еще не получила всеобщего признания. Практические цели, таким образом, мой добрый Филалет, во всех отношениях выше теоретических.

Филалет. То, что ты говоришь, очень похоже на древний совет Тимея из Локр, пифагорейца: «останавливай ум ложью, если не можешь ускорить его истиной». Я почти подозреваю, что твой план — тот самый, который сейчас так в моде, что ты хочешь внушить мне, что

Час близок, Когда мы можем пировать в покое.

Ты рекомендуешь нам, по сути, принять своевременные меры предосторожности, чтобы волны недовольных бушующих масс не потревожили нас за столом. Но вся эта точка зрения столь же ложна, сколь и популярна и одобряема в наши дни; и поэтому я спешу выразить протест против нее. Ложно, что государство, справедливость, закон не могут быть поддержаны без помощи религии и ее догматов; и что справедливость и общественный порядок нуждаются в религии как в необходимом дополнении, если законодательные акты должны исполняться. Это ложно, даже если бы это повторили сто раз. Эффективный и поразительный аргумент в пользу обратного дают древние, особенно греки. У них не было ничего общего с тем, что мы понимаем под религией. У них не было священных документов, не было догматов, которые нужно было бы изучать и принятию которых нужно было бы содействовать каждому, принципы которых нужно было бы внушать молодым с ранних лет. Столь же мало моральная доктрина проповедовалась служителями религии, и жрецы не беспокоились о морали или о том, что люди делали или оставляли не сделанным. Вовсе нет. Обязанность жрецов ограничивалась храмовыми церемониями, молитвами, гимнами, жертвоприношениями, процессиями, очищениями и тому подобным, целью которых было что угодно, только не моральное совершенствование индивида. То, что называлось религией, состояло, особенно в городах, в предоставлении храмов здесь и там некоторым богам больших племен, в которых описанное поклонение проводилось как государственное дело и, следовательно, было, по сути, делом полиции. Никто, кроме исполняющих функции, никоим образом не был обязан посещать его или даже верить в него. Во всей античности нет следа какой-либо обязанности верить в какой-либо конкретный догмат. Лишь в случае открытого отрицания существования богов или любого другого их поношения налагался штраф, и то из-за оскорбления, нанесенного государству, которое служило этим богам; помимо этого, каждому было свободно думать о них что угодно. Если кто-то хотел получить благосклонность этих богов частным образом, молитвой или жертвоприношением, ему было открыто сделать это за свой счет и на свой страх и риск; если он этого не делал, никто не возражал, меньше всего государство. В случае с римлянами у каждого были свои домашние лары и пенаты; они были, однако, в действительности, лишь почитаемыми бюстами предков. О бессмертии души и жизни за гробом у древних не было твердой, ясной или, меньше всего, догматически фиксированной идеи, но очень свободные, изменчивые, неопределенные и проблематичные представления, у каждого по-своему: и идеи о богах были столь же разнообразными, индивидуальными и расплывчатыми. Поэтому у древних действительно не было религии в нашем смысле слова. Но разве из-за этого среди них царили анархия и беззаконие? Разве закон и гражданский порядок не являются, скорее, настолько их делом, что они до сих пор составляют фундамент нашего собственного? Разве не было полной защиты собственности, даже если она состояла по большей части из рабов? И разве это положение дел не длилось более тысячи лет? Так что я не могу признать, я должен даже протестовать против практических целей и необходимости религии в указанном тобой смысле, столь популярном в наши дни, то есть как незаменимого фундамента всех законодательных установлений. Ибо, если принять эту точку зрения, чистое и священное стремление к истине казалось бы, по меньшей мере, донкихотским и даже преступным, если бы оно осмелилось, в своем чувстве справедливости, объявить авторитетное вероучение узурпатором, который захватил трон истины и удерживает свою позицию, поддерживая обман.

Демофелес. Но религия не противостоит истине; она сама учит истине. И поскольку сфера ее деятельности — не узкая лекционная аудитория, а мир и человечество в целом, религия должна соответствовать требованиям и пониманию аудитории, столь многочисленной и столь смешанной. Религия не должна позволять истине предстать в обнаженном виде; или, чтобы использовать медицинское сравнение, она не должна выставлять ее в чистом виде, а должна использовать мифический носитель, своего рода среду. Ты также можешь сравнить истину в этом отношении с некоторыми химическими веществами, которые сами по себе газообразны, но для медицинских целей, а также для сохранения или передачи, должны быть связаны со стабильной, твердой основой, потому что иначе они улетучатся. Хлор, например, во всех целях применяется только в форме хлоридов. Но если истина, чистая, абстрактная и свободная от всякой мифической примеси, всегда должна оставаться недостижимой даже для философов, ее можно было бы сравнить с фтором, который даже не может быть изолирован, а всегда должен появляться в соединении с другими элементами. Или, чтобы взять менее научное сравнение, истина, которая невыразима иначе как с помощью мифа и аллегории, подобна воде, которую можно переносить только в сосудах; философ, который настаивает на получении ее в чистом виде, подобен человеку, который разбивает кувшин, чтобы получить воду саму по себе. Это, пожалуй, точная аналогия. Во всяком случае, религия — это истина, выраженная аллегорически и мифически, и тем самым сделанная достижимой и усвояемой человечеством в целом. Человечество не могло бы принять ее в чистом и несмешанном виде, точно так же, как мы не можем дышать чистым кислородом; нам требуется добавление азота в четыре раза больше его объема. Простыми словами, глубокий смысл, высокая цель жизни могут быть раскрыты и представлены массам только символически, потому что они неспособны постичь их в их истинном значении. Философия, с другой стороны, должна быть подобна Элевсинским мистериям, для немногих, для элиты.

Филалет. Я понимаю. Это сводится, короче говоря, к тому, что истина носит одеяние лжи. Но делая это, она вступает в роковой союз. Какое опасное оружие вкладывается в руки тех, кто уполномочен использовать ложь как носитель истины! Если это так, как ты говоришь, я боюсь, что ущерб, причиненный ложью, будет больше, чем любая польза, которую когда-либо могла бы принести истина. Конечно, если бы было признано, что аллегория является таковой, я бы не возражал; но с этим признанием она лишила бы себя всякого уважения и, следовательно, всякой полезности. Аллегория должна, поэтому, претендовать на то, чтобы быть истинной в собственном смысле слова, и поддерживать эту претензию; в то время как, самое большее, она истинна только в аллегорическом смысле. Здесь кроется непоправимый вред, постоянное зло; и именно поэтому религия всегда была и всегда будет в конфликте с благородным стремлением к чистой истине.

Демофелес. О нет! эта опасность предотвращена. Если религия не может прямо признать свою аллегорическую природу, она дает достаточно указаний на нее.

Филалет. Каким образом?

Демофелес. В своих мистериях. «Мистерия» — это в действительности лишь технический богословский термин для религиозной аллегории. Все религии имеют свои мистерии. Собственно говоря, мистерия — это догмат, который явно абсурден, но который, тем не менее, скрывает в себе возвышенную истину, и такую, которая сама по себе была бы совершенно непонятна обычному разумению грубой толпы. Толпа принимает его в этом обличье на веру и верит в него, не сбиваясь с толку его абсурдностью, которая очевидна даже ее интеллекту; и таким образом она приобщается к сути дела, насколько это возможно для нее. Чтобы объяснить, что я имею в виду, я могу добавить, что даже в философии была предпринята попытка использовать мистерию. Паскаль, например, который был одновременно пиетистом, математиком и философом, говорит в этом трояком качестве: «Бог есть везде центр и нигде периферия». Мальбранш также сделал справедливое замечание: «Свобода — это мистерия». Можно было бы пойти еще дальше и утверждать, что в религиях все есть мистерия. Ибо передать истину, в собственном смысле слова, толпе в ее грубом состоянии абсолютно невозможно; все, что может выпасть на ее долю, — это быть просвещенной мифологическим отражением ее. Обнаженная истина неуместна перед глазами профанной черни; она может появиться только густо завуалированной. Поэтому неразумно требовать от религии, чтобы она была истинной в собственном смысле слова; и это, я могу заметить мимоходом, сейчас является абсурдным утверждением как рационалистов, так и сверхъестественников. Оба исходят из позиции, что религия должна быть реальной истиной; и в то время как первые доказывают, что это не истина, вторые упрямо утверждают, что это она; или, скорее, первые наряжают и устраивают аллегорический элемент таким образом, что, в собственном смысле слова, он мог бы быть истинным, но был бы, в таком случае, банальностью; в то время как вторые хотят утверждать, что это истина в собственном смысле слова, без всякого дальнейшего наряда; вера, которая, как мы должны знать, может быть навязана только инквизициями и костром. На самом деле, однако, миф и аллегория действительно составляют надлежащий элемент религии; и при этом необходимом условии, которое навязано интеллектуальной ограниченностью толпы, религия обеспечивает достаточное удовлетворение тех метафизических потребностей человечества, которые неистребимы. Она занимает место той чистой философской истины, которая бесконечно трудна и, возможно, никогда не достижима.

Филалет. Ах! точно так же, как деревянная нога занимает место естественной; она восполняет то, чего не хватает, едва выполняет свою функцию, претендует на то, чтобы считаться естественной ногой, и более или менее искусно сделана. Единственная разница в том, что, в то время как естественная нога, как правило, предшествовала деревянной, религия везде опередила философию.

Демофелес. Может быть, но все же для человека, у которого нет естественной ноги, деревянная очень полезна. Ты должен помнить, что метафизические потребности человечества абсолютно требуют удовлетворения, потому что горизонт мыслей людей должен иметь фон, а не оставаться безграничным. Человек, как правило, не имеет способности взвешивать доводы и различать, что ложно, а что истинно; и, кроме того, труд, который природа и потребности природы налагают на него, не оставляет ему времени для таких изысканий или для образования, которое они предполагают. В его случае, поэтому, нет смысла говорить об обоснованном убеждении; он должен полагаться на веру и авторитет. Если бы действительно истинная философия заняла место религии, девять десятых человечества должны были бы принять ее на веру; то есть, это тоже было бы вопросом веры, ибо изречение Платона, что толпа не может быть философами, всегда останется верным. Авторитет, однако, — это дело только времени и обстоятельств, и поэтому он не может быть дарован тому, что имеет в свою пользу только разум, он должен, соответственно, быть позволен только тому, что приобрело его в ходе истории, даже если это только аллегорическое представление истины. Истина в этой форме, подкрепленная авторитетом, апеллирует прежде всего к тем элементам в человеческой конституции, которые являются строго метафизическими, то есть к потребности, которую человек чувствует в теории относительно загадки существования, которая навязывается его вниманию, потребности, возникающей из осознания того, что за физическим в мире есть метафизическое, нечто постоянное как фундамент постоянного изменения. Затем она апеллирует к воле, к страхам и надеждам смертных существ, живущих в постоянной борьбе; для которых, соответственно, религия создает богов и демонов, к которым они могут взывать, которых могут умилостивить и привлечь на свою сторону. Наконец, она апеллирует к тому моральному сознанию, которое несомненно присутствует в человеке, придает ему то подтверждение и поддержку, без которых оно нелегко сохранило бы себя в борьбе против столь многих искушений. Именно с этой стороны религия дает неисчерпаемый источник утешения и комфорта в бесчисленных испытаниях жизни, комфорт, который не покидает людей в смерти, а скорее только тогда раскрывает свою полную эффективность. Так что религию можно сравнить с тем, кто берет слепого за руку и ведет его, потому что он неспособен видеть сам, чья забота — достичь цели, а не смотреть на все по пути.

Филалет. Это, безусловно, сильная сторона религии. Если это мошенничество, то это благочестивое мошенничество; это неоспоримо. Но это делает священников чем-то средним между обманщиками и учителями морали; они не смеют учить реальной истине, как ты совершенно справедливо объяснил, даже если бы они ее знали, что не так. Истинная философия, таким образом, может существовать всегда, но не истинная религия; истинная, я имею в виду, в правильном понимании слова, а не просто в том цветистом или аллегорическом смысле, который ты описал; смысле, в котором все религии были бы истинными, только в разной степени. Вполне соответствует неразрывному смешению благополучия и горя, честности и обмана, добра и зла, благородства и низости, которое является средней характеристикой мира повсюду, что самые важные, самые возвышенные, самые священные истины могут появляться только в сочетании с ложью, могут даже заимствовать силу у лжи как у чего-то, что действует более мощно на человечество; и, как откровение, должны быть введены ложью. Это можно было бы, действительно, рассматривать как клеймо морального мира. Однако мы не оставим надежду, что человечество в конечном итоге достигнет точки зрелости и образования, при которой оно сможет, с одной стороны, производить, а с другой — принимать истинную философию. Simplex sigillum veri: обнаженная истина должна быть настолько простой и понятной, чтобы ее можно было передать всем в ее истинной форме, без всякой примеси мифа и басни, без маскировки ее в форму религии.

Демофелес. Ты не представляешь, насколько глупы большинство людей.

Филалет. Я лишь выражаю надежду, от которой не могу отказаться. Если бы она осуществилась, истина в своей простой и понятной форме, конечно, вытеснила бы религию с того места, которое она так долго занимала как ее представитель, и тем самым сохраняла бы открытым для нее. Пришло бы время, когда религия выполнила бы свою цель и завершила свой путь: расу, которую она довела до лет рассудительности, она могла бы отпустить, а сама уйти с миром: это была бы эвтаназия религии. Но пока она живет, у нее два лица, одно — истины, другое — обмана. В зависимости от того, на какое из них ты смотришь, ты будешь питать к ней расположение или неприязнь. Религию следует рассматривать как необходимое зло, необходимость которого покоится на жалком слабоумии подавляющего большинства человечества, неспособного постичь истину и поэтому требующего, в своей насущной потребности, чего-то, что заняло бы ее место.

Демофелес. Действительно, можно подумать, что у вас, философов, истина в шкафу, и что все, что вам нужно сделать, — это пойти и взять ее!

Филалет. Что ж, если у нас ее нет, это главным образом из-за давления, оказываемого на философию религией во все времена и во всех местах. Люди пытались сделать выражение и передачу истины, даже созерцание и открытие ее, невозможными, отдавая детей в их самые ранние годы в руки священников для манипуляций; чтобы линии, по которым их фундаментальные мысли должны отныне бежать, были проложены с такой твердостью, чтобы в существенных вопросах быть зафиксированными и определенными на всю эту жизнь. Когда я беру в руки сочинения даже лучших умов шестнадцатого и семнадцатого веков (особенно если я занимался восточными исследованиями), я иногда потрясен, видя, как они парализованы и стеснены со всех сторон еврейскими идеями. Как может кто-либо продумать истинную философию, когда он подготовлен таким образом?

Демофелес. Даже если бы истинная философия была открыта, религия не исчезла бы из мира, как ты, кажется, думаешь. Не может быть одной системы метафизики для всех; это невозможно из-за естественных различий в интеллектуальной силе между человеком и человеком, а также различий, которые создает образование. Необходимость для подавляющего большинства человечества заниматься тем тяжелым физическим трудом, без которого нельзя обойтись, если должны быть удовлетворены непрерывные потребности всей расы. Это не только не оставляет большинству времени для образования, для обучения, для созерцания; но в силу жесткого и неизменного антагонизма между мышцами и умом интеллект притупляется от столь изнурительного физического труда и становится тяжелым, неуклюжим, неловким и, следовательно, неспособным постичь какие-либо иные, кроме совсем простых ситуаций. По крайней мере девять десятых человеческого рода подпадают под эту категорию. Но все же людям требуется система метафизики, то есть отчет о мире и нашем существовании, потому что такой отчет принадлежит к самым естественным потребностям человечества, им требуется популярная система; и чтобы быть популярной, она должна сочетать много редких качеств. Она должна быть легко понятной и в то же время обладать, в нужных пунктах, определенной долей неясности, даже непроницаемости; затем правильная и удовлетворительная система морали должна быть связана с ее догматами; прежде всего, она должна давать неисчерпаемое утешение в страдании и смерти; следствие всего этого заключается в том, что она может быть истинной только в аллегорическом, а не в реальном смысле. Далее, она должна иметь поддержку авторитета, который впечатляет своей глубокой древностью, тем, что он повсеместно признан, своими документами, их тоном и высказываниями; качествами, которые настолько чрезвычайно трудно сочетать, что многие не были бы так готовы, если бы обдумали этот вопрос, помочь подорвать религию, но размышляли бы о том, что то, на что он нападает, — это самое священное сокровище народа. Если вы хотите сформировать мнение о религии, вы всегда должны помнить о характере великой толпы, для которой она предназначена, и составить себе картину ее полной неполноценности, моральной и интеллектуальной. Невероятно, как далеко заходит эта неполноценность и как упорно искра истины будет мерцать даже под самым грубым покровом чудовищной басни или гротескной церемонии, цепляясь неистребимо, как запах мускуса, ко всему, что когда-либо вступало с ней в контакт. В иллюстрацию этого рассмотрите глубокую мудрость Упанишад, а затем посмотрите на безумное идолопоклонство в Индии наших дней, с ее паломничествами, процессиями и празднествами, или на безумные и нелепые выходки саньяси. Все же нельзя отрицать, что во всем этом безумии и бессмыслице лежит некая неясная цель, которая согласуется с или является отражением глубокой мудрости, которую я упомянул. Но для грубой толпы она должна была быть облечена в эту форму. В таком контрасте, как этот, мы имеем два полюса человечества, мудрость индивида и скотство многих, оба из которых находят свою точку соприкосновения в моральной сфере. Это изречение из Куррала должно прийти на ум каждому: «Низкие люди выглядят как люди, но я никогда не видел их точного аналога». Образованный человек может, тем не менее, интерпретировать религию для себя cum grano salis; человек ученый, созерцательный дух может тайно обменять ее на философию. Но здесь опять же одна философия не подошла бы всем; по законам сродства каждая система притягивала бы к себе ту публику, к чьему образованию и способностям она была наиболее приспособлена. Так что всегда есть низшая метафизическая система школ для образованной толпы и высшая для элиты. Высокая доктрина Канта, например, должна была быть деградирована до уровня школ и разрушена такими людьми, как Фриз, Круг и Салат. Короче говоря, здесь, если где-либо, верна максима Гёте: «Одно не подходит всем». Чистая вера в откровение и чистая метафизика — для двух крайностей, а для промежуточных ступеней — взаимные модификации обеих в бесчисленных комбинациях и градациях. И это становится необходимым из-за неизмеримых различий, которые природа и образование поместили между человеком и человеком.

Филалет. Взгляд, который ты принимаешь, серьезно напоминает мне мистерии древних, которые ты упомянул только что. Их фундаментальная цель, кажется, заключалась в том, чтобы исправить зло, возникающее из различий в интеллектуальных способностях и образовании. План состоял в том, чтобы из великой толпы, совершенно невосприимчивой к нераскрытой истине, выбрать определенных лиц, которым она могла бы быть открыта до определенной точки; из них, опять же, выбрать других, которым было бы открыто больше, как способным постичь больше; и так далее до эпоптов. Эти ступени соответствуют малым, большим и величайшим мистериям. Устройство было основано на правильной оценке интеллектуального неравенства человечества.

Демофелес. В некоторой степени образование в наших начальных, средних и высших школах соответствует различным ступеням посвящения в мистерии.

Филалет. Весьма приблизительно; и то лишь постольку, поскольку предметы высшего знания излагаются исключительно на латыни. Но с тех пор как это перестало быть так, все мистерии профанированы.

Демофелес. Как бы то ни было, я хотел напомнить вам, что на религию следует смотреть скорее с практической, чем с теоретической стороны. Олицетворенная метафизика может быть врагом религии, но олицетворенная мораль, тем не менее, будет ее другом. Возможно, метафизический элемент во всех религиях ложен, но моральный элемент во всех них истинен. Это можно было бы предположить исходя из того, что все они расходятся в своей метафизике, но согласны в отношении морали.

Филалет. Что является иллюстрацией логического правила, согласно которому из ложных посылок могут следовать истинные выводы.

Демофелес. Позвольте мне удержать вас на вашем выводе: позвольте напомнить, что у религии две стороны. Если она не может устоять, когда на нее смотрят с теоретической, то есть интеллектуальной стороны, то, с другой стороны, с моральной стороны она доказывает, что является единственным средством руководства, контроля и укрощения тех наделенных разумом пород животных, чье родство с обезьяной не исключает родства с тигром. Но в то же время религия, как правило, является достаточным удовлетворением для их тупых метафизических потребностей. Мне кажется, у вас нет должного представления о разнице, широкой, как небеса, о глубокой пропасти между вашим ученым и просвещенным человеком, привыкшим к процессу мышления, и тяжелым, неуклюжим, тупым и вялым сознанием вьючных животных человечества, чьи мысли раз и навсегда приняли направление заботы о пропитании и не могут быть приведены в движение ни в каком другом; чья мышечная сила используется настолько исключительно, что нервная энергия, создающая интеллект, опускается до очень низкого уровня. Таким людям нужно нечто осязаемое, за что они могли бы ухватиться на скользком и тернистом пути своей жизни, некая красивая басня, с помощью которой им можно было бы передать то, что их грубый интеллект может воспринять только в образах и притчах. Глубокие объяснения и тонкие различия для них бесполезны. Если вы воспримете религию в этом свете и вспомните, что ее цели прежде всего практические, а лишь в подчиненной степени теоретические, она предстанет перед вами как нечто, достойное величайшего уважения.

Филалет. Уважения, которое в конечном счете будет основываться на принципе, что цель оправдывает средства. Я не сторонник компромисса на такой основе. Религия может быть отличным средством воспитания извращенных, тупых и злонамеренных представителей двуногой расы: в глазах друга истины любой обман, даже если он благочестивый, подлежит осуждению. Система обмана, куча лжи были бы странным средством привития добродетели. Знамя, которому я присягнул, — это истина; я останусь верен ему везде, и, добьюсь я успеха или нет, я буду бороться за свет и истину! Если я вижу религию на неправильной стороне —

Демофелес. Но вы ее не увидите. Религия — это не обман: это истина, и самая важная из всех истин. Поскольку ее доктрины, как я уже сказал, столь возвышенного рода, что толпа не может постичь их без посредника, поскольку, повторяю, ее свет ослепил бы обычный глаз, она выступает, окутанная покровом аллегории, и учит не тому, что в точности истинно само по себе, а тому, что истинно в отношении содержащегося в ней высокого смысла; и, понятая таким образом, религия есть истина.

Филалет. Было бы хорошо, если бы религии было позволено быть истинной лишь в аллегорическом смысле. Но она утверждает, что она истинна в буквальном смысле этого слова. В этом заключается обман, и именно здесь друг истины должен занять враждебную позицию.

Демофелес. Обман — это sine qua non. Если бы религия признала, что истинным в ее доктрине является только аллегорический смысл, она лишила бы себя всякой эффективности. Столь строгое обращение разрушило бы ее неоценимое влияние на сердца и нравы человечества. Вместо того чтобы настаивать на этом с педантичным упрямством, посмотрите на ее великие достижения в практической сфере, на ее содействие добрым и сердечным чувствам, на ее руководство в поведении, на поддержку и утешение, которые она дает страдающему человечеству в жизни и смерти. Как же вы должны остерегаться того, чтобы теоретические придирки не дискредитировали в глазах толпы и, в конечном счете, не отняли у нее то, что является неисчерпаемым источником утешения и спокойствия, то, в чем в своей тяжелой доле она нуждается так сильно, даже больше, чем мы. Только по этой причине религия должна быть свободна от нападок.

Филалет. С помощью такого рода аргументов вы могли бы вытеснить Лютера с поля боя, когда он выступил против продажи индульгенций. Сколько людей получали утешение от писем об индульгенциях, утешение, которое ничто другое не могло дать, полное спокойствие; так что они радостно уходили с полной уверенностью в пачке этих писем, которую держали в руках в час смерти, убежденные, что это своего рода входные билеты на все девять небес. Какая польза от оснований для утешения и спокойствия, которые постоянно омрачены дамокловым мечом иллюзии? Истина, мой дорогой сэр, — единственная безопасная вещь; только истина остается непоколебимой и надежной; это единственное твердое утешение; это неразрушимый алмаз.

Демофелес. Да, если бы у вас в кармане была истина, готовая одарить нас ею по требованию. Все, что у вас есть, — это метафизические системы, в которых нет ничего определенного, кроме головной боли, которую они стоят. Прежде чем что-то отнять, вы должны иметь что-то лучшее, чтобы поставить на это место.

Филалет. Это то, что вы постоянно твердите. Освободить человека от заблуждения — значит дать, а не отнять. Знание того, что вещь ложна, — это истина. Заблуждение всегда приносит вред; рано или поздно оно принесет беду человеку, который его придерживается. Так перестаньте обманывать людей; признайтесь в невежестве относительно того, чего не знаете, и оставьте каждому право самому формировать свои статьи веры. Возможно, они окажутся не такими уж плохими, тем более что они сгладят углы друг друга и взаимно исправят ошибки. Существование множества взглядов, по крайней мере, заложит фундамент терпимости. Те, кто обладает знаниями и способностями, могут обратиться к изучению философии или даже сами продвинуть историю философии на шаг вперед.

Демофелес. Это будет славное дельце! Целая нация доморощенных метафизиков, спорящих и в конечном итоге вступающих в драку друг с другом!

Филалет. Ну что ж, несколько ударов тут и там — это приправа к жизни; или, во всяком случае, весьма незначительное зло по сравнению с такими вещами, как господство духовенства, грабеж мирян, преследование еретиков, суды инквизиции, крестовые походы, религиозные войны, Варфоломеевская ночь. Это были результаты народной метафизики, навязанной извне; поэтому я придерживаюсь старой поговорки, что нельзя собрать виноград с терновника и не стоит ожидать, что от кучи лжи произойдет добро.

Демофелес. Сколько раз я должен повторять, что религия — это что угодно, но не куча лжи? Это сама истина, только в мифическом, аллегорическом облачении. Но когда вы заговорили о своем плане, чтобы каждый был сам себе основателем религии, я хотел сказать, что такой партикуляризм полностью противоречит человеческой природе и, следовательно, разрушил бы весь общественный порядок. Человек — метафизическое животное, то есть он обладает первостепенными метафизическими потребностями; соответственно, он воспринимает жизнь прежде всего в ее метафизическом значении и хочет привести все в соответствие с этим. Следовательно, как бы странно это ни звучало ввиду неопределенности всех догматов, согласие в основах метафизики — это главное, потому что подлинный и прочный союз возможен только среди тех, кто придерживается одного мнения по этим пунктам. В результате этого главным пунктом сходства и различия между народами является скорее религия, чем правительство или даже язык; и поэтому ткань общества, государство, будет стоять твердо только тогда, когда она основана на системе метафизики, признанной всеми. Это, конечно, может быть только популярная система, то есть религия: она становится неотъемлемой частью конституции государства, всех публичных проявлений национальной жизни, а также всех торжественных актов отдельных лиц. Так было в Древней Индии, среди персов, египтян, евреев, греков и римлян; так обстоит дело и по сей день у брахманистских, буддийских и магометанских народов. В Китае, правда, три веры, из которых самая распространенная — буддизм — как раз та, которую государство не защищает; тем не менее в Китае существует общепризнанная и повсеместно применяемая поговорка, что «три веры — это только одна», то есть они согласны в главном. Император исповедует все три одновременно. А Европа — это союз христианских государств: христианство является основой каждого из участников и общим связующим звеном для всех. Поэтому Турция, хотя географически и находится в Европе, по праву не может считаться принадлежащей к ней. Точно так же европейские монархи занимают свое место «милостью Божьей», а Папа является наместником Бога. Соответственно, поскольку его трон был самым высоким, он имел обыкновение желать, чтобы все троны рассматривались как полученные от него в ленное владение. Точно так же архиепископы и епископы, как таковые, обладали светской властью; и в Англии они до сих пор имеют места и право голоса в Палате лордов. Протестантские государи, как таковые, являются главами своих церквей: в Англии несколько лет назад это была восемнадцатилетняя девушка. Отпадением от Папы Реформация разрушила европейскую ткань и в особой степени растворила подлинное единство Германии, уничтожив ее общую религиозную веру. Этот союз, который практически прекратил свое существование, должен был, соответственно, быть восстановлен позже искусственными и чисто политическими средствами. Вы видите, таким образом, как тесно связана общая вера с общественным порядком и конституцией каждого государства. Вера повсюду является опорой законов и конституции, а значит, и фундаментом социальной ткани, которая вряд ли могла бы держаться вместе, если бы религия не придавала веса авторитету правительства и достоинству правителя.

Филалет. О да, государи используют Бога как своего рода пугало, чтобы укладывать взрослых детей спать, если ничто другое не помогает: вот почему они придают такое большое значение Божеству. Очень хорошо. Позвольте мне мимоходом порекомендовать нашим правителям серьезно обратить внимание, регулярно дважды в год, на пятнадцатую главу Первой книги Царств, чтобы они могли постоянно помнить, что значит подпирать трон алтарем. Кроме того, с тех пор как костер, эта ultima ratio theologorum, вышел из моды, этот метод правления утратил свою эффективность. Ибо, как вы знаете, религии подобны светлячкам; они светят только тогда, когда темно. Определенная степень всеобщего невежества — условие всех религий, элемент, в котором они только и могут существовать. И как только астрономия, естествознание, геология, история, знание стран и народов распространят свой свет повсюду, а философии наконец будет позволено сказать слово, всякая вера, основанная на чудесах и откровении, должна исчезнуть; и ее место займет философия. В Европе день знания и науки забрезжил к концу пятнадцатого века с появлением платоников эпохи Возрождения: его солнце поднялось выше в шестнадцатом и семнадцатом веках, столь богатых результатами, и рассеяло туманы Средневековья. Церковь и Вера были вынуждены исчезнуть в той же пропорции; и так в восемнадцатом веке английские и французские философы смогли занять позицию прямой враждебности; пока, наконец, при Фридрихе Великом не появился Кант, который лишил религиозную веру поддержки, которой она ранее пользовалась со стороны философии: он эмансипировал служанку теологии и, атакуя вопрос с немецкой основательностью и терпением, придал ему серьезный, а не легкомысленный тон. Следствием этого является то, что мы видим христианство подорванным в девятнадцатом веке, серьезная вера в него почти полностью исчезла; мы видим, как оно борется даже за само свое существование, в то время как встревоженные государи пытаются поддержать его искусственными средствами, как врач использует лекарство для умирающего пациента. В этой связи в книге Кондорсе «Des Progrès de l'esprit humain» есть отрывок, который выглядит так, будто он написан как предупреждение нашему веку: «религиозное рвение, проявленное философами и великими людьми, было лишь политической преданностью; и любая религия, которая позволяет защищать себя как веру, которую можно полезно оставить народу, может надеяться лишь на более или менее затянувшуюся агонию». Во всем ходе событий, которые я указал, вы всегда можете заметить, что вера и знание соотносятся как две чаши весов; когда одна поднимается, другая опускается. Баланс настолько чувствителен, что указывает на мгновенные влияния. Когда, например, в начале этого века те набеги французских разбойников под предводительством Бонапарта и огромные усилия, необходимые для их изгнания и наказания, привели к временному пренебрежению наукой и, как следствие, к некоторому снижению общего роста знаний, Церковь немедленно начала снова поднимать голову, и Вера начала проявлять новые признаки жизни; что, конечно, в духе времени, было отчасти поэтическим по своей природе. С другой стороны, в последовавшие за этим более чем тридцать лет мира досуг и процветание в чрезвычайной степени способствовали развитию науки и распространению знаний: следствием чего является то, что я указал, — распад и угроза падения религии. Возможно, приближается время, которое так часто предсказывали, когда религия покинет европейское человечество, как нянька, из которой ребенок вырос: ребенок теперь будет передан под наставничество учителя. Ибо нет сомнений, что религиозные доктрины, основанные лишь на авторитете, чудесах и откровениях, подходят только для детства человечества. Каждый согласится, что раса, прошлое пребывание которой на земле, согласно всем отчетам, физическим и историческим, составляет не более чем в сто раз жизнь шестидесятилетнего человека, все еще находится только в своем первом детстве.