«Повседневная книга и настольная книга Уильяма Хоуна»

Образец рифмованных эксцентричностей Дики появился в «Халл Адвертайзер» 5 августа 1825 года; копия которого и сопровождающий его параграф приведены здесь:

«Компания в Бридлингтон-Ки часто очень развлекается этим эксцентричным маленьким существом, именуемым «глашатаем». Он — настоящий лев; будучи поэтом, а также крикуном. Его поэзия необычайно оригинальна, и если его произношение при импровизации не столь же оригинально, то оно необычайно йоркширское, что так же хорошо. Следующие строки — очень верная имитация «крика», который это существо с необычной внешностью растягивало в субботу утром, 30 июля:—

‘Tack’n oop this forenoon a pod noarth sans

Two keyes, wich I ev i’ my ans;—

Wo-hever as lost ’um mus coom te mea,

An they sal ev ’um agean an we can agrea.’”

«Поздняя свадьба Дики была одной из «самых больших и самых забавных», известных в Бридлингтоне за долгое время; по этому случаю были безвозмездно предоставлены баруш и пара лошадей, а также свадебный обед и прочие et cæteras. С тех пор как «они двое стали плотью одной», Дики очень гордится тем, что гуляет по городу во время ярмарок и публичных мероприятий со «своей лучшей половиной», когда они обычно становятся объектами значительного внимания тех, кому они не были особенно известны».

Т. К.

Бридлингтон, октябрь 1827 г.

ЕЩЕ ОДНА СТРАННАЯ ВЫВЕСКА. [508]

В Уолд-Ньютоне, недалеко от Бридлингтона, есть трактир с вывеской «Кривая заготовка» (Crooked Billet) и следующими строками на угловой доске:

Первая сторона

When this comical stick grew in the wood

Our Ale was fresh and very good,

Step in and taste, O do make haste,

For if you don’t ’twill surely waste.

Вторая сторона.

When you have view’d the other side,

Come read this too before you ride;

And now to end we’ll let it pass,

Step in, kind friends, and take a GLASS.

Бридлингтон. Т. К.

[508] См. «Настольную книгу», том I, стр. 636.

Для «Настольной книги».

ФАННИ.

No, Fanny, no, it may not be!

Though parting break my heart in twain,

This hour I go, by many a sea

Divided—ne’er we meet again.

I love thee; and that look of thine,

That tear upon thy pallid cheek,

Assures me that I now resign

What long it was my joy to seek.

Oh! once it was my happiest dream,

My only hope, my fondest prayer;

’Tis gone, and like a meteor beam

Hath past, and left me to despair.

Yet may you still of joy partake,

Nor find like me those hopes decay,

Which ever, like a desert lake,

Attract the sight to fade away.

I could not brook to see that eye,

So full of life, so radiant now,

I could not see its lustre die,

And time’s cold hand deface thy brow—

And death will come, or soon or late,

(I could not brook to know that hour,)

But, if I do not learn thy fate,

I’ll think thou ne’er canst feel his pow’r.

Yes! I will fly! though years may roll,

And other thoughts may love estrange,

’Twill give some pleasure to my soul

To know I cannot see thee change.

Then fare thee well, death cannot bring

One hour of anguish more to me;

Since I have felt the only sting

He e’er could give, in leaving thee.

С.

УДОВОЛЬСТВИЯ ИЛЛЮЗИИ.

Редактору.

Сэр, — я человек, неспособный рассчитывать на верное получение шести пенсов в год, и все же я наслаждаюсь всеми удовольствиями, которые может предложить этот подлунный мир. Мое утверждение может поразить, но его истинность станет очевидной, когда я объявлю себя мечтателем, или тем, кого мир называет «строителем воздушных замков». Многие осудили бы мою профессию как бесполезную и невыгодную; но объект, постоянно желаемый и непрестанно преследуемый человечеством, — это счастье, которое они находят столь же мимолетным и обманчивым, как серебро луны на воде. Большинство людей привязывают к определенным состояниям существования все удовольствия, которые может даровать земля. Некоторые входят в них трудолюбивыми и осторожными шагами, но при проверке находят их лишенными очарования, которое рисовало их восторженное воображение. Другие, более пылкие и менее расчетливые, быстро восходят к объекту своих желаний, и когда их руки протягиваются, чтобы схватить его, они теряют свою высокую опору из-за неосторожного шага, падают в бездну отчаяния и теряются навсегда. Насколько иная судьба у меня! Я был завоевателем наций, не чувствуя боли при воспоминании о крови, пролитой при возведении меня в мое возвышенное положение. Я был кумиром и защитником своей страны, не страдая от тревог государственного деятеля. Я добился привязанности милой девушки, не перенося забот затянувшегося ухаживания. На самом деле, я обладаю каждым земным удовольствием, без каких-либо болей от попыток их получить. Истина в том, что видения, которые я создаю, легко рассеиваются, но это источник удовлетворения, а не сожаления. Когда я пресыщаюсь завоеваниями, я погружаюсь в любовь; и когда они перестают очаровывать меня, я вступаю в сцены, более соответствующие желаниям, которыми я чувствую себя вдохновленным. Каждое желание, которое я задумываю, мгновенно удовлетворяется, и в одно мгновение я обладаю тем, что многие посвящают всю свою жизнь, чтобы получить. Конечно, существование, которое я веду, завидное; все же многие, называющие себя моими друзьями (и я верю, что они таковы), хотели бы, чтобы я думал иначе. Иногда, чтобы удовлетворить их желания, я пытался разрушить волшебные чары, которые связывают меня; но когда я рассеиваю туман, в котором я почти постоянно окружен, сцены нищеты, которые предстают моему взору, оказывают такое влияние на мои чувства, что при возвращении в мои особые области они кажутся вдвойне восхитительными, будучи противопоставленными тем, что из реального мира.

Я навязал это послание вашему вниманию в оправдание практики, которая была осуждена многими; исключительно, как я полагаю, из-за их неспособности воображения привести их в обители, где я так счастливо обитаю. Если вы сочтете его недостойным места в вашем сборнике, его отклонение не вызовет у меня ни мгновения огорчения, так как я уже обладаю репутацией литературных достижений, далеко превосходящей любую, которая была дана самым знаменитым писателям, процветавшим со времени создания вашего жалкого мира.

6 ноября 1827 г. Т. Т. Б.

СТАРАЯ МАКАРОНИЧЕСКАЯ ПОЭМА.

Редактору.

Сэр, — я литературный бездельник и ежедневно развлекаюсь около четырех часов, изучая старые поэтические рукописи в Британском музее: результатом вчерашних праздных трудов стала прилагаемая транскрипция макаронической застольной песни, которая кажется мне очень любопытным сплавом веселья и благочестия. Если вы согласны с этим мнением, возможно, вы почтите ее неизвестного автора, вставив ее в ваш восхитительный сборник, который, подобно водолазному колоколу, возвращает миру многие интересные реликвии древности и спасает их от вечного забвения.

Я, сэр, ваш покорный слуга и постоянный читатель, Le Flaneur.

Читальный зал, Британский музей, 22 ноября 1827 г.

ИЗ рукописи Cotton MS. Vespasian A.xxv.

1.

There is no tre that growe

On earthe, that I do knowe,

More worthie praise I trowe,

Than is the vyne,

Whos grapes, as ye may rede,

Their licoure forthe dothe shede,

Wherof is made indede

All our good wyne.

And wyne, ye maye trust me,

Cause the men for to be

Merie, for so ye see

His nature is;

Then put asyde all wrathe,

For David showde us hathe,

Vinum letificat

Cor hominis.

2.

Wyne taken with excesse,

As Scripture dothe expresse,

Cause the great hevines

Unto the mynde:

But theie that take pleasure

To drinke it with measure,

No doute a great treasure

They shall it finde.

Then voide you all sadnes,

Drinke your wyne with gladnes,

To take thought is madnes,

And marke well this;

And put asyde all wrathe, &c. ut supra.

3.

How bringe ye that to pas

Cordis Jucunditas,

Is now and ever was

The lyfe of man.

Sithe that mirthe hathe no peare,

Then let us make good cheare,

And be you merie heare,

While that ye can;

And drinke well of this wyne,

While it is good and fyne,

And showe some outwarde syne

Of joye and blisse;

Expell from you all wrathe, &c. ut supra.

4.

This thinge full well ye ken,

Hevines dulleth men,

But take this medicien then,

Where’er ye come:

Refreshe yourself therewith.

For it was said long sithe,

That vinum acuit

Ingenium.

Then give not a chery

For sider nor perrye,

Wyne maketh man merie.

Ye knowe well this;

And put asyde all wrathe, &c. ut supra.

5.

In hope to have release

From all our hevines,

And mirthe for to encrease

Sum dele the more,

Pulsemus organa.

Simul cum cithara,

Vinum et musica

Vegetabit cor.

But sorowe, care, and strife

Shortnethe the days of life,

Bothe of man and of wyfe

It will not mis;

Then put asyde all wrathe, &c. ut supra.

6.

A merie herte in cage

Makethe a lustie age,

As telleth us the sage,

Ever for the noynes;

Because we should delight

In mirthe, bothe daye and night,

He saith an hevie fright

Driethe up the bones.

Wherfor, let us alwaye

Rejoice in God, I saye,

Our mirthe cannot decaye

If we do this,

And put asyde all wrathe, &c. ut supra.

7.

Nowe ye that be presente,

Laud God Omnipotent,

That hathe us given and sent

Our dalie foode,

When thorowe sinne we’re slaine,

He sent his son againe,

Us to redeeme from paine

By his sweete bloode,

And he is the trewe vyne,

From whome distill’d the wyne,

That boughte your soules and myne,

You knowe well this:

Then put asyde all wrathe,

For David showde us hathe

Vinum letificat

Cor hominis.

ЭНТИ БРИГНАЛ И НИЩИЙ КВАКЕР.

Для «Настольной книги».

Несколько лет назад крепкого старика с длинными седыми волосами, одетого в одежду Общества Друзей, видели просящим милостыню на улицах Дарема. Жители, привлеченные новизной «нищего квакера», толпились вокруг него, и многие расспрашивали его о месте жительства и т. д. Среди них был «Энти Бригнал», полицейский офицер, который сказал ему идти по своим делам, иначе он посадит его в «китти» [509] «за самозванство». «Кто когда-либо слышал, — сказал Энтони, — о нищем квакере?» «Но, — сказал нищий, в то время как слезы текли по его лицу, — ты знаешь, друг, есть плохие квакеры, так же как и хорошие; и я признаюсь тебе, я был плохим. Меня зовут Джон Тейлор; я занимался чулочным бизнесом в Н——, и из-за пьянства стал банкротом. Общество изгнало меня, друзья покинули меня. У меня нет никого в мире, чтобы помочь мне, кроме моей дочери, которая живет в Эдинбурге, и я сейчас на пути туда. Ты видишь, друг, почему я прошу; это чтобы получить немного денег, чтобы помочь мне в пути: будь милосерден, как ты надеешься на милосердие». «Давай, давай, — сказал офицер, — это не пройдет, ты знаешь; в этом нет ни слова правды; все это ложь. Разве я не видел тебя пьяным в «Невиллс Кросс» (трактир с таким названием) на днях?» «Нет, друг, — сказал человек с неустойчивыми привычками, — ты не видел меня пьяным там, но я был там и видел тебя пьяным; и ты знаешь, когда человек пьян, он думает, что все остальные такие же!» Это был удар для полицейского. Толпа смеялась, и «Энти Бригнал» ускользнул от их насмешек, в то время как деньги обильно падали в протянутую шляпу отверженного квакера.

Т. К. М.

[509] Так называют исправительный дом в Дареме.

Для «Настольной книги».

СИРОТЫ.

Написано при виде маленькой литографии двух девочек-сирот.

1.

Like two fair flowers that grow in some lone spot,

Bent by the breeze that wafts their fragrance round—

Pale, mild, and lovely; but by all forgot,—

They droop neglected on the dewy ground.

2.

Thus left alone, without a friend or guide

To cheer them, through life’s drear and rugged way

Stand these two pensive mourners side by side,

To sorrow keen, and early grief, a prey.

3.

Low in the grave, o’er which the cypress spreads

Its gloomy shade, in death their parents sleep;

Unconscious now they rest their weary heads,

Nor hear their children sigh, nor see them weep.

4.

And see, a tear-drop gems the younger’s eye,

While struggling from its coral cell to start;

Oh, how that pearl of sensibility

In silence pleads to every feeling heart.

5.

Not Niobe, when doom’d by cruel fate

To weep for ever in a crystal shower,

Could claim more pity for her hapless state,

Than does, for you, that drop of magic power.

6.

Breathes there on earth, of human form possest,

One who would in those bosoms plant a thorn,

And banish thence the halcyon’s tranquil nest,

While they its loss in secret anguish mourn?

7.

Perish the wretch! who with deceitful wile

Forsaken innocence would lead astray,

And round her like a treach’rous serpent coil,

And having stung, relentless haste away.

8.

May you the orphan’s friend find ever near

To guard you safe, and strew your path with flowers.

May hope’s bright sun your gloomy morning cheer,

And shine in splendour on your evening hours.

Р. Б.

Сентябрь 1827 г.

Для «Настольной книги».

ДЖЕК ГАДЮКА.

Это странное имя для человека, который не имеет внешности гадюки или «змеи в траве». Он грубоватый парень, был при Ватерлоо, но не получил медали. Тем не менее, он носит оттенок триумфального солдата, носит честное загорелое лицо и ему можно было бы доверить большую печать его величества или печать другого рода в Британском музее. Он любитель звонить в колокола и свиней; но без постоянной работы. Странное человеческое создание, одинокое и беспорядочное в своей любви к природе. Пастух лежит в покое у своих стад и фонтанов, слушает жалобы раненых птиц, голос воды и музыку небес и промечтывает свое существование, годы юности, зрелости и старости. Джек еще спокойнее, чем пастух. Он тихо ползает в лесах и рощах, и на уединенных горячих берегах в поисках змеиного развлечения — он ловец гадюк. Странно, что существа, которых обычно боятся и избегают люди, должны вызывать внимание и симпатию Джека. И все же правда, что Джек считает их живыми красотами одиночества, прекрасными, но пугающими обитателями роскошных мест в знойное лето. Если бы мы оглянулись вокруг, в местах обитания людей, мы могли бы, возможно, обнаружить существ столь же страшных и пробуждающих. Джек путешествовал, видел мир и извлек пользу из своих путешествий; ибо он научился быть довольным. Он не совсем бездельник, но и не совсем трудолюбив. Если он может получить корку, достаточную на день, он оставляет зло, если оно должно посетить его. Впервые я увидел его в зените палящего дня, в гостинице в Лейтонстоуне. Он вошел, когда разразилась внезапная буря и радуга изысканного величия охватила землю. Сев за стол, он поманил хозяйку за пивом и свободно беседовал со своими знакомыми. По его хитрым ответам я понял, что нахожусь в компании оригинала — человека, который мог бы протянуть руку в пустыне без страха и, подобно Павлу, схватить гадюку без вреда. Он игриво переплетал свои пальцы с их кольцами и закрученными гребнями и играл с их раздвоенными языками. Он расстегнул жилет и так же ловко, как торговка рыбой обращается со своими угрями, выпустил несколько змей и гадюк, согретых его грудью, и разложил их на столе. Он снял шляпу, и другие, разных размеров и длины, извивались передо мной; некоторые из них, когда он распахнул рубашку, вернулись к приятной температуре его кожи; некоторые свернулись вокруг ножек стола, а другие поднялись в оборонительной позе. Он раздражал и забавлял их, чтобы выразить либо удовольствие, либо боль по своей воле. Некоторые были куплены людьми, и Джек положил свой заработок в карман, заметя: «лягушки или мыши время от времени достаточно для удовлетворения змеи».

«Кабинет натуралиста» говорит, что «в присутствии великого герцога Тосканского, пока философы делали пространные диссертации об опасности яда гадюк при приеме внутрь, ловец гадюк, который случайно присутствовал, попросил, чтобы его количество было помещено в сосуд; а затем с величайшей уверенностью и к изумлению всей компании выпил его. Все ожидали, что человек мгновенно упадет замертво; но они вскоре поняли свою ошибку и обнаружили, что при приеме внутрь яд был так же безвреден, как вода».

Уильям Оливер, ловец гадюк в Бате, был первым, кто обнаружил, что при применении оливкового масла укус гадюки эффективно излечивается. 1 июня 1735 года он позволил укусить себя старой черной гадюке; и после того, как перенес все мучительные симптомы приближающейся смерти, используя оливковое масло, он полностью выздоровел.

Мясо гадюки раньше ценилось за свои лечебные свойства, и считалось, что его соль превосходит любой другой продукт животного происхождения в придании бодрости вялому организму.

Август 1827 г.

ЗАРИСОВКА В СПА-ФИЛДС.

Редактору.

Сэр, — позвольте мне обратить ваше внимание на ветерана, который в египетской экспедиции потерял зрение из-за офтальмии и теперь просит милостыню у прохожих на маленькой аллее, ведущей от Садлерс-Уэллс к Спа-Филдс, вдоль восточной стороны Нью-Ривер-Хед.

Его фигура, сэр, послужила бы моделью для Велизария, и даже его манера просить не была бы позором для римского генерала. Я не мастер рисовать портреты, но постараюсь двумя или тремя строками дать слабое представление об этом. Его нынешний рост — полные шесть футов, но в молодости он должен был быть почти на два дюйма больше; так как вес около шестидесяти пяти лет вызвал небольшое искривление позвоночника. Его конечности крупные и мускулистые, плечи широкие, грудь вместительная, линии лица указывают на интеллект; его движение не грациозно, ибо он, кажется, ступает без уверенности, что, несомненно, вызвано его слепотой.

Теперь, сэр, не давайте его голове никакого другого покрытия, кроме нескольких очень коротких седых волос, и застегните его плотно в остатки драгунского мундира, и вы получите его сходство, столь же точное, как может дать неискусный художник.

О.

Примечание: Его должна вести старуха.

Отрывки ИЗ МОЕЙ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ.

Для Настольной книги.

Мур в своей биографии Шеридана пишет, что «у него (Шеридана) была своего рода наследственная склонность к сложным поэтическим пустякам; в особенности к тем, что заключаются в подборе рифм к одному и тому же слову на протяжении длинного ряда двустиший, пока не будут исчерпаны все рифмы, которые может предложить язык»; и приводит около дюжины строк под названием «Мой сундук», адресованных «Анне», где дама оплакивает потерю своего сундука, излагая свое сетование в рифмах. Редактор в примечании отмечает: «Несколько стихов генерала Фитцпатрика об отце лорда Холланда — лучший образец этого scherzo, который мне известен». Стихов генерала я никогда не видел, и, вероятно, они существуют только в рукописи; но сеньор дез Аккор в своих «Bizarrures» (изд. 1585 г., Париж, Рише, лист 27) приводит шестьдесят строк, рифмующихся на весьма непристойное слово из «un certain hure contre les femmes», сочиненных Друсаком, «un Tolosain rimailleur imitant Marot» («тулузским рифмоплетом, подражающим Маро»); о котором там сказано, что он сочинил 300 или 400 стихов на ту же тему и на ту же рифму. А на листе 162 того же труда и издания сеньор приводит два других примечательных примера «сложных поэтических пустяков». Говоря об одном из них, он пишет: «Vn Allemant nommé Petrus Porcius Porta, autrement Petrus Placentius, a fait un petit poëme laborieux le possible auquel il descrit Pugnam Porcorum en 350 vers ou environ, qui commencent tous par P, dont j’ai rapporté ces XVI suivas pour exemple, et pour contenter ceux qui ne l’ont pas veu» («Некий немец по имени Петрус Порциус Порта, иначе Петрус Плацентиус, сочинил небольшую трудоемкую поэму, насколько это возможно, в которой он описывает Pugnam Porcorum [Битву поросят] примерно в 350 стихах, все из которых начинаются на букву P, из которых я привел эти XVI следующих для примера и для удовлетворения тех, кто ее не видел»). Цитата, о которой идет речь, начинается с

“Præcelsis Proauis Pulchrè Prognate Patrone,”

и заканчивается

“Pingui Porcorū Pingendo Poemate Pugnam.”

Другой пример этого трудоемкого безумия, приведенный сеньором, также связан с немцем по имени Кристианус Пиериус; который, как говорит автор, «недавно сочинил опус примерно из тысячи или двенадцати сотен стихов под названием Christus Crucifixus, все слова которого начинаются на букву C». Приводятся четыре строки; они таковы:—

Currite Castalides Christi Comitante Camœnæ

Concelabrature Cūctorum Carmine Certum

Confugium Collapsorum Concurrite Cantus

Concinnaturæ Celebres Celebresque Cothurnos.

Я сам припоминаю, как видел и переписал в Ноттинг-Хилле несколько строк, написанных (как мне кажется) о битве при Ватерлоо (копию которых я, однако, потерял); которые, хотя и были короткими, оказались достаточно любопытными. Они находились в альбоме, принадлежавшем сестре моего школьного товарища (У. О. С.), и, насколько я когда-либо видел, были уникальными в своем роде паронимо-аллитерационного жанра. Первая строка начиналась на «А», а каждая последующая — на следующую букву алфавита, и каждое слово аллитерировало с начальной буквой строки, в которой оно находилось. Поэма проходила через весь алфавит, не исключая даже X или Z, и, должно быть, потребовала уйму Терпения и Упорства для Совершенства.

Маро, крещенный Клеманом, французский поэт, о котором в цитате из сеньора дез Аккора в предыдущем примечании сказано, что ему подражал Друсак, жил в царствование Франциска I и был протестантом. Его портрет находится на странице 161 книги «Les Vrais Portraits des Hommes Illustres» («Истинные портреты знаменитых мужей») Теодора де Беза, Женева, 1581 г., к которому приложен краткий очерк его жизни; в нем говорится, что «par une admirable félicité d’esprit, sans aucune cognoissance des langues ni des sciences, il surpassa tous les poëtes qui l’auoient dévancé» («благодаря удивительному счастливому дару ума, не имея никакого знания языков или наук, он превзошел всех поэтов, которые были до него»). Он был дважды изгнан из-за своей религии; и, находясь в изгнании, перевел треть Псалмов на французские стихи. «Mais au reste», — говорит Теодор, — «ayant passé presque toute sa vie à la suite de cour, (où la piété et l’honēsteté n’ōt guères d’audiance,) il ne se soucia pas beaucoup de réformer sa vie peu Chrétienne, ains se gouuernoit à sa manière accoutumée mesmes en sa vieillesse, et mourut en l’âge de 60 ans à Turin, où il s’estoit retiré sous la faueur du Lieutenant du Roi» («Но в остальном, проведя почти всю свою жизнь при дворе, где благочестие и честность почти не имеют веса, он не особо заботился об исправлении своей нехристианской жизни, а вел себя по своему обыкновению даже в старости, и умер в возрасте 60 лет в Турине, куда удалился под покровительство королевского наместника»). Он был уроженцем Керси, родившись в Каоре, в Керси.

Следующие строки были написаны после его смерти Жоделлем, который славился этими «vers rapportez» (стихами с повторами).

Quercy, la Cour, le Piedmont, l’Univers

Me fit, me tint, m’enterra, me cogneut,

Quercy mon los, la cour tout mon temps eut.

Piedmont mes os, et l’univers mes vers.

Гилдхолл. — Миссон в своих «Mémoires et Observations faites par un Voyageur en Angleterre» («Воспоминания и наблюдения, сделанные путешественником в Англии»), опубликованных анонимно в Гааге в 1698 году, под этим заголовком так филологически объясняет название: «Il est à croire que la grande salle étoit autrefois dorée, puisque le mot de Guild ou Gild-hall, signifie SALLE DOREE» («Следует полагать, что большой зал был некогда позолоченным, поскольку слово Guild или Gild-hall означает ЗОЛОТОЙ ЗАЛ»). Чтобы быть справедливым, однако, после цитирования столь нелепого отрывка, я должен добавить его примечание: «D’autres disent que Guild est un ancien mot qui signifie incorporé : Guildhall; la salle des incorporez ou associez» («Другие говорят, что Guild — это древнее слово, означающее «объединенный»: Guildhall; зал объединенных или ассоциированных лиц»). — стр. 236.

Джульетта, без сомнения, была восхитительным маленьким созданием, но, как и большинство этого рода, она была лишь легкомысленным метафизиком. «Что в имени?» — это в наши дни зависит от его длины или возраста. Этот вопрос следовало бы задать человеку, посещающему собрания в Бакингемшире, если бы кто-то пожелал узнать качества всех составных частей имени Авраам или Авессалом. В некоторых частях страны люди, кажется, думают, что они обманули дьявола и забронировали верные места на небесах для своих детей, если при крещении прицепят к малышам библейское имя. «В доказательство чего», Эстер, Аарон и Шадрах Паддифэт, вместе с мастером Моисеем Мирмидоном, составили компанию по сбору ежевики, с которой я столкнулся прошлым летом недалеко от Ботли, на дороге между Чешемом и Хемел-Хемпстедом. На ферме в Бакингемшире нередко можно увидеть двенадцать апостолов, уплетающих зелень и бекон, или племена Израилевы, напивающиеся вместе в кабаке. Некоторые бедные фанатики с пьяным мозгом не приняли бы даже бесплатные услуги пахаря, чье имя не было известно до потопа.

Примечание. — Вышеупомянутые имена кажутся настолько нелепыми, что я не сомневаюсь, найдется много скептиков, не верящих в их реальность, если этот отрывок будет напечатан; но я положительно заявляю, честным словом, честью и верой человека и джентльмена, что они столь же истинны, реальны и существуют, как Томас Томкинс или любое другое самое обычное и заурядное имя.

Дж. Дж. К.

ПРИЧУДЫ.

Эссе о рассудке.

“Harry, I cannot think,” says Dick,

“What makes my ancles grow so thick:”

“You do not recollect,” says Harry,

“How great a calf they have to carry.”

«Старые вестминстерские каламбуры».

Пальцы ног.

A fellow did desire

To warm at a fire

His toes, before he went home;

But the man said “No,

If you put fire and toe

Together, you will burn the room.”

Б. К.

One did ask, why B

Was put before C,

And did much desire to know—

Why a man must be,

Before he can see,

And I think I have hit on it now.

Красный нос.

A Man did surmise,

That another man’s eyes

Were both of a different frame;

For if they had been matches,

Then, alas! poor wretches,

His nose would a set ’em in a flame.

«Новые вестминстерские каламбуры».

Солдат.

“There is one soldier less,”

Exclaimed sister Bess,

As a funeral passed by the door;

Then said Mr. Brown,

“I’ll bet you a crown,

I’ll prove it is one soldier mort.”

А именно.

Why every silly cit

Has pretensions to wit,

You may learn if you listen to my ditty:

The word scilicet

In law means to wit,

So citizens, by law, must be witty.

Том II.—52.

Ирландские трубки.

Ирландские трубки.

Мой юный друг привез мне из Ирландии пару трубок, обычных для рабочего люда в Дублине и Клонмеле. Поскольку их форма и материалы совершенно отличаются от любых английских, они представлены на гравюре выше, которая показывает их точный размер. Чашечка, сделанная из железа, подобно гнезду подсвечника, вставлена в кусок красного дерева, вырезанный, как здесь показано, в форме скрипки, или пары мехов, или другой причудливой формы; красное дерево надежно обвязано и украшено латунной проволокой: к небольшой латунной цепочке прикреплена жестяная крышка для чашечки. Чубук сделан из кизила, из которого делают мясницкие вертела, или из подобного твердого дерева; и, будучи съемным, его можно вынуть для удобства ношения в кармане или замены по желанию. Эти трубки стоят по шесть пенсов каждая.

Dudeen, или короткая трубка, «маленькая трубка магической силы», с которой ирландский рабочий забавляется в Англии, упоминается в примечании к «Сказочным легендам и преданиям Южной Ирландии» мистера Крофтона Крокера: «Dudeen означает маленький огрызок трубки. Маленькие табачные трубки древней формы часто находят в Ирландии при копании или вспашке земли, особенно в окрестностях тех круглых укреплений, называемых датскими фортами, которые, скорее всего, были деревнями или поселениями коренных ирландцев. Крестьяне верят, что эти трубки принадлежат клуриконам, и когда их находят, их ломают или иным образом подвергают поруганию в качестве своего рода ответа за проделки, которые их предполагаемые владельцы разыгрывали». Мистер Крокер прилагает эскиз одной из таких трубок и добавляет, что «в Anthologia Hibernica, том I, стр. 352 (Дублин, 1793 г.) есть гравюра одной из них, найденной в Браннокстауне, графство Килдэр, застрявшей между зубами человеческого черепа; и она сопровождается статьей, которая, опираясь на авторитет Геродота (кн. I, разд. 36), Страбона (кн. VII, 296), Помпония Мелы (2) и Солина (гл. 15), доказывает, что северные народы Европы были знакомы с табаком или травой с подобными свойствами и что они курили ее через маленькие трубки — конечно, задолго до того, как стало известно о существовании Америки».

Пьесы Гаррика. № XLV.

FACETIÆ (Остроты).

1. Владение in capite (на правах главы).

Первый джентльмен. Хорошо известно, что я джентльмен. Мой отец имел 500 фунтов стерлингов в год, и он также владел кое-чем in capite.

Второй джентльмен. Так же, как и мой лорд...

Глупый лорд. Нет, клянусь честью, то, чем я владею in capite, стоит мало или ничего.

2. Опыт дурака.

Паж. Тот, кто сначала ученый, а затем влюблен, год спустя становится либо отъявленным дураком, либо сумасшедшим.

Мастер. Откуда у твоего плутовства такой опыт?

Паж. Как у дураков от новостей: кто-то мне сказал, а я поверил.

3. Современный сибарит.

— тише, вы, негодяи! — эти мошенники-носильщики протащили меня через какую-то проклятую скорлупу или что-то в этом роде, что так тряхнуло меня, что я чуть не убит.

4. Скудная диета испанцев.

Испанец. Воздух тонкий и разреженный, обычно обеспечивает нам хороший аппетит.

Англичанин. Да, а земля дает мало или ничего, чтобы его удовлетворить; думаю, капуста у вас — драгоценность.

Исп. Ну, право, хорошую капусту уважают. Но наши люди часто очень роскошны, они часто изобилуют.

Англ. О, ничего подобного, верой клянусь, испанец! Черт возьми, если они достанут хоть кусок говядины, они вывесят все кости наружу и напишут внизу: «Здесь ели говядину», как будто это чудо. А если они достанут хоть тощую курицу, перья будут разложены перед дверью с большей гордостью, чем мы наши ковры на каком-нибудь княжеском торжестве.

5. Глупая формальность.

Слуга (джентльмену-шталмейстеру лорда Стейтли). Сэр, вот ваш лордский лакей пришел сказать вам, что шляпу вашего лорда сдуло из рук.

Лорд У. Почему лакей не поднял ее?

Шталмейстер. Он не смел, мой лорд; это выше его.

Лорд У. Где? На вершине дымохода?

Шталмейстер. Выше его должности, мой лорд.

Лорд У. Как этот дурак, за неимением подлинного величия, раздувается от пустой церемонии и укрепляет себя внешними укреплениями! Чтобы человеку пришлось копаться в мусоре, чтобы добраться до осла. Английский монах.

6. Отброшенные книги.

Горничная. У меня тоже есть новая Библия; и когда моя леди оставила свою «Практику благочестия», она отдала ее мне. Ньюкасл.

7. Мастер угадывать.

Нет, добрый мистер констебль, вы самый удачливый в мудрости, кого я когда-либо знал. Ньюкасл.

8. Попытки эссе.

1. О вечный болван, ты никогда не писал эссе?

2. Я пытался писать эссе, но не могу сказать, что я писал эссе. Ньюкасл.

9. Трудные слова.

Неделимость и Существенная Густота: слова, которые, хотя я и не являюсь компетентным судьей из-за нехватки языков, но мне сильно кажется, должны ничего не значить. Миссис Афра Бен.

10. Скандалы для атеизма.

— один покойный ученый доктор; который, хотя сам не был великим сторонником Божества, все же, как было замечено, постоянно убеждал этот род людей [распутных, тупоголовых неверующих в городе] в необходимости и истинности нашей религии; и когда его спросили, почему он так суетится в этом направлении, ответил, что это потому, что их невежество и неблагоразумный разврат делают их скандалом для профессии атеизма. Бен.

11. Оправдание страха во время шторма.

Мастер. Мужество! почему, что ты называешь мужеством? Сам Гектор не променял бы свою десятилетнюю осаду на наш десятидневный шторм в море. Шторм! сто тысяч сражающихся людей — ничто по сравнению с ним; города, разграбленные огнем, — ничто. Это непреодолимый трус, который нападает на человека в невыгодном положении; необъяснимая магия, которая сначала заклинанием подавляет мужество человека, а затем играет дьявола над ним; и, в конце концов, это Шторм!

Помощник. Боже мой, что это все эти ужасные вещи, и все же мы должны пережить это!

Мастер. Никакой милости божьей к нашему мужеству, однако, я говорю тебе это сейчас; но, как сердитая девка, когда он надулся и бушевал до усталости, он снова затих. Бен.

12. Голландская галантность.

Помощник. Что, бить женщину, сэр?

Мастер. Пф, все равно; если я спровоцирован, гнев будет иметь свои последствия на ком бы он ни отразился: так сказал Ван Тромп, когда он дал своей любовнице пощечину за то, что она придралась к плохо сделанному им реверансу. Мне понравился его нрав. Бен.

13. Голландец.

— сидя дома в углу у камина, проклиная лицо герцога де Альбы на кувшинах за введение налога на пиво. Бен.

14. Повеса в церкви.

— я все узнаю, когда встречу ее в часовне завтра. Я решил рискнуть пойти туда, хотя боюсь, что собаки вылают меня обратно, и таким образом дадут прихожанам знать, насколько я чужой в этом месте. Дёрфей.

15. Лживый путешественник.

Значит, вы мне не верите? черт возьми, если эти доморощенные ребята могут быть спасены: они не знают и не верят даже в половину творения. Лейси.

16. Английский щеголь в сравнении с французским.

— у истинно английского щеголя действительно есть пудра, эссенция, зубочистка, табакерка; и он такой же праздный; но вина в плоти — у него нет движения, и он выглядит скованным во всем этом. А французский франт, как поэт, рождается таким и был бы узнан без одежды; это в его глазах, его носу, его пальцах, его локтях, его пятках. Они танцуют, когда ходят, и поют, когда говорят. У нас нет ничего в таком совершенстве, как за границей; и наши рогоносцы, как и наш виноград, лишь наполовину созрели. Бернаби.

17. Причудливый рецепт, прописанный для больной фантазии.

The juice of a lemon that’s civil at seasons,

Twelve dancing capers, ten lunatic reasons;

Two dying notes of an ancient swan;

Three sighs, a thousand years kept, if you can;

Some scrapings of Gyges’s ring may pass,

With the skin of a shadow caught in a glass;

Six pennyworth of thoughts untold;

The jelly of a star, before it be cold;

One ounce of courtship from a country daughter;

A grain of wit, and a quart of laughter.—

Вскипятите их на огне Усердия (с буковыми углями, чтобы сосуд не лопнул). — Если вы сможете достать эти ингредиенты, я составлю их для вас. Затем, когда пациентка полностью выздоровеет, она выйдет замуж в богатой ткани радуги, обшитой солнечными лучами. Строуд.

18. Красавицы в церкви.

Красивые женщины в церквях имеют такой же плохой эффект, как и красивые незнакомцы в грамматических школах: ибо хотя мальчики продолжают монотонно гудеть, никто из них не думает об уроке, оглядываясь по сторонам. Фейн.

19. Уловки.

Я наблюдал мудрость этих мавров: ибо несколько дней назад, будучи приглашенным одним из главных пашей на обед, после еды, сидя у огромного огня и чувствуя, как горят мои голени, я попросил его отодвинуть стул, но он очень понимающе послал за тремя или четырьмя каменщиками и передвинул дымоход. Бром.

20. Мэр Квинборо, христианин, отдающий приказы о пиршестве для Хенгиста, языческого короля Кента, который сам напросился к мэру за стол.

— дай приказ, чтобы баранина пришла совсем сырой; король Кента — язычник, и его нужно подавать так. И пусть те чиновники, которые редко или никогда не ходят в церковь, принесут ее; это будет лучше принято. Миддлтон.

21. Уловка толстяка, чтобы получить лакомство.

У меня есть привилегия. Я был в таверне на днях; в соседней комнате я учуял горячую оленину. Я послал только полового сказать компании: «кто-то в доме с большим животом жаждет кусочка», и мне немедленно прислали полпаштета. Ширли.

22. Слуга скряги.

Друг. Хамелеон, как дела, ты уволил своего хозяина?

Хамелеон. Нет; я продал свое место. Когда я думал сбежать, приходит этот парень и предлагает мне завтрак за мою добрую волю поговорить с моим хозяином за него. Я поймал его на слове, уволился с должности и немедленно передал ему свой голод. Теперь я служу человеку. Ширли.

23. Прогулки.

Светская дама. Я рада, что вернулась домой, ибо я так устала от этой ходьбы; ради Бога, в чем заключается удовольствие от ходьбы? Клянусь, я часто искала его, пока не уставала, и все же никогда не могла найти. Т. Киллигрю.

24. Глупый поклонник.

Alderman. Save you, Sir.

Suitor. You do not think me damn’d, Sir, that you bestow

That salutation on me?

Ald. Good, Sir, no.

Whom would you speak with here?

Suit. Sir, my discourse

Points at one Alderman Covel.

Ald. I am the party.

Suit. I understand you have a daughter, is

Of most unknown perfections.

Ald. She is as Heaven made her—

Suit. She goes naked then;

The tailor has no hand in her.

К. Л.

Истории ИЗ КРЕЙВЕНСКИХ ДОЛИН. № III.

He had been in Yorkshire dale

Among the winding scars,

Where deep and low the hamlets lie,

Beneath a little patch of sky,

And little patch of stars.—Wordsworth.

Пролог.

Летом 1823 года я несколько дней жил в уединенной гостинице среди холмов Крейвена. Однажды днем я запланировал экскурсию в соседнюю пещеру, но мне помешал сильный дождь, который шел весь день. У меня не было друзей в округе, и я не мог достать в своей гостинице ничего стоящего для чтения. Библиотека моего хозяина была невелика, и коллекция не отличалась хорошим подбором; она состояла из «Памелы», «Барона Мюнхгаузена», «Книги мучеников» Фокса, «Пути паломника» и нескольких других публикаций столь же назидательного описания. Я был бы в недоумении, как провести утомительные часы, если бы у меня не было компаньона. Это был крепкий пожилой мужчина, совершенно незнакомый мне; и по его разговору он показал себя обладателем весьма значительной доли эрудиции: его язык был правильным, замечания сильными и убедительными, и произносились в энергичной и острой манере. Пока мы вели беседу, наши уши были оглушены множеством деревенских мальчишек, кричавших и улюлюкавших у дверей гостиницы. Спросив хозяина о причине этого беспокойства, мы узнали, что бедная женщина, которая слыла ведьмой, укрылась в его доме от непогоды, и что несколько праздных мальчишек, увидев, как она входит, вели себя грубым образом, уже упомянутым.

Хозяин вышел из комнаты, и я сказал своему компаньону: «Итак, у вас в Крейвене есть ведьмы, сэр; или, по крайней мере, те, кто притворяется таковыми. Я думал, что эта раса невежественных самозванцев давно вымерла, но с сожалением обнаруживаю, что дело обстоит иначе».

Незнакомец посмотрел на меня и сказал: «Значит, вы не верите в существование колдовства?»

«Безусловно», — ответил я.

«Но вы должны признать, что колдовство существовало?»

«Я признаю; но не думаю, что его существование в пророческие века является каким-либо доказательством того, что оно дозволено в настоящем».

«Но были написаны ученые труды, доказывающие его существование в недавние времена — вы знаете о трактатах Гленвилла и Синклера?»

«Верно; и ученые люди иногда совершали глупые поступки; и, конечно, Гленвилл и Синклер, какими бы великими ни были их таланты, не проявили большой мудрости, опубликовав свои нелепые излияния, которые являются не чем иным, как переполнением разгоряченного воображения».

Мой компаньон, видя, что меня не убедить никакими доводами, которые он мог привести, но что, подобно аспиду в священном писании, я был «глух к голосу заклинателя, как бы мудро он ни заклинал», обратился ко мне так: «Я был как вы, скептичен по поводу нашего нынешнего предмета обсуждения; но сомнения, которые я когда-то питал, давно исчезли; и если вы сможете терпеливо выслушать историю, которую я расскажу, я думаю, вы убедитесь, что колдовство существует; или, по крайней мере, существовало в самые современные времена».

Затем незнакомец рассказал историю о

Мудрой женщине из Литтондейла.

«В 17— году, в уединенном овраге, недалеко от Арнклиффа, стояла одинокая хижина: более жалкого жилища воображение не может нарисовать. Она содержала единственную комнату, в которой жила старуха по имени Берта, которую во всей долине считали мудрой женщиной и практиком «искусства, которое никто не может назвать». Я был в то время очень молод и не женат; и, далеко не испытывая к ней страха, часто разговаривал с ней и всегда был рад, когда она заходила в дом моего отца. Она была высокой, худой и изможденной; ее глаза были большими и глубоко запавшими в глазницы, а хриплые мужские интонации ее голоса были чем угодно, только не приятными. Причина, по которой я находил такое удовольствие в компании Берты, была такова — она обладала большими историческими знаниями и рассказывала о событиях, которые произошли два или три столетия назад, настолько подробно и конкретно, что много раз я был склонен верить, что она была свидетельницей того, о чем рассказывала. Берта, несомненно, была очень стара; но какой именно была эта старость, никто никогда не знал. Я часто расспрашивал ее об этом, но всегда получал уклончивый ответ на свои вопросы.

«Осенью, или, скорее, в конце лета 17— года, я отправился однажды вечером посетить хижину мудрой женщины. Я никогда не видел ее интерьера; и, движимый любопытством и озорством, был полон решимости увидеть его. Придя к хижине, я постучал в ворота. «Входи», — сказал голос, который я узнал как голос Берты. Я вошел; старуха сидела на трехногом табурете у торфяного огня, окруженная тремя черными кошками и старой овчаркой. «Ну», — воскликнула она, — «что привело тебя сюда? что могло побудить тебя нанести визит старой Берте?» Я ответил: «Не обижайся; я никогда раньше этого вечера не видел интерьера твоей хижины; и, желая сделать это, нанес этот визит; я также хотел увидеть, как ты исполняешь некоторые из своих заклинаний». Я произнес последнее слово иронично. Берта заметила это и сказала: «Значит, ты сомневаешься в моей силе, считаешь меня самозванкой и считаешь мои заклинания простым жонглированием; ты можешь думать иначе; но садись у моего скромного очага, и менее чем через полчаса ты увидишь такой пример моей силы, какого я до сих пор не позволяла видеть ни одному смертному». Я подчинился и подошел к огню. Теперь я огляделся вокруг и внимательно осмотрел комнату. Три табурета, старый сосновый стол, несколько кастрюль, три картины Мерлина, Нострадамуса и Майкла Скотта, котел и мешок, содержимое которого мне было неизвестно, составляли весь запас Берты. Ведьма, посидев со мной несколько минут, встала и сказала: «Теперь к нашим заклинаниям; смотри на меня, но не прерывай меня». Затем она мелом нарисовала круг на полу и посреди него поместила жаровню, наполненную горящими углями; на нее она поставила котел, который наполовину наполнила водой.

«Затем она приказала мне занять место на дальнем конце круга, что я и сделал. Берта открыла мешок и, вынимая из него различные ингредиенты, бросала их в «заколдованный котел». Среди многих других предметов я заметил скелет головы, кости разных размеров и высушенные тушки некоторых мелких животных. Мое воображение невольно вернулось к ведьме у Овидия —

Semina, floresque, et succos in coquit acres;

Addidit et exceptas lunâ pernocte pruinas,

Et strigis infames ipsis cum carnibus alas,

Vivacisque jecur cervi; quibus insuper addit,

Ora caputque novem cornicis sæcula passæ.’

Занимаясь этим, она продолжала бормотать какие-то слова на неизвестном языке; все, что я помню, это слово konig. Наконец вода закипела, и ведьма, подав мне стакан, велела смотреть через него на котел. Я сделал это и увидел фигуру, окутанную паром; с первого взгляда я не понял, что это такое, но вскоре узнал лицо Н——, моего друга и близкого знакомого: он был одет по-своему обычно, но казался нездоровым и бледным. Я был поражен и задрожал. Фигура исчезла, Берта убрала котел и погасила огонь. «Теперь», — сказала она, — «ты сомневаешься в моей силе? Я представила тебе форму человека, который находится в нескольких милях от этого места; было ли в этом явлении какое-либо обман? Я не самозванка, хотя ты до сих пор считал меня таковой». Она перестала говорить: я поспешил к двери и сказал: «Доброй ночи». «Стой», — сказала Берта, — «я еще не закончила с тобой; я покажу тебе нечто более удивительное, чем явление этого вечера: завтра, в полночь, иди и встань на Арнклиффском мосту и посмотри на воду с левой стороны от него. Ничто не причинит тебе вреда; не бойся».

«И почему я должен идти на Арнклиффский мост? Какая цель может быть достигнута этим? Место уединенное; я боюсь быть там в такой час; могу ли я иметь компаньона?»

«Нет».

«Почему нет?»

«Потому что чары будут разрушены».

«Какие чары?»

«Я не могу сказать».

«Ты не хочешь».

«Я не дам тебе никакой дальнейшей информации: подчинись мне, ничто не причинит тебе вреда».

«Ну, Берта», — сказал я, — «ты будешь послушна. Я верю, что ты не причинишь мне вреда. Я отправлюсь на Арнклиффский мост завтра в полночь; доброй ночи».

Затем я покинул хижину и вернулся домой. Когда я лег отдыхать, я не мог уснуть; сон бежал от моей подушки, и с беспокойными глазами я лежал, размышляя о странных событиях в хижине и о том, что я должен увидеть на Арнклиффском мосту. Наступило утро, я встал не отдохнувшим и утомленным. В течение дня я не мог заниматься никакими делами; мое предстоящее приключение полностью занимало мой ум. Наступила ночь, я отправился на Арнклиффский мост: никогда не забуду эту сцену. Это была прекрасная ночь: полная луна мирно плыла по ясному синему безоблачному небу, и ее лучи, как полосы серебристого блеска, танцевали на водах Скирфейра; лунный свет, падающий на холмы, придавал им множество фантастических форм; здесь можно было увидеть подобие разрушенного аббатства с башнями и шпилями, и англосаксонскими и готическими арками; в другом месте казался замок, хмурящийся в феодальном величии, со своими контрфорсами, зубцами и парапетами. Тишина, которая царила вокруг, нарушаемая только журчанием ручья, хижины, разбросанные здесь и там вдоль его берегов, и леса, носящие осенний оттенок, — все это объединялось, чтобы составить сцену спокойной и совершенной красоты. Я прислонился к левому парапету моста; я ждал четверть часа — полчаса — час — ничего не появилось. Я слушал, все было тихо; я огляделся, я ничего не увидел. Конечно, внутренне воскликнул я, я ошибся часом; нет, должно быть полночь; Берта обманула меня, дурак, что я есть, почему я подчинился этой ведьме? Так я рассуждал. Часы соседней церкви пробили — я сосчитал удары, было двенадцать часов; я ошибся часом, и я решил остаться еще немного на мосту. Я возобновил свою позицию, которую покинул, и посмотрел на поток. Река в той части течет в чистом спокойном русле, и «вся ее музыка замирает». Когда я смотрел на поток, я услышал низкий стонущий звук и заметил, что вода сильно взволнована без какой-либо видимой причины. Беспокойство, продолжавшееся несколько минут, прекратилось, и река стала спокойной и снова потекла в умиротворении. Что это могло значить? Откуда исходил этот низкий стонущий звук? Что вызвало беспокойство реки? Я задавал себе эти вопросы снова и снова, не в силах дать на них какой-либо рациональный ответ. С легким неописуемым страхом я направил свои шаги домой. Поворачивая за угол переулка, который вел к дому моего отца, огромная собака, по-видимому, породы ньюфаундленд, пересекла мой путь и посмотрела на меня с тоской. «Бедняга!» — воскликнул я, — «ты потерял своего хозяина? иди домой со мной, и я буду хорошо обращаться с тобой, пока мы не найдем его». Собака последовала за мной; но когда я прибыл к месту своего жительства, я поискал ее, но не увидел никаких следов, и я предположил, что она нашла своего хозяина.

«На следующее утро я снова отправился в хижину ведьмы и нашел ее, как и в прошлый раз, сидящей у огня. «Ну, Берта», — сказал я, — «я подчинился тебе; я был вчера в полночь на Арнклиффском мосту».

«И свидетелем какого зрелища ты был?»

«Я не видел ничего, кроме небольшого беспокойства потока».

«Я знаю», — сказала она, — «ты видел беспокойство воды, но не видел ли ты ничего больше?»

«Ничего».

«Ничего! твоя память подводит тебя».

«Я забыл, Берта; когда я шел домой, я встретил ньюфаундлендскую собаку, которая, как я полагаю, принадлежала какому-то путешественнику».

«Эта собака», — ответила Берта, — «никогда не принадлежала смертному; ни одно человеческое существо не является ее хозяином. Собака, которую ты видел, была Баргест; ты, возможно, слышал о нем».

«Я часто слышал рассказы о Баргесте, но никогда не верил им. Если легенды моих родных холмов правдивы, можно ожидать, что за его появлением последует смерть».

«Ты прав, и смерть последует за его вчерашним появлением».

«Чья смерть?»

«Не твоя».

«Так как Берта отказалась давать какие-либо дальнейшие сообщения, я покинул ее. Менее чем через три часа после того, как я покинул ее, мне сообщили, что мой друг Н——, чью фигуру я видел окутанной в тумане котла, тем утром совершил самоубийство, утопившись у Арнклиффского моста, в том самом месте, где я наблюдал беспокойство потока!»

Такова была история моего компаньона; рассказ позабавил меня, но отнюдь не увеличил мою веру в колдовство. Я сказал об этом рассказчику, и мы снова вступили в серьезную дискуссию, которая продолжалась до тех пор, пока часы в гостинице не пробили семь, когда незнакомец покинул меня, сказав, что не может оставаться дольше, так как ему предстояло проехать десять миль в тот вечер по очень уединенной дороге.

Вера в колдовство все еще очень распространена в Крейвене; и сейчас в разных частях живут мудрые мужчины и мудрые женщины, с которыми сельские жители советуются, когда какая-либо собственность украдена или потеряна, а также с целью гадания. Эти самозванцы обычно притворяются, что практикуют гадание по кристаллу, как в сказке — способ обмана, который Монкрифф очень остроумно высмеял в своем «Томе и Джерри». Ведьмы и колдуны не так распространены, как несколько лет назад среди нас. Распространение образования с помощью национальных и воскресных школ во многом способствует искоренению суеверий. Мало ведьм были более известны в Крейвене, чем Нэн из Килнсея, которая умерла несколько лет назад. Эта старая карга путешествовала с морской свинкой на груди, которая, как она утверждала, решала вопросы, и иногда открывала ведьминскую лавку в Бэгс-аллее, Скиптон: ее запас заклинаний был не очень велик, ибо состоял только из ее морской свинки и примерно половины колоды грязных карт.

Литтондейл, романтическая долина, которая является местом действия вышеупомянутой сказки, находится на окраине прихода Бернсал, где Уорфдейл разветвляется на две большие ветви, одна из которых сохраняет название Уорфдейл до истока реки; а другая, которая орошается Скирфейром (иногда называемым Литтон и Литтон-Бек), называется Литтондейл. Древнее название было Амердейл; и под этим обозначением Вордсворт упоминает его в своей «Белой лани»,

“The deep fork of Amerdale.”

Вся долина находится в приходе Арнклифф; так названном, согласно моему великому авторитету в делах Крейвена, доктору Уитакеру, от Єaꞃn, орел, и clyꝼꝼ, скала; т. е. скала орла; «поскольку она предоставляла много безопасных убежищ для этой птицы в своих грядах перпендикулярного известняка». Западная сторона долины простирается до Пеннигента; на склонах которой находится много древних мест погребения, называемых «Могилами гигантов», которые считаются датскими.

Прошлым летом я совершил поездку вверх по Литтондейлу, главным образом с целью осмотра Арнклиффской церкви, на почтенную башню которой я часто смотрел издалека. Увы! это единственная почтенная вещь в церкви, все остальное было перестроено в самом жалком и незначительном стиле — ни одного украшения внутри или снаружи: как истинно говорит доктор Уитакер, «она была перестроена со всем вниманием к экономии и всем пренебрежением как к современной элегантности, так и к древней форме, что характеризует религиозные здания наших дней». Это действительно, как отмечает тот же историк, «совершенный образец» «простого, продолговатого, плохо построенного здания, без нефов, хора, колонн, зубцов или контрфорсов; крыша и обшивка из сосны, покрытие из шифера; стены текут от сырости, и все это напоминает современный молитвенный дом, который в этом году может служить часовней, а в следующем — петушиным рингом». Замечания, которые Арнклиффская церковь побуждает доктора сделать, должны греметь в ушах каждого «украшателя» от Корнуолла до Берик-апон-Твид:—

«Разбуженный протестами своего церковного начальства, приход обнаруживает, что от долгого пренебрежения крыша их церкви наполовину сгнила, свинец полон трещин, скамьи падают, окна разбиты, переплеты разрушены, стены сырые и заплесневелые. Здесь хорошо, если следующим открытием не станет стоимость свинца. Неважно, придавало ли это покрытие церкви на протяжении веков вид достоинства и почтенной особенности. Это сэкономит приходской сбор; и синий шифер будет гармонировать очень мило с соседней хлопковой фабрикой! Работа по обновлению продолжается — каменный узор окон, которые долгое время проливали свой тусклый религиозный свет, смещен, а вместе с ним и все геральдические достижения древности, письменные памятники благотворителей, богатые оттенки и светящиеся драпировки святых и ангелов — но чтобы утешить наши глаза за потери, вводится шикарная светящаяся современная рама; и если она только заострена сверху, все хорошо; ибо все — все еще готика! [510] Далее осуждаются массивные дубовые скамьи, многие из которых способны к ремонту, многие из которых не нуждаются ни в чем: они заменяются узкими тонкими сосновыми скамьями, удивительно придуманными, чтобы стеснять высоких и ломаться под грузными. Затем рифленая деревянная работа крыши со всеми ее резными украшениями заштукатуривается. Она выглядела тусклой и питала паутину! Наконец, экраны и решетки, которые с периода, предшествующего Реформации, распространяли свои легкие и перфорированные поверхности от арки к арке, выпиливаются; и, в истинном духе современного равенства, один неразличимый пробел заменяется разделениями, которые все еще каноничны, и различиями, которые должны почитаться».

В Литтондейле находится знаменитая пещера Даукерботтом-Хоул: дорога к ней крутая и трудная для путешествия для того, кто не привык к холмистым странам; но турист получит обильную компенсацию за плохое состояние дороги великолепными видами, открывающимися со всех ее частей на Уэрнсайд и соседние холмы. Прошло несколько лет с тех пор, как я видел пещеру Даукерботтом; и на этом расстоянии времени я боюсь пытаться описать ее чудеса; но я помню, что вход крутой и довольно опасный; первая камера очень просторная и высокая, а крыша усеяна красивыми сталактитами, образованными капанием известняка; что затем пещера становится уже и ниже, настолько, что приходится наклоняться, и что в конце уши оглушаются водопадом, который сбрасывает себя в какую-то еще более низкую пещеру. Я помню также, что посетил ее в компании любезного диссидентского священника и что мы были очень развлечены шутками и рассказами нашего одноглазого проводника, мистера Проктора из Килнсея. Я только что наводил справки об этом достойном и эксцентричном старике и обнаружил, что он умер. Мне жаль это слышать; и если мой преподобный друг увидит эту статью, я не сомневаюсь, что он будет скорбеть вместе со мной, что бедный старый Проктор ушел. В течение многих лет он был проводником в пещеру Даукерботтом и на Уэрнсайд.

В Литтондейле есть гряда скал, называемая «Поездкой Теннанта», от одного из членов семьи Теннант, который проскакал по ней во время охоты. Опасный подвиг, поистине, но не такой дерзкий, как принято считать; ибо я понимаю, что гряда имеет семь ярдов в ширину и совершенно ровная. В долине есть прекрасные водопады. Я верю, что придет время, когда Литтондейл будет посещаться чаще, чем сейчас.

Т. К. М.

Декабрь, 1827 г.

[510] Часовня Рилстоун была «украшена» таким образом.

ХАГБУШ-ЛЕЙН

Из желания дать разрушителям коттеджа Корралла время на размышление и возмещение ущерба, причиненного старику и его жене, а также желая избежать всякого вида раздоров, эта тема до сих пор оставалась нетронутой.

28 ноября г-н С., как представитель уважаемого священника, чье сочувствие было вызвано публикациями в «Настольной книге», навестил меня, чтобы навести справки об этом деле, и я пригласил его сопровождать меня к лачуге Корралла. Мы доехали на дилижансе до «Старой матушки Ред Кэп» в Камден-Тауне и оттуда пошли по Нью-Роуд, ведущей в Холлоуэй, пока не добрались до места у западного угла Хагбуш-лейн, на левой стороне дороги. Мы проделали путь зря — лачуга исчезла с глинистого болота, на котором стояла. Вдоль унылой линии дороги и прилегающих лугов, ставших безрадостными из-за сменяющих друг друга заморозков и дождей, не было видно ни души; мы находились по меньшей мере в миле от любого места, где можно было бы с надеждой на успех расспросить о беглецах. Поскольку они могли укрыться в переулке в поисках лучшего убежища на зиму, мы, как могли, пробрались через топкий вход, и я вскоре узнал маленькую извилистую рощу — столь восхитительную и располагающую к прогулкам влюбленных в дни весеннего солнца. Сейчас ее вид был мрачным и неприветливым. Обнаженные деревья казались черными, словно плакальщики на похоронах лета, и роняли холодные капли нам на лица. Пробираясь по скользкой дороге, мы заметили движущиеся фигуры вдали в тусклой перспективе и вскоре подошли к мужчине и женщине, выглядевшим крайне несчастными; это была бедная пара, сжимавшаяся над небольшим тлеющим костром из веток и листьев. Они сказали нам, что Корралл с женой разобрали свою лачугу и переехали три недели назад, отправившись жить в какие-то новые постройки на Уайт-Кондуит-филдс. Жалкий вид наших собеседников в этом уединенном месте побудил нас расспросить их о них самих. Мужчина был лондонским рабочим, оставшимся без работы, и уже два дня они безуспешно искали ее в округе. Поскольку они были способны работать, церковные старосты отказывались им помогать, и они остались без крова и без еды. Они бродили и слонялись две ночи, не имея места для сна, и время от времени разводили костер, чтобы хоть немного согреться —