«Фундаментальные принципы цивилизаций Старого и Нового Света»

Этот факт особенно интересен, если сопоставить его с мексиканскими символами дерева. На диаграмме Фехервари (рис. 52) мы находим другой вид дерева и две тотемические фигуры, назначенные каждой стороне света, что указывает на то, что жители каждой из четырех провинций рассматривались как представители отдельного рода. Верхушка каждого дерева разветвляется на две ветви, и, за одним исключением, каждая из них несет три цветка или листа, что, по-видимому, означает деление племени на 2×3=6 частей.

Figure 52. Copy of p. 44, Féjérvary Codex.

Большинство символов дерева, однако, демонстрируют четверное деление, как на рис. 53, № 1, 4 и 7. В то же время невозможно не признать, что каждый пример графически передает организацию племени. Например, в № 2 и 8 мы находим, что каждая из четырех ветвей была снова подразделена, давая восемь подразделений вместо четырех. В № 3 у нас есть четверные ветви, пара загнутых назад шипов с бутонами и центральный бутон, идея дуальности повторяется в стволе дерева, одна половина которого над землей белая, в то время как другая под землей темная. Очевидный намек на Верх и Низ, и эта идея далее символизируется головой coatl — змея или близнеца. В этой фигуре есть намек на существование идеи, которую я находила выраженной в других случаях, а именно, что у основания дерева существовала мистическая линия разграничения, которая отделяла его рост вверх от роста вниз. Это было средоточием жизни дерева, которое посылало свой ствол и крону к небесам, а корни и корешки — к земле. Тот факт, что сок агавы или магея собирали из сердцевины растения, по-видимому, лежит в основе его принятия в качестве священного и церемониального «напитка жизни», который впоследствии тщательно готовился и подвергался брожению. Идея о том, что дерево заключает в себе мужской и женский элементы, также, по-видимому, была сильной и со временем, несомненно, привела бы к концепции сверхчеловеческих существ в человеческом облике, обитающих в деревьях. Более того, принятие каждым племенем определенного вида дерева, обычай, полностью доказанный, естественным образом привел бы к своего рода культу или почитанию деревьев, что среди непосвященных могло привести к форме поклонения самому дереву.

Figure 53.

[pg 189] Церемониальное подношение отдельных листьев тех же видов, что изображены на деревьях, как на рис. 53, № 6, доказывает, что в основе этих пиктограмм лежит гораздо больше смысла, чем предполагалось или признавалось до сих пор. Я не могу представить здесь весь материал, который я собрала по этому вопросу, он будет изложен в будущей монографии. Однако я обращу внимание на своеобразную обработку на рис. 53, № 1, ствола дерева, который увеличен и образует четырехчастную фигуру. В № 4 ствол расширяется до формы головы; в № 2 дерево растет из человеческой головы, и два молодых побега исходят из каждой стороны ствола, по-видимому, указывая на свежий рост в жизни племени. В № 5 у нас есть пример человеческой фигуры, лежащей у основания дерева, и пятый лист, растущий в центре верхушки дерева. Обращая внимание на очевидную заботу, проявленную при изображении равного количества ветвей, направленных вверх и вниз, я приведу здесь чрезвычайно интересное изображение дерева в Кодексе Борджиа. В этом случае ствол исходит из условно нарисованного сердца, изображенного в центре символа неба или небес. Поскольку слово «сердце» на науатле — yul-lotl, от глагола yuli — «жить, воскресать», отчетливо передается идея, что дерево было деревом жизни (yuli) и происходило из небесного центра жизни, Полярной звезды или Сердца Небес, туземного титула Верховного Существа.

В рукописи Теллериано-Ременсис изображено «древо Рая», так названное в тексте, и в других кодексах есть различные примеры деревьев, обвитых змеями, где очевидно, что это сочетание было сделано для того, чтобы фонетически выразить, что имелось в виду небесное дерево, поскольку слово kan — «змея» было использовано для выражения kaan — «небеса». Часто изображалось небесное дерево, расположенное на полюсе и несущее в одних случаях пять, а в других семь цветков, и его символизм очевиден. В моем комментарии к испано-мексиканской рукописи «Жизнь индейцев» «Боги», «Пять цветов» и «Семь цветов» будут рассмотрены подробно.

От Саагуна и Ольмоса мы узнаем, что мексиканцы использовали образ дерева метафорически для обозначения владыки, правителя, прародителя, первого предка. Родственники обозначаются как «происходящие из одного ствола». Ветвь буквально называется «рукой дерева» — kab-ché. Два вида деревьев, Puchutl и Aueuetl, метафорически означали «отца, мать, владыку, капитана или правителя, которые были или являются подобными дающим тень, укрывающим деревьям» (Ольмос).

Вышеупомянутые метафоры объясняют частую ассоциацию головы, символа вождя или владыки, с символами дерева. Примечательно, что на науатле название головы (quaitl) удивительно похоже на quauitl — «дерево», а также напоминает слово для обозначения змеи (coatl), факты, которые могли в некоторой степени направлять выбор и ассоциацию этих символов. Туземные метафоры, записанные Ольмосом, moquauhtia — «почтенный человек или владыка, имеющий вассалов или зависимых лиц», и atlapalli — буквально «лист» — «человек низшего класса», вводят нас еще глубже в значение туземного символизма и доказывают его древность, поскольку обозначение вождя как дерева, а вассала как листа было в ходу. Представление дерева, исходящего из сердца (yul-lotl), более того, находится в полном соответствии с туземным мышлением, поскольку вождь или владыка именовался «сердцем или жизнью города или населения».

Значение птицы, которая представлена сидящей на каждом из четырех деревьев на диаграмме Фехервари, также объясняется метафорами, записанными Ольмосом, который утверждает, что «сын или ребенок, или очень любимый владыка или вождь сравнивался с красивой и драгоценной птицей, такой как Кетцаль, Розовый колпица, Синяя птица и т. д.». Таким образом, птицы, венчающие племенные деревья на диаграмме, олицетворяют владык четырех провинций, и это подтверждается тем фактом, что каждая отдельная птица снова изображена в угловых петлях в сочетании с символами сторон света. Ассоциация символов владыки или вождя (голова) и драгоценной птицы с племенным деревом также объясняет частое изображение в туземных кодексах одной или двух змей, обвитых вокруг дерева, поскольку змея была в Мексике символом дуальных правителей или верховных жрецов Верхнего и Нижнего миров. Существует достаточно доказательств, которые будут представлены в полном объеме в моей монографии по этому вопросу, что вышеупомянутые метафорические образы были так же понятны майя и другим племенам, как и самим мексиканцам, ибо идентичные метафоры и образы были широко распространены. Следующие данные подтвердят это утверждение.

Туземный рисунок майя, скопированный Когольюдо в 1640 году из рукописи Чилан Балам, или Священной книги человека, которая повествует об истории майя, был недавно воспроизведен в «Букваре иероглифов майя» д-ра Дэниела Г. Бринтона, стр. 47. На нем изображена прямоугольная каменная плита, похожая на стол, в центре которой покоится круглая чаша — символ, как я показала, земли и центра. Из него растет раскидистое дерево.

Любопытным и неоспоримым фактом является то, что название стола на языке майя — mayac, и что словари содержат слова mayac-tun — «каменный стол» и mayac-ché — «деревянный», буквально «дерево-стол». Знакомство с туземными способами написания ребусов приводит к выводу, что этот рисунок дерева и стола, выражающий звуки mayac-ché, фактически означал дерево майя и поэтому фигурировал в книге, повествующей об их истории. Епископ Ланда записывает, что майя верили в прекрасное небесное дерево, напоминающее сейбу и называемое yax-ché, буквально «зеленое дерево», в тени которого они будут отдыхать в загробной жизни. Аббат Брассер де Бурбур предполагает, что это дерево было тем же самым, что и прекрасное тенистое дерево, которое растет на Юкатане и в Мексике и называется в последней стране tonacaz-quahuital — «дерево нашего пропитания», т. е. жизни.

Название майя для «древа жизни», ua-hom-ché, требует нашего внимания. Ценный старинный рукописный словарь языка майя, цитируемый д-ром Бринтоном, записывает, что слово uah означает «определенный вид жизни». Слово hom — это древний термин для искусственного возвышения, кургана или пирамиды, отсюда homul — пирамида, на которой был построен храм. В сочетании с ché — «дерево», слово, по-видимому, означает «возвышенное или высокое древо жизни», возможно, имелась в виду идея небесного дерева «на высоте». В связи с этим интересно пересмотреть рис. 20, IV, который представляет плоскую пирамиду, из которой растет четырехлепестковый цветок на стебле с двумя листьями, символизм которого очевиден.

Я склонна связать другое туземное название, переведенное в словарях как «крест» — zin-ché, со словами zihil — «рождаться, начинаться», zihnal — «изначальный, примитивный» и zian — «происхождение, поколение, предки», и интерпретировать его как «древо предковой или племенной жизни». С другой стороны, существует прилагательное zinil — «могучий, великий», и значение zin-ché может просто означать «могучее дерево». При рассмотрении «крестовой таблички» Паленке на следующих страницах будет сделана ссылка на идентификацию д-ром Бринтоном «креста» как дерева, и символизм дерева будет упомянут снова. Хотя я не могу представить здесь все данные, которые я собрала по этому вопросу, я думаю, что вышеизложенное доказывает, что перуанцы, мексиканцы и майя использовали четырехветвистое дерево как образ организации и роста своей общинной жизни и использовали его в пиктографии как средство записи изменений в организации и статистики увеличения или уменьшения населения. Слово майя для «одного поколения людей», uinay, буквально означающее «один рост», по-видимому, показывает, что каждое поколение в народе мыслилось как один рост листьев на дереве государства — сравнение, которое заслуживает внимания.

Остается рассмотреть еще один момент в отношении организации населения на четыре части, каждая из которых состояла из четырех малых частей и так далее; а именно, использование цвета как средства дифференциации.

В Перу каждый человек носил на голове витой шнур цвета своей стороны света, в то время как только Инка носил эти цвета вместе в ленте, опоясывающей его чело, как знак того, что в своем лице он объединял правление над четырьмя провинциями. Молина записывает цвета их как красный, желтый, белый и черный. В титулах Бакабов майя, или владык провинций, как они даны Ландой, слова для желтого, красного, белого и черного цветов оказываются включенными и идентичными расположению в Перу. В Мексике, с другой стороны, мы находим красный, желтый, зеленый и синий в качестве цветов Четырех Сторон света, белый и черный приписаны Верху и Низу. Все цвета вместе можно найти объединенными в символах Центра, и известно, что использование centzon-tilmatli и quachtli — «мантий четырехсот цветов» (разноцветных) — поставлялось в качестве дани в столицу для использования привилегированной кастой. Несколько похожее на мексиканское расположение существует в настоящее время у зуни. Согласно г-ну Кушингу, они приписывают желтый, синий, красный и белый цвета сторонам света, крапчатый и черный — Верху (зенит) и Низу (надир), а «все цвета — Среднему или Центру».

В Перу, Мексике и на Юкатане я находила разрозненные заметки, доказывающие, что люди обычно раскрашивали свои тела в соответствующие цвета. Мексиканские «владыки ночи» мазались черным. Отрывок у Саагуна (книга I, глава V) говорит об отбеливании «лица, рук, кистей и ног с помощью tiçatl» — мела, как будто это было привычкой «знатных женщин». В кодексах некоторые женщины, действительно, представлены с белыми лицами, в то время как лица большинства раскрашены в желтый цвет, и известно, что желтая охра использовалась в действительности. У меня готовится краткая иллюстрированная монография, показывающая различные способы раскраски лица, представленные в туземных пиктографических записях. В них часто встречаются люди, раскрашенные в красный цвет, и известно, что «красный человек» обязан своим названием обычаю использовать красный пигмент на своем теле.

Давайте теперь кратко рассмотрим некоторые результаты, которые неизбежно последовали за установлением двух расходящихся культов, ставших результатом первобытного признания дуальности и искусственной ассоциации пола с Небом и Землей, Днем и Ночью и т. д. На стр. 60-62 я привела свидетельства, показывающие, что в один из периодов прошлой истории ацтеков возникли серьезные разногласия между мужскими и женскими правителями, что привело к разделению племени и созданию двух отдельных центров управления.

Туземные языки дают сильные указания на то, что в обычной племенной жизни разделение полов должно было повсеместно соблюдаться с глубокой древности и что мужские и женские общины существовали в различных частях континента. Хорошо известно, что по сей день язык науатль, на котором говорят мужчины, отличается от того, на котором говорят женщины, и что та же дуальность языка преобладает среди других американских племен. Когда мужская и женская части туземных государств разделились и основали отдельные столицы, очевидно, что каждая из них еще больше развила отдельный язык и что установление двух различных культов усилило их различия и дало новый импульс их развитию. Как будет показано, хроники майя показывают, что на Юкатане ночной культ женского начала выродился в такие мерзости, что возмущенное население фактически подняло восстание, убило верховных жрецов и рассеяло их приверженцев.

Очевидно, именно из-за признания деградации, сопутствующей злоупотреблению опьяняющими напитками, которые играли такую роль в культе матери-земли, в Мексике во время Завоевания были введены такие строгие законы, ограничивающие и регулирующие употребление пульке. Он распределялся жрецами только на определенных праздниках. Эти и другие жесткие меры, очевидно продиктованные духом реформ, а также тесный союз обоих культов, по-видимому, эффективно поддерживали определенное равновесие. В то же время два разных моральных стандарта были таким образом неизбежно развиты приверженцами обоих культов и, естественно, глубоко повлияли на положение женщины. Опасности и пороки, сопутствующие культу земли, стали неразрывно ассоциироваться с женским полом, и приверженцы Неба естественным образом стали рассматривать женщину как источник искушения и деградации. В древней Мексике и Перу соблюдалось безбрачие жрецов солнца и определенного числа знатных женщин, «Дев Солнца»; таким образом, в то время как положение женщины понижалось в одной касте искусственным набором идей, оно повышалось в другой столь же фиктивной ассоциацией с Верхом, что, однако, привело к ее реальному возвышению ума и характера и, наконец, заставило признать ее индивидуальность. Освящение ее личности, которое заставило ее занять положение, вызывающее всеобщее почтение, освободило ее от тяжелого труда, но заставило ее быть под охраной и защитой. Она была таким образом обречена на еще большую изоляцию, основной целью которой было удаление ее от возможного контакта с членами низшей земной касты. Ибо, хотя церемониальный обычай даже требовал, чтобы мужские члены высшей касты общались в определенных символических обрядах с главными женщинами низшего порядка, для мужчины последней касты было преступлением и осквернением приближаться к женщине из знати. Они могли вступать в брак только в своей собственной касте или оставаться безбрачными и держались в стороне от всех разлагающих влияний, внутри защитных стен.

Размышление показывает, что такие условия неизбежно привели бы к формированию знати, идеалом которой было безбрачие, и чьи «Девы Солнца», в силу своего освящения, занимали самое высокое положение среди женщин «небесной касты». Те, кто вступал в брак, делали это в своей собственной касте, вели уединенную жизнь и всегда сохраняли положение превосходства над всеми женщинами «земной касты». Последние, с другой стороны, имели прерогативу быть представительницами своей касты, поскольку культ матери-земли требовал женского представительства, верховных жриц, а также женщин-вождей по их собственному праву. Мы знаем, что в древней Мексике в одно время была основана независимая гинекократия. Из некоторых туземных рукописей и памятников у нас есть положительные доказательства того, что ряд независимых женщин-вождей правили малыми общинами и представляли их официально, их ранг и знаки отличия были равны рангу вождей мужских общин. В то же время, с точки зрения «высшей касты», положение и моральный кодекс этих «служительниц земли» всегда рассматривались как низшие.

Другой фактор также оказал заметное и растущее влияние на относительное положение двух классов женщин. Принудительная изоляция знатных женщин, делавшая невозможными занятия или работу вне дома, сделала необходимым переложить их на членов низшей касты, которые постепенно составили класс домашних рабов, посвященных служению знати. В древней Мексике в качестве наказания за различные преступления, такие как убийство, кража и т. д., индивид, даже из высшего класса, был низведен до рабства в качестве наказания за свое преступление. Ряды рабов также пополнялись из военнопленных. С другой стороны, законы, регулирующие рабство, были справедливыми и мягкими, дети рабов рождались свободными, и различные способы обретения свободы предоставлялись тем, кто находился в рабстве в качестве искупления за преступление. Введение рабов, требующее, как это было, их классификации с низшим классом, теперь ассоциировало рабство с женским подразделением общины, и возникла идея, что женщины и низший класс существуют для блага мужского элемента государства и привилегированного меньшинства освященных женщин.

Если рабство и неволя стали рассматриваться, с одной стороны, как справедливое наказание за преступление, идея свободы сияла как стимул к хорошему поведению. Красноречивым доказательством высокой оценки, в которой личная свобода ценилась древними мексиканцами, служит слово науатль, записанное Ольмосом для «свободного человека» — xoxouhqui-yollotl, буквально «свежее или зеленое сердце». Это выражение представляет особый интерес, потому что оно объясняет странный погребальный обычай, который состоял в помещении куска нефрита, chal-chihuitl, или драгоценного зеленого камня, в рот знатного человека после смерти, говоря, что это было «его сердце». В случае низшего класса использовался камень малой ценности, называемый texaxoctli. В древней Мексике, следовательно, присутствие нефрита или любого зеленого камня в могиле доказывало, что тело принадлежало свободному члену высшей касты. Очевидно, что использование этой значимой эмблемы было подсказано словом науатль для «свободного человека» и представляло собой своего рода ребус, выражающий этот титул или ранг.

В Музее Пибоди есть несколько образцов нефритовых топоров, собранных д-ром Эрлом Флинтом в Никарагуа, которые были разрезаны на две или более частей. Профессор Патнэм имел удовлетворение обнаружить, что эти части из разных могил подходили друг к другу. Его вывод о том, что камень должен был быть редким и высоко ценимым, вероятно, по какому-то мотиву, связанному с туземным ритуалом, полностью подтверждается объяснением, предоставляемым существованием слова науатль. Очевидно, что для того, чтобы обеспечить умершего сородича знаком его ранга, живой вождь с радостью разделил бы свой собственный топор из нефрита, если бы по той или иной причине никакой другой зеленый камень не был доступен во время погребения.

Давайте теперь быстро перечислим несколько фактов, которые доказывают, что не только погребальные обычаи, но также социальная организация и численные деления были перенесены на север из южной колыбели древней американской цивилизации. Я сделаю только два утверждения, надеясь, что компетентные авторитеты по организации племен Северной Америки, и среди них мой уважаемый друг и коллега, мисс Элис К. Флетчер, предоставят ряд авторитетных отчетов по этим вопросам.

Ссылаясь на труды Горацио Хейла, чья сравнительно недавняя утрата будет долго глубоко ощущаться всеми исследователями истории и языков аборигенов, я цитирую следующие предложения из его интересной брошюры о «Четырех записях вампумов гуронов», опубликованной с примечаниями и дополнениями проф. Э. Б. Тайлора из Оксфорда в 1897 году.

«Выжившие члены гуронской нации, даже в ее нынешнем сломленном, рассеянном и полувымершем состоянии, все еще сохраняют память о своем древнем притязании на главенство над всеми племенами аборигенов Америки к северу от Мексики... Гуроны, или Вендат, как их следует правильно называть, принадлежали к важной группе или лингвистическому стволу, обычно известному по его главной ветви как ирокезская семья, которая включает, помимо гуронской и ирокезской наций, Аттивендаронков, Эри, Андасте, Тускарора и Чероки, все когда-то независимые и могущественные нации». (Я обращаю внимание на деталь, что этих наций было семь.) Галлатин в своем «Синопсисе индейских племен» отмечает примечательный факт, что в то время как «Пять наций», или собственно ирокезы, были обнаружены Шампленом по его прибытии в Канаду в состоянии смертельной войны со всеми алгонкинскими племенами в пределах их досягаемости, гуроны, другая ирокезская нация, были главой и главной опорой алгонкинской конфедерации. В «Падении Ошелаги» Горацио Хейл излагает причины, которые привели к разделению гуронов и ирокезов, которые ранее жили вместе в дружественном согласии. Последние, отступая на юг и будучи увеличены другими беженцами, стали «Пятью конфедеративными нациями».

«Королевство Ошелага», как называет его Картье, включало, помимо укрепленного города с таким названием, важный город Стадаконе (обычно известный среди его жителей как Канада, или «город») и восемь или девять других городов вдоль великой реки. Согласно их традиции, имя их лидера, Сут-став-ра-це, сохранялось по наследству в течение семи или восьмисот лет.

«К завершению долгой и смертельной войны между ирокезскими конфедератами и Канадой, а также гуронами, в их характере произошла примечательная перемена; перемена, которая напоминает ту, что, как полагают, развилась в характере спартанцев при институтах Ликурга, и подобную перемену, которая, как известно, проявилась в характере аравитян под влиянием магометанских заповедей. Великий реформатор восстал в лице вождя онондага, Гайаваты, который, будучи проникнут всепоглощающей идеей, вдохновил свой народ духом самопожертвования, который не останавливался ни перед какими препятствиями в решимости осуществить возвышенную цель своего учителя. Этой целью было установление всеобщего мира... Тиононтате, или Табачная нация, по-видимому, заключили союз с гуронской нацией...»

«Восемь кланов, или родов, составляли гуронский народ и были найдены в разных пропорциях во всех племенах. Эти кланы, называемые алгонкинами «тотемами», все носили имена определенных животных, с которыми индейцы считали себя мифологически связанными — медведь, волк, олень, дикобраз, змея, ястреб, большая черепаха и малая черепаха. Каждый клан был более многочисленным в одних городах, чем в других, так как было естественно, что близкие родственники должны держаться вместе.

«Пять ирокезских наций также имели восемь кланов... Ирокезская лига упоминается в их Книге обрядов как kanasta-tsi-koma, «великий каркас», и большие, изогнутые каркасные столбы их совета, точная первоначальная форма которых неизвестна, назывались kan-asta».

Изучение знаков, вплетенных в знаменитые пояса вампумов гуронов и ирокезов, раскрывает некоторые любопытные факты.

[pg 198] Один из этих договорных поясов, описанный Горацио Хейлом, увековечивает союз, сформированный между четырьмя нациями. Он демонстрирует четыре квадрата (рис. 54, а), «которые указывают в индейской иероглифической системе либо города, либо племена с их территорией». Этот способ представления нации представляет величайший интерес не только потому, что он совпадает с концепцией майя о «квадратной» земле, но и потому, что он также показывает, что в Северной Америке индейцы связывали племенную организацию с четырехугольной формой. Более того, более старый пояс, который, к сожалению, не полон, демонстрирует центральный овал (рис. 54, b) между птицей и четвероногим и три креста с кругом, соединяющим их ветви. Крест и круг, будучи туземным символом «целостного государства», как определенно доказано картой майя, оправдывает предположение, что этот символ на поясе вампума мог иметь значение «нации» и центрального правительства. Примечательно, что ирокезскую центральную столицу, Ho-che-laga, можно проанализировать на языке майя как означающую пять (ho), дерево (ché) или hoch (ваза — символ центра), в то время как терминал laga мог бы, возможно, быть формой lacan — «знамя», объект, так часто ассоциируемый с названиями городов в Мексике, где он дает звук pan и означает «на» или «над чем-то».

Figure 54.

Будет интересно и важно узнать, что означает «Ошелага» на ирокезском языке. Сходство между символами майя и ирокезов для нации и племенной территории и названий столиц могло бы даже быть упущено из виду и рассматриваться просто как совпадение, если бы ирокезское название конфедерации, kan-asta-tsik-o-ma, также не начиналось со слова kan, майяского слова для «четыре» и «змея». Та же частица встречается в ирокезском названии города — can-ada, слово, которое на языке майя описывало бы мегаполис, разделенный на четыре стороны света.

Естественно возникает вопрос, не был ли аффикс can, часто встречающийся в Мексике в сочетании с названиями местностей, майяского происхождения и не выражал ли он также центр четверного управления. Он встречается, например, в названии мегаполиса на науатле to-tec-ua can и в Teoti-hua can. Ученые, изучающие науатль, передавали его значение как «место».

Г-н Хейл говорит нам, что среди «Пяти наций» существует традиция, что конфедерация была первоначально разделена на «семь племен», каждое из которых состояло из 2×4=8 родов или кланов. Другой пояс вампума, который он изображает, демонстрирует сердце между 2×2=4 квадратами, символ, который был бы интерпретирован мексиканцем или майя, так же как гуроном или ирокезом, как означающий «четыре нации, одно сердце», последнее является таким же общим символом для союза правления или правительства или для вождя, как «голова».

В сочетании с другими свидетельствами кажется невозможным избежать вопроса, не разделяли ли в отдаленные времена ирокезы и гуроны тем или иным образом цивилизацию майя. Если так, то древние строители земляных сооружений долины Огайо, которые авторитетно рассматриваются профессором Патнэмом как имеющие южное происхождение и чье искусство демонстрирует сильное сходство с искусством майя, по-видимому, составляют недостающее звено между северо-восточными и юго-восточными племенами. Любопытно обнаружить, что терминал ché, который встречается в названии Quiché и который означает на языке майя «дерево» и, по расширению, «племя», сохранился в названиях племени Nat-ché-z, все еще населяющего долину Миссисипи. Он также присутствует в Coman-ché, Apa-che и т. д.

Следует надеяться, что в скором времени авторитеты, которые проводили специальные исследования вышеупомянутых племен, проведут тщательные сравнения их языков, социальной организации и символизма с таковыми у майя, в частности, поскольку кажется очевидным, что береговое сообщение вдоль Мексиканского залива, от Юкатана до устья реки Миссисипи, было не только легким, но и благоприятствовалось морскими течениями.

Интересно отметить, что если мы теперь перейдем на юго-запад Соединенных Штатов и изучим народ пуэбло, мы, по-видимому, найдем не только более отчетливо выраженные сходства между их обычаями и т. д. и таковыми мексиканцев, но также следы сходства с определенными символами майя.

В нескольких важных публикациях д-р Дж. Уолтер Фьюкс сделал ценное наблюдение, что существуют заметные «сходства между церемонией, практиковавшейся [во время Завоевания] в сердце Мексики, и той, что до сих пор сохраняется в Аризоне», и утверждает, что они «заставляют искать сходства в символизме, особенно в том, что касается мифологической Змеи у двух народов». Он продолжает следующим образом: «С умозрительной стороны кажется вероятным, что существует интимное сходство между некоторыми церемониалами, символизмом и мифологическими системами индейцев Тусаяна и таковыми более культурных народов Центральной Америки... Факты, записанные здесь, выглядят так, как если бы хопи практиковали церемониальную форму поклонения с сильными сходствами с науатль и майя... Я еще не видел достаточно доказательств, чтобы убедить меня, что хопи заимствовали свой культ и церемониалы у зуни или у любого другого отдельного народа. Он, вероятно, композитный. Я не уверен, что части его не были принесены с далекого юга, возможно, из Саладо и Хилы народом Bat-kin-ya-mûh — «водным народом», чья легендарная история довольно тверда в том, что они пришли с юга».

Д-р Фьюкс откровенно заявляет, что он «почти ничего не знает о символических характерах мексиканских божеств...» и цитирует мнение г-на Банделье, что «существуют следы или отголоски той же мифологической системы и символизма среди индейцев юго-запада Соединенных Штатов и аборигенов Центральной Америки».

Под руководством г-на Фрэнка Х. Кушинга давайте теперь войдем в жизнь и мысли современных зуни. После того как мы проследили определенные идеи в Мексике и Перу, их можно узнать снова, когда мы находим их в ценной работе г-на Кушинга, из которой я буду цитировать довольно подробно, отсылая читателя, однако, к оригиналу для более полного осознания существующих сходств.

Миф о сотворении мира зуни повествует о том, как свет Отца-Солнца и пена на море заставили Мать-Землю родить братьев-близнецов, Uanam Achi Piah-koa, «Возлюбленную Двойню, которая спустилась». Первый был Uanam Ehkona — возлюбленный Предшественник, второй Uanam Yaluna — возлюбленный Последователь; они были братьями-близнецами света, но старшим и младшим, правым и левым, подобно вопросу и ответу в решении и действии... Отец-Солнце дал им удары грома четырех сторон света, по два каждому... На своем облачном щите, подобно пауку в своей паутине, они спустились в подземный мир... (стр. 381).

Останавливаясь здесь на мгновение, мы отмечаем любопытный факт, что в имени близнецов зуни мы находим koa, напоминающее coatl науатль — «близнец» или «змея»; что имя одного брата Ehk-ona напоминает мексиканское ec-atl — «воздух, ветер или дыхание», и майяское ik — «воздух, ветер, дыхание, мужество, дух». Распределение двух сторон света каждому и образ паука, используемый для выражения их спуска с небес, имеют аналоги в преданиях науатль.

«Двойня»... направляла людей вверх, чтобы стать отцами шести видов людей (желтых или смуглых, серых, красных, белых, смешанных и черных)... Нация разделила себя на зимний, или народ Ара, и летний, или народ Ворона... «Возлюбленная Двойня собралась на совет для наименования и выбора групп людей и видов существ, пространств и вещей. Они определили, что существа и вещи лета и южного пространства относятся к южному народу, или детям производящей Матери-Земли; а существа и вещи зимы и северного пространства — к зимнему народу, или детям Принуждающего или Оживляющего Отца-Неба».

Невозможно сделать что-либо большее, чем отослать читателя к описанию мистером Кушингом происхождения тотемных кланов и видов существ, которое имеет такое сходство с перуанскими и, очевидно, возникло по той же практической причине — служить отличительными знаками для идентификации и классификации. «Сначала... было четыре группы жрецов-хранителей таинств: Шивана-кве — жречество народа жрецов; Са'ниа-я-кве — жречество Охоты; Ач-иахья-кве — народ великого Ножа; Неве-кве — хранители магических лекарств». Из этих четырех подразделений «были сформированы все общества, как то, что посередине, так и два для каждого из всех шести регионов, составляющие табуированную и священную 13». В другом отрывке приводится описание брака брата и сестры, в результате которого родилось двенадцать детей, первый из которых, Хламон, был одновременно мужчиной и женщиной — таким образом, 12 в действительности составляли 13.

Одной из самых интересных частей повествования зуньи является та, которая проясняет мотив, приведший к миграции народов в древней Америке. Нам рассказывают, как поколения предков зуньи странствовали в поисках устойчивого центра земли, на котором они хотели основать свой священный город. Племя разделилось; зимний клан отправился на северо-восток, а летний клан — на юго-запад, произошло воссоединение народа, и был созван совет для определения истинного Центра... Согласно мифу, Отец-Солнце попросил водомерку определить Центр. Это мифическое чудовище приподнялось, вытянулось, а затем опустилось, воскликнув: «Там, где покоятся мое сердце и пупок, отметьте место, а затем постройте город посредине, ибо там будет средина Матери-Земли, даже пупок... И когда он опустился, присев, его живот покоился над равниной и долиной зуньи, и когда он втянул свои пальцеобразные ноги, о чудо! там были тропы, ведущие наружу и внутрь, подобно спицам паутины, в место, которое он покрыл, и из него».

Делая паузу, чтобы отметить, что рис. 28, воспроизведенный из мексиканских кодексов, показывает любопытные топографические рисунки, напоминающие паутину, я не буду пересказывать многие разочарования странников, которые, очевидно, были изгнаны из нескольких мест поселения землетрясениями, но сошлюсь на обычай зуньи «ежегодно проверять устойчивость Центра в середине времени... когда солнце достигало середины между зимой и летом... раковина возлагалась у священного огня севера... Когда во время торжественного песнопения не следовало дрожания земли, жрецы разжигали новый огонь и... жили счастливо, чувствуя уверенность, что их священные предметы покоятся в устойчивом центре мира».

В начале этой статьи я упомянул о мощном влиянии, которое осознание неподвижности Полярной звезды естественно должно было оказать на разум первобытного человека, и я не могу привести более яркой иллюстрации этого и моего взгляда на то, что идея центрального управления и организации была подсказана Полярной звездой, чем этот рассказ о серьезном и продолжительном поиске этими древними людьми устойчивого центра земли, на котором можно было бы основать постоянный центр земного правления или план небесного правительства. В то же время мне кажется, что стремление к стабильному и постоянному месту жительства естественно должно было быть наиболее сильным среди людей, которые пережили ужасные землетрясения и были изгнаны из своих первоначальных жилищ из-за их неоднократного разрушения. Нет необходимости упоминать общеизвестный факт, что, хотя землетрясения преобладают по всей Северной и Центральной Америке, наиболее впечатляющие следы катастроф такого рода связаны с гигантскими вулканами Центральной Мексики и Гватемалы.

С сочувственным пониманием бедствий, которые, по-видимому, гнали кочующие племена из одного региона в другой и наполняли их страстным стремлением к центру покоя, давайте теперь узнаем от мистера Кушинга, как они планировали свой мегаполис и организовывались, когда нашли долгожданную цель в долине зуньи и, «поселившись там, построили семь великих городов».

«Все их подплемена и меньшие племена были отчетливо связаны с центральным племенем и городом и управлялись из них через жрецов-вождей, представителей каждого из них, заседающих под верховным советом или септархией «Мастеров-жрецов дома» в самом центральном городе, подобно тому, как подразделения и города великого владычества инков в Южной Америке были представлены в Куско, центральном городе и власти их всех, и управлялись из него».

«Зуньи разделен, не всегда ясно для глаза, но очень ясно в представлении самих людей, на семь частей, соответствующих, возможно, не топографическому расположению, а схеме их подразделений миров или мировых четвертей этого мира. Таким образом, одно подразделение города считается связанным с севером и сосредоточенным в своей киве или эстуфе, которая может находиться или не находиться в его центре; другое подразделение представляет запад, другое — юг, другое — восток; еще одно — верхний мир и другое — нижний мир; в то время как последнее подразделение представляет середину или мать и синтетическое сочетание всего в мире».

«Ссылаясь на раннюю испанскую историю пуэбло, можно увидеть, что во время открытия ашиви или зуньи жили в семи довольно широко разнесенных городах — знаменитых семи городах Сиболы, и что это теоретическое подразделение единственного из оставшихся ныне городов является в некотором роде пережитком первоначального подразделения племен на семь, на столько же городов. Очевидно, что в обоих случаях, однако, организация была и остается, если мы можем так выразиться, мифической организацией; отсюда мое использование термина мифо-социологическая организация племени. Во всяком случае, это ключ к их социологии, а также к их мифическому представлению о пространстве и вселенной».

«...Было девятнадцать кланов, сгруппированных по трое, чтобы соответствовать мифическому подразделению. Три на север, запад, юг, восток, Верхний, Нижний. Единый клан Ара (Macaw) является срединным или средним, а также всесодержащим и материнским кланом всего племени, ибо в нем, как полагают, сохраняется «семя жречества домов»».

«Наконец, как производное от всех кланов и как представитель всех кланов, а через племенную септархию — всех регионов и подразделений срединного, и, наконец, как представитель всех вышеупомянутых культовых обществ, выступает Кака или А'кака-кве, или народ, или организация Мифической танцевальной драмы».

«Можно увидеть в этих мифо-социологических организациях, что они представляют собой систему внутри системы, и что она содержит системы внутри систем, все основанные на классификации в соответствии с шестикратным делением вещей и, в свою очередь, шестикратным делением каждого из этих делений вещей... Племенное подразделение, состоящее из кланов севера, имеет церемониальный приоритет, занимая положение старшего брата или старейшего предка. Запад — младший брат по отношению к нему, юг — по отношению к западу, восток — по отношению к югу и т. д.... в то время как средина считается представительным существом, сердцем и именем всех братьев регионов, первым и последним, а также старшим и младшим».

«До такой степени, действительно, доходит эта тенденция классифицировать в соответствии с числом шести регионов с их седьмым синтезом их всех (последний иногда очевиден, иногда отсутствует), что не только подразделения обществ также снова подразделяются в соответствии с этим расположением, но и каждый клан подразделяется как в соответствии с шестикратным расположением, так и в соответствии с дочерними отношениями шести частей своего тотема...»

«В каждом клане можно найти набор имен, называемых именами детства. Эти имена скорее являются титулами, чем прозвищами. Они определяются социологическими прорицательными способами и даруются в детстве как «истинные имена» или титулы детей, которым они даны. Но совокупность имен, относящихся к любому одному тотему, например, к одному из тотемов-зверей, будет не именем самого тотема-зверя, а именами как тотемов, так и их различных состояний, и различных частей тотема, или его функций, или его атрибутов, фактических или мифических».

[pg 205]

«Теперь эти части или функции, или атрибуты частей или функций, также подразделяются шестикратным образом, так что имя, относящееся к одному члену тотема, например, как правая нога или рука животного, соответствовало бы северу и было бы первым по чести в клане (не принадлежащем к северной группе); затем имя, относящееся к другому члену, скажем, левой ноге и ее силам и т. д., относилось бы к западу и было бы вторым по чести... правая ступня, относящаяся к югу, была бы третьей по чести... хвост — к нижним регионам и был бы шестым по чести; в то время как сердце, пупок и центр существа были бы первыми, а также последними по чести... При обращении друг к другу всегда используется словесный символ для старшего или младшего».

«При такой системе расположения, как все это, можно увидеть, с таким удобным устройством для символизации расположения (не только в соответствии с числом регионов и их подразделений в их относительной последовательности и последовательности их элементов и сезонов, но также и в цветах, приписываемых им) и, наконец, с таким расположением имен, соответствующим образом классифицированных, и терминов родства, значимых для ранга, а не для кровной связи, ошибка в порядке церемонии, процессии или совета просто невозможна, и можно сказать, что люди, использующие эти устройства, написали и пишут свои статуты и законы во всех своих повседневных отношениях и высказываниях».

Если это драгоценное изложение социальной организации зуньи учит нас большему о методе и системе коренных народов, чем все труды испанских хронистов вместе взятые, есть один важный момент, который, как ни странно, не затронут, а именно — регулирование времени. Вся информация, касающаяся астрономии коренных народов, подразделения годов, периодов праздников и названий дней, по-видимому, была скрыта от мистера Кушинга жречеством зуньи, если мы предположим, что они обладают календарем.

В Мексике, как я уже изложила, календарная система связана со схемой социальной организации, и разделить их невозможно. Я не могу не думать, что то же самое должно быть и у зуньи, но что, как и в древней Мексике, только жречество было знакомо с существованием систематического календаря и хранило его в глубокой тайне от множества, хотя вся общинная жизнь и деятельность людей направлялись соответственно их правителями, которые устроили подходящее время для всех вещей, в надлежащие сезоны.

Получив через мистера Кушинга бесценный материал для создания составного образа древней американской цивилизации, давайте теперь перейдем к Юкатану, помня о местном образе мышления и главной страсти к систематизации.

Тщательное прочтение трудов Когольюдо и Ланды дает такие интересные проблески в прошлую историю жителей полуострова Юкатан, что они заслуживают представления в отдельной публикации. Достаточно пока сослаться более полно на несколько ведущих фактов, которые, как будет обнаружено, иллюстрируют развитие древней цивилизации на предыдущих страницах.

Уже цитируемое мнение коренных жителей заключалось в том, что великий вождь или лорд по имени Кукулькан правил в Чичен-Ице, Юкатан, в то время как она была занята племенем ица, которое было изгнано оттуда около 270 г. н. э. тутуль-шиу, которые назывались «святыми людьми». Их имя оправдывает вывод Брассера де Бурбура о том, что завоеватели могли быть племенем науатль, чье имя было именем высоко ценимой синей птицы, Шиу-тототль.

В то же время тот факт, что слово майя для верховного лорда и Мастера (также применяемое к божеству) — Циу-мил, по-видимому, указывает на то, что может существовать более глубокое происхождение и что Шиу-тототль мог быть лишь ребусом, использованным мексиканцами для передачи звучания титула майя, возможно, «Кукуль-Циу», если вышеупомянутый титул «святые люди» рассматривать как перевод Тутуль-шиу.

«У Кукулькана не было ни жены, ни детей, и его почитали на Юкатане как бога, потому что он был великим республиканцем, что было показано порядком, который он установил на Юкатане после смерти местных правителей. Он отправился в Мексику, откуда вернулся. Там его назвали Кетцалькоатлем, и мексиканцы почитали его как одного из своих богов». Когда он заключил договор с местными вождями, населявшими страну, они согласились присоединиться к нему в основании и заселении города, который был назван Майяпан, но был также известен туземцам как Ичпа, что означает «внутри кругов». «Они действительно приступили к строительству кругового обнесенного стеной ограждения только с двумя входами. В его центре был воздвигнут главный храм, и он был круглым, с четырьмя дверями, выходящими на стороны света, подобно тому, который был построен Кукульканом в Чичен-Ице. Обнесенный стеной круг также содержал другие священные здания и дома, предназначенные для проживания только лордов, которые разделили всю землю между собой. Города были назначены каждому в соответствии с древностью его рода и личными заслугами. Кукулькан жил в этом городе несколько лет с этими лордами и, оставив их в дружбе и мире, вернулся в Мексику тем же путем, что и во время своего визита, задержавшись по пути, чтобы построить квадриформный храм на острове у побережья».

Я не знаю более поучительного описания истории аборигенов, чем эта простая местная запись, сохраненная Ландой, которая так ясно раскрывает, среди прочих деталей, что мексиканский культурный герой был реальной личностью, верховным жрецом майя, который был правителем в Чичен-Ице. В этой связи интересно сопоставить другую главу труда Ланды, в которой он сообщает то, что рассказывали ему старейшие индейцы о Чичен-Ице, из которой я привожу следующий несколько сокращенный перевод: Три брата пришли туда в старые времена с запада и, собрав вместе большое количество людей, правили ими несколько лет с большой справедливостью и миром. Они воздавали великие почести своему богу и построили много прекрасных зданий... Они жили без жен в чистоте и добродетели, и пока они делали это, их уважали и слушались все. С течением времени один из них, возможно, умер, но индейцы говорят, что он ушел из страны. Какова бы ни была причина его отсутствия, оставшиеся правители немедленно начали проявлять предвзятость и вводить такие распутные и отвратительные обычаи, что в конце концов были прокляты народом, который восстал и убил их, а затем расформировался и покинул столицу, «хотя она была прекраснейшей и была окружена плодородными провинциями».

Главным зданием в Чичен-Ице был храм-пирамида, который имел четыре лестницы, обращенные к сторонам света. Он содержал круглый храм, который был назван в честь строителя Кукулькана и имел четыре дверных проема, выходящих на четыре четверти неба.

Если я снова остановилась на Кукулькане = Кетцалькоатле, то это потому, что между писателями, которые интерпретируют записи о нем как миф о солнце или звезде, и теми, кто отождествляет его с абстрактным божеством, чье имя он носил только как титул, или со святым Фомой, или мифическим норманном, древняя Америка лишается своей самой замечательной исторической личности.

Сопоставленные с традиционными записями майя, мексиканские отчеты согласуются и предоставляют недостающие доказательства. В то время как майя заявляют, что их правитель и законодатель отправился в Мексику, и даже записывают его мексиканское имя, Монтесума сообщает Кортесу, что «его предки были приведены в Мексику правителем Кетцалькоатлем, чьими вассалами они были и который, основав их в колонии, вернулся на свою родину. Позже он вернулся и хотел, чтобы они ушли с ним, но они предпочли остаться, женившись на женщинах страны, вырастив семьи и построив города. И они не хотели снова назначать его своим лордом, поэтому он снова ушел на восток, откуда пришел». Почти доказано, что Кукулькан был одним из трех правителей, пришедших на Юкатан с востока. Мексиканская традиция о том, что он был изгнан своими врагами, последователями Тескатлипоки, лорда Низа, по-видимому, подтверждается записью майя о том, что после того, как его сдерживающее присутствие было устранено, они совершили такие эксцессы, что возмущенное население восстало и убило своих двух правителей в Чичен-Ице. Постоянные усилия Кетцалькоатля собрать разрозненные племена, мирно организовать их под центральным правительством, основать столицы и воздвигнуть в центре их квадриформные пирамиды и круглые храмы доказывают, насколько полностью он был одержим идеей распространения хорошо известной схемы цивилизации. Само его имя на языке майя означало «божественная Четверка», и это более глубокое значение было скрыто под образом «пернатого змея», использованного в качестве ребуса для выражения титула верховного Существа и верховного жреца, его земного представителя.

[pg 209] Мексиканские записи гласят, что белые одежды культурного героя были покрыты красными крестами и что он устанавливал кресты-эмблемы. Доказательство того, насколько полностью этот строитель и основатель городов воплотил идею Четырех Четвертей в храмах, которые он воздвиг в Мексике, сохранено записью о том, что для молитвы, покаяния и поста он подготовил четыре комнаты, которые занимал по очереди. Они были соответственно украшены синим, зеленым, красным и желтым цветами с помощью драгоценных камней, изделий из перьев и золота. Поскольку это были цвета, назначенные Четырем Четвертям, их символика и значение очевидны, и можно сделать вывод, что тот же метод украшения сторон зданий или дверных проемов этими четырьмя цветами мог быть осуществлен в квадратных священных зданиях, ориентированных по сторонам света.

Любопытно обнаружить идею четверичности в титуле Холкан, данном некоторым военным вождям. Это имя означает буквально «голова четырех», но может быть выражено ребусом «змеиная голова», который, очевидно, использовался в пиктографии для выражения титула и ранга. Существование титула «Четырехголовый» или «голова четырех» очевидно относится к правлению Четырьмя Четвертями, объединенными в одном лице; и в этой связи тиауанакская свастика (рис. 48), заканчивающаяся четырьмя головами пум, по-видимому, приобретает значение как выразительный символ центрального правителя. Записанный обычай покрывать тело мексиканского правителя одеянием «четырех главных богов» доказывает распространенность аналогичной символики.

Из следующих данных мы получаем интересный взгляд на события, которые происходили в прежние времена на полуострове Юкатан. Возобновляя рассказ Ланды, мы видим, что после того, как Кукулькан отправился в Мексику, лорды Майяпана решили передать верховное правление Кокомам, так как это был самый древний и богатый род, а его вождь отличался храбростью. Затем они решили, что внутренний круг должен содержать только храмы и дома для лордов и верховного жреца. В связи с этим уместно вставить здесь, как Ланда заявляет в другом отрывке, что «в Майяпане было двенадцать жрецов или лордов», что вместе с верховным жрецом составляло священную 13. «За стеной они построили дома, где каждый лорд держал несколько слуг и куда его народ или вассалы могли обращаться, когда приходили по делам в город. У каждого из этих домов был свой управляющий, называемый Калуак, который носил посох власти и вел учет городов и их местных правителей. Калуак всегда приходил в дом своего лорда, видел, что ему требуется, и получал от вассалов все необходимое в виде провизии, одежды и т. д.» (op. cit., стр. 34-44).

Хроника продолжает рассказывать, как лорды внутреннего круга посвящали свое время делам управления, регулированию календаря и изучению письма, медицины и наук.

Кажется значимым, что по всей Центральной Америке два разрушенных города примерно одинакового размера обычно находятся в сравнительно близком соседстве друг с другом и, по-видимому, принадлежат к одной культуре. Так, у нас есть Киригуа в долине реки Мотагуа и Копан, его город-побратим, расположенный на расстоянии около двадцати пяти миль, но почти на 1800 футов выше него, в лесистых холмах. Между Паленке и Менче (Лорильярд-Сити) около пятидесяти миль, в то время как Тикаль и Ишкун находятся на расстоянии сорока миль друг от друга. На Юкатане, как мы узнали из «Relacion» епископа Ланды, были Майяпан и Зилан, и поскольку последнее название также означало «вышивка», похоже, что это был известный центр женского промысла.

Затем, по прошествии лет, «большое количество племен со своими лордами пришло на Юкатан с юга». Епископ Ланда предполагает, что, хотя его информаторы не знали этого наверняка, «эти племена должны были прийти из Чьяпаса, многие слова и спряжение некоторых глаголов были такими же на Юкатане, как и в Чьяпасе, где существовали великие признаки, показывающие, что древние столицы были опустошены и заброшены», возможно, из-за землетрясений, голода, болезней или войн. Предполагается, что почтенный епископ намекал в этом предложении на руины Паленке в Чьяпасе.

Хотя Когольюдо или Лисана не упоминают об этом, принято считать, что вновь прибывшими были Тутуль-шиу. Согласно древней хронике майя, «в дату, соответствующую 401 г. н. э., четыре Тутуль-шиу бежали из дома Ноноуаль, к западу от Зуивы, и пришли из земли Тулапан. Четыре эры прошли, прежде чем они достигли полуострова Юкатан, названного Чак-ноуи-тан, под предводительством своего вождя Холон-Чан-Тепеу», имя, которое одинаково понятно на языках майя, тзендаль и науатль и означает Голова-Змей и «лорд горы», согласно Брассеру де Бурбуру, который заявляет, что последнее было суверенным титулом среди киче.

Ланда рассказывает, что после странствий по Юкатану в течение сорока лет (возможно, в поисках устойчивого центра) эти племена поселились недалеко от Майяпана, подчинились его законам и жили в мирной дружбе с Кокомами. Вновь прибывшие принесли с собой атлатль или копьеметатель, который подробно описан, но, очевидно, рассматривается как охотничье оружие. Хроника продолжает рассказывать, что правитель Кокомов, став честолюбивым в отношении богатств, заключил договор с мексиканскими воинами, которые были размещены в Табаско и Шикаланго мексиканским правителем, и убедил их прийти в Майяпан и помочь ему в угнетении местных лордов. Последние и Тутуль-шиу восстали против этого действия и, наблюдая за мексиканцами и став экспертами в искусстве использования их лука и стрел, копья, топора, щита и других защитных доспехов, «перестали восхищаться и бояться мексиканцев и начали пренебрегать ими, и в этом состоянии они оставались несколько лет».

Прошло несколько лет, и другой вождь Кокомов сформировал новый союз с народом Табаско. Больше мексиканских воинов пришло в Майяпан и поддержало его в тирании и превращении в рабов низшего класса. Затем лорды Тутуль-шиу собрались и решили убить правителя Кокомов. Сделав это, они также убили всех его сыновей, за исключением одного, который отсутствовал; сожгли их дома и захватили их плантации какао и других фруктов, говоря, что это компенсирует то, что было украдено у них. Разногласия, которые впоследствии возникли между народом Кокоме и Шиу, привели к окончательному разрушению и оставлению Майяпана после оккупации более пятисот лет, оба племени вернулись в свои страны.

«Лорды, которые разрушили Майяпан (около 120 лет до Завоевания), унесли с собой свои книги по науке... Сын лорда Кокомов, который, отсутствуя, избежал смерти, вернулся, собрал своих родственников и вассалов и основал столицу... Многие города были построены ими в холмах, и многие семьи произошли от этих Кокомов. Эти лорды Майяпана не мстили мексиканским воинам, а великодушно освободили их от вины, потому что они были чужеземцами и были убеждены прийти в страну ее прежним правителем. Они позволили им оставаться в стране без преследований и основать город при условии, что они будут держаться особняком и вступать в брак только внутри своего племени. Эти мексиканцы решили поселиться на Юкатане и заселили провинцию Кан-уль, которая была им назначена, и они продолжали жить там до второго вторжения испанцев».