«Немецкая классика XIX и XX веков. Том 10: Бисмарк, Мольтке, Лассаль»

Тем временем, между 9 и 10 часами, наведение справок в городе и особенно разведка со стороны офицеров генерального штаба выявили тот факт, что замок Бельвю возле Френуа подходит для размещения Императора и еще не занят ранеными. Я доложил об этом его Величеству, обозначив Френуа как место, которое я предложил бы Вашему Величеству для встречи, и поэтому предоставил Императору решать, отправится ли его Величество туда немедленно, так как более длительное пребывание в маленьком рабочем домике было бы неудобным, а Императору, возможно, нужен отдых. Его Величество охотно согласился, и я сопровождал Императора, перед которым следовал почетный эскорт из кирасирского полка Вашего Величества, в замок Бельвю, куда тем временем прибыла из Седана остальная свита Императора и его кареты, приход которых, по-видимому, считался сомнительным. Генерал Вимпфен также прибыл, и с ним, в ожидании возвращения генерала фон Мольтке, обсуждение переговоров о капитуляции, которые были прерваны вчера, было возобновлено генералом фон Подбельским в присутствии подполковника фон Верди и начальника штаба генерала фон Вимпфена, причем эти два офицера действовали как секретари. Я принимал участие только в начале оного, изложив политическую и судебную ситуацию в соответствии с информацией, предоставленной мне самим Императором, так как затем мне было доложено майором графом фон Ностицем, по указанию генерала фон Мольтке, что Ваше Величество желает видеть Императора только после того, как капитуляция армии будет завершена — по получении какового объявления надежда, лелеемая противоположной стороной, на обеспечение иных условий, чем те, что были решены, была оставлена. Затем я поскакал в направлении Шери с намерением доложить ситуацию Вашему Величеству, встретил по пути генерала фон Мольтке, который вез текст капитуляции, одобренный Вашим Величеством, и этот текст, когда мы прибыли с ним во Френуа, был принят и подписан без возражений. Поведение генерала фон Вимпфена, как и других французских генералов, в течение предыдущей ночи было очень достойным, и этот храбрый офицер не мог удержаться от того, чтобы выразить мне, как глубоко он огорчен тем, что был призван, через сорок восемь часов после своего прибытия из Африки и через полдня после того, как принял командование, поставить свое имя под капитуляцией, столь роковой для французского оружия, что, однако, недостаток продовольствия и боеприпасов и абсолютная невозможность какой-либо дальнейшей обороны наложили на него как на генерала обязанность подавить свои личные чувства, так как дальнейшее кровопролитие никак не могло изменить ситуацию. Разрешение офицерам быть освобожденными под честное слово было встречено с большой благодарностью как выражение намерения Вашего Величества не задевать чувства армии, которая храбро сражалась, сверх того, что требовалось необходимостью наших политических интересов. Генерал фон Вимпфен также впоследствии выразил это чувство в письме, в котором он благодарит генерала фон Мольтке за внимание, проявленное им при ведении переговоров.

ф. БИСМАРК.

* * * * *

ИМПЕРАТОР ВИЛЬГЕЛЬМ I — БИСМАРКУ Берлин, 21 марта 71 г.

С сегодняшним открытием первого немецкого рейхстага после восстановления Германской империи начинается его первая публичная деятельность. История и судьба Пруссии долгое время указывали на событие, которое теперь свершилось тем, что она призвана во главе вновь основанной Империи. Пруссия обязана этим в меньшей степени размерам своей территории и своей мощи, хотя и то и другое в равной степени увеличилось, чем своему интеллектуальному развитию и организации своей армии. Блестящее положение, которое теперь занимает моя страна, было достигнуто благодаря неожиданно быстрой последовательности великих событий в течение последних шести лет. Работа, к которой я призвал вас десять лет назад, приходится на это время. Как вы оправдали доверие, с которым я тогда призвал вас, открыто миру. Именно вашим советам, вашей осмотрительности, вашей неутомимой деятельности Пруссия и Германия обязаны всемирно-историческому событию, которое воплощено в моей столице сегодня.

Хотя награда за такие дела ощущается внутри вас, я тем не менее побуждаем и обязан выразить вам публично и постоянно благодарность Отечества и мою. Я возвожу вас поэтому в ранг прусского князя (Fürst), который должен наследоваться всегда старшим членом мужского пола вашей семьи.

Пусть вы увидите в этом отличии бессмертную благодарность Вашего Императора и Короля

ВИЛЬГЕЛЬМ. * * * * *

ИМПЕРАТОР ВИЛЬГЕЛЬМ I — БИСМАРКУ Кобленц, 26 июля 72 г.

Вы отпразднуете 28-го числа восхитительный семейный праздник [24], который Всемогущий в Своем милосердии даровал вам. Я, следовательно, не могу и не должен оставаться в стороне со своим сочувствием по этому случаю, поэтому примите вы и Принцесса, ваша жена, мои самые сердечные и теплые поздравления по этому великому случаю. То, что вы оба всегда отдавали первое место среди благословений, ниспосланных вам Провидением, семейному счастью, — это то, за что ваши молитвы благодарения должны возноситься к небу. Наши и мои молитвы благодарения, однако, идут дальше, так как они включают благодарность Богу за то, что Он поставил вас рядом со мной в решающий момент и тем самым открыл карьеру для моего Правительства, далеко превосходящую мысли и понимание. Вы также вознесете свои чувства благодарности за то, что Бог милостиво позволил вам совершить столь великие дела. Как во время, так и после всех ваших трудов вы всегда находили утешение и мир в своем доме, и это дает вам силы в вашем трудном призвании. Сохранить и укрепить вас для этого — моя постоянная забота, и я рад узнать из вашего письма через графа Лендорфа, а также от него самого, что вы теперь будете больше думать о себе, чем о документах.

В память о вашей серебряной свадьбе вам будет вручена ваза, которая представляет благодарную Боруссию и которая, сколь бы хрупким ни был материал, из которого она состоит, должна однажды выразить даже в каждом фрагменте то, чем Пруссия обязана вам в своем возвышении до той высоты, на которой она теперь стоит.

Ваш истинно преданный благодарный Король

ВИЛЬГЕЛЬМ. * * * * *

БИСМАРК — ИМПЕРАТОРУ ВИЛЬГЕЛЬМУ I. Варцин, 1 августа 72 г.

Ваше Величество доставило огромную радость моей жене и мне, милостиво проявив сочувствие к нашему семейному празднику, и, мы надеемся, милостиво примете наши почтительные благодарности.

Ваше Величество справедливо подчеркивает счастье в доме как одно из главных благословений, за которые я должен благодарить Бога, но часть счастья в моем доме, как для моей жены, так и для меня самого, исходит от сознания удовлетворения Вашего Величества, и чрезвычайно милостивые и добрые слова признательности, которые содержит письмо Вашего Величества, более полезны для пораженных нервов, чем всякая медицинская помощь. Оглядываясь на свою жизнь, я имею столь неисчерпаемую причину благодарить Бога за Его незаслуженную милость, что часто боюсь, что не все будет так хорошо со мной до самого конца. Я признаю это как особо счастливое провидение, что Бог призвал меня на земле на службу господину, которому я служу радостно и с любовью, так как врожденная верность подданного никогда не должна опасаться под руководством Вашего Величества вступать в конфликт с теплым чувством к чести и благополучию Отечества. Пусть Бог далее даст мне силы исполнять волю так служить Вашему Величеству, чтобы я получил суверенное удовлетворение, о котором передо мной сегодня лежит столь милостивое свидетельство в форме собственноручного письма от 26-го числа. Ваза, которая прибыла вовремя, является поистине монументальным выражением Королевской милости и в то же время столь существенным, что я могу надеяться, что не «фрагменты», а целое будет свидетельством для моих потомков о милостивом сочувствии, проявленном Вашим Величеством по случаю нашей серебряной свадьбы.

Офицеры пятьдесят четвертого полка проявили добрый дух товарищества, прислав свой оркестр из Кольберга. В остальном, как это обычно бывает в деревне, мы ограничились нашим семейным кругом; только Мотли, бывший американский посол в Лондоне, друг моей ранней юности, оказался здесь с визитом. Помимо ее Величества Королевы, его Величества Короля Баварии и их Королевских Высочеств принца Карла и Фридриха Карла, и его Императорского Высочества Кронпринца, меня почтили телеграфными поздравлениями.

Здоровье мое медленно улучшается; правда, я не делал никакой работы вообще; но надеюсь быть в состоянии доложить о себе на службе к моменту Императорских визитов.

ф. БИСМАРК.

* * * * *

ИМПЕРАТОР ВИЛЬГЕЛЬМ I — БИСМАРКУ Берлин, 18 декабря 81 г.

Я должен рассказать вам об экстраординарном сне, который мне приснился прошлой ночью, который был так ясен, как я сейчас его рассказываю.

Рейхстаг собрался впервые после нынешнего перерыва. При входе графа Эйленбурга дискуссия внезапно прекратилась; после долгого интервала Президент призвал последнего оратора продолжить дебаты. Тишина! Президент после этого объявил заседание закрытым. Это было сигналом для большого шума и гама. Никакой орден, настаивали, не должен быть пожалован ни одному члену во время сессии рейхстага; Монарх не может быть упомянут во время сессии. Палата откладывается до завтра. Появление Эйленбурга в Палате снова встречено шиканьем и волнением — и тут я проснулся в таком состоянии нервного возбуждения, что долго не мог прийти в себя, и не мог спать с половины пятого до половины седьмого. Все это произошло в Палате в моем присутствии, так ясно, как я это записал.

Я не буду надеяться, что сон сбудется, но он, безусловно, своеобразен. Мне он приснился после шести часов спокойного сна, так что он не мог быть непосредственно вызван нашим разговором.

Enfin (в конце концов), я не мог не рассказать вам об этом любопытном происшествии.

Ваше

ВИЛЬГЕЛЬМ. * * * * *

БИСМАРК — ИМПЕРАТОРУ ВИЛЬГЕЛЬМУ I. Берлин, 18 декабря 81 г.

Почтительнейше благодарю Ваше Величество за милостивое письмо. Я вполне допускаю, что этот сон был вызван не столько моим докладом, сколько общим впечатлением, полученным за последние несколько дней от устного доклада Путкамера[25], газетных статей и моего собственного доклада. Образы, которые возникают в нашем сознании, когда мы бодрствуем, не отражаются в зеркале наших сновидений, пока наши умственные способности не отдохнут как следует во время сна. Послание Вашего Величества побуждает меня рассказать сон, который приснился мне в тревожные весенние дни 1863 года. Мне приснилось — и на следующее утро я сразу же рассказал свой сон жене и другим, — что я еду по узкой альпийской тропе: справа — бездна, слева — скалы; тропа становилась все уже и уже, пока, наконец, моя лошадь не отказалась сделать еще хоть шаг, и не было места ни развернуться, ни спешиться. Тогда я ударил хлыстом, который держал в левой руке, по гладкой скалистой стене и воззвал к Богу; хлыст стал бесконечно длинным, а скалистая стена рухнула, словно театральная декорация, открыв широкую дорогу с видом на холмы и леса, какие можно увидеть в Богемии. Я также увидел прусские войска с их знаменами и, все еще во сне, размышлял, как мне лучше и быстрее доложить об этом Вашему Величеству. Этот сон сбылся, и я проснулся радостным и окрепшим.

[Иллюстрация: ФРАНЦ ФОН ЛЕНБАХ. ИМПЕРАТОР ВИЛЬГЕЛЬМ I]

Тот дурной сон, от которого Ваше Величество проснулось в нервном и взволнованном состоянии, может сбыться лишь в той мере, что нас ожидает еще немало бурных и шумных парламентских дебатов, которые, к сожалению, должны подрывать престиж парламента и серьезно мешать государственным делам. Присутствие Вашего Величества на этих дебатах невозможно; и я считаю сцены, свидетелями которых мы недавно стали в рейхстаге, достаточно прискорбными как показатель наших нравов и нашего политического воспитания, а возможно, и нашей политической квалификации, но сами по себе они не являются бедствием: l'excès du mal en devient le remède (избыток зла становится лекарством от него).

Прошу Ваше Величество с присущей Вам милостивостью простить эти праздничные размышления, навеянные письмом Вашего Величества; ведь со вчерашнего дня и по 9 января у нас праздники и отдых. БИСМАРК.

* * * * *

ИМПЕРАТОР ВИЛЬГЕЛЬМ I — БИСМАРКУ Берлин, 23 сентября 87 г.

Сегодня, 23 сентября, мой дорогой князь, Вы празднуете день, когда двадцать пять лет назад я призвал Вас в свое Государственное министерство, а вскоре после этого передал в Ваши руки пост премьер-министра. Выдающиеся заслуги, которые Вы ранее оказали Отечеству на самых разных и важных постах, оправдали мое решение доверить Вам эту высшую должность. История последней четверти века доказывает, что я не ошибся в своем выборе!

Являя собой блестящий пример истинного патриотизма и неустанной деятельности, зачастую в ущерб собственному здоровью, Вы без устали следили за тем, что зачастую было непреодолимыми трудностями в мирное и военное время, и использовали их, чтобы привести Пруссию к чести и славе, к положению в мировой истории, о котором никто и не мечтал! Были совершены такие свершения, что двадцать пятую годовщину 23 сентября необходимо отпраздновать с благодарностью Богу за то, что Он поставил Вас рядом со мной для исполнения Его воли на земле!

И теперь я еще раз выражаю Вам эту благодарность, как я столь часто выражал и проявлял ее до сих пор!

От всего сердца, исполненного благодарности, я поздравляю Вас с празднованием такого дня и от всей души надеюсь, что Ваши силы еще долго будут сохраняться в неизменности, во благо Короны и Отечества! Ваш вечно благодарный Король и друг

ВИЛЬГЕЛЬМ. P.S. В память о прошедших двадцати пяти годах я посылаю Вам вид здания, в котором мы обсуждали и принимали столь важные решения, которые, будем надеяться, послужат чести и процветанию Пруссии и Германии.

* * * * *

БИСМАРК — ИМПЕРАТОРУ ВИЛЬГЕЛЬМУ I. Фридрихсру, 26 сентября 87 г.

Глубоко почтительно благодарю Ваше Величество за милостивое письмо от 23-го числа сего месяца и за милостивый подарок — картину дворца, в котором я в течение стольких лет имел честь представлять доклады Вашему Величеству и принимать повеления Вашего Величества. Этот день получил для меня особое освящение благодаря приветствию от имени Вашего Величества, которым почтили меня их королевские высочества принц Вильгельм и принц Генрих. Даже без этого нового доказательства благоволения чувство, с которым я встретил двадцать пятую годовщину моего назначения министром, было чувством самой сердечной и почтительной благодарности Вашему Величеству. Каждый монарх назначает министров, но в наше время редко случается, чтобы монарх удерживал премьер-министра и поддерживал его в течение двадцати пяти лет, в тревожные времена, когда не все удается, вопреки всякой вражде и интригам. За этот период я видел, как многие бывшие друзья становились противниками, но благоволение и доверие Вашего Величества неизменно оставались со мной. Мысль об этом — богатая награда для меня за все мои труды и утешение в болезни и одиночестве. Я люблю свое Отечество, как немецкое, так и прусское, но я не служил бы ему с радостью, если бы мне не было дано служить к удовлетворению моего Короля. Высокое положение, которым я обязан благоволению Вашего Величества, основано на том, что я — бранденбургский вассал и прусский офицер Вашего Величества, и это является его неразрушимым ядром, поэтому я счастлив удовлетворением Вашего Величества, без которого любая популярность была бы для меня лишена ценности. * * * Помимо множества телеграмм и адресов из страны и из-за рубежа, 23-го числа я получил весьма милостивые приветствия и поздравления от их величеств королей Саксонии и Вюртемберга, от его королевского высочества регента Баварии, великих герцогов Веймарского, Баденского и Мекленбургского, и других правителей, а также от его величества короля Италии и министра Криспи. Два последних послания затрагивали политику, и на них было трудно ответить; поскольку текст их писем, возможно, заинтересует Ваше Величество, я поручил Министерству иностранных дел переслать их.

Молю Бога, чтобы Он еще дольше даровал мне радость служить Вашему Величеству к удовлетворению Вашего Величества.

ТОМ X-9 ФОН БИСМАРК. ПРИМЕЧАНИЯ:

[Примечание 21: Разрешение: Frederick A. Stokes Company, Нью-Йорк.]

[Примечание 22: Адмиралу Ирмингеру было поручено уведомить Берлин и Вену о восшествии на престол Кристиана IX; в Берлине ему не предоставили аудиенции, и 5-го числа он выехал в Вену, так как, по мнению Бисмарка, император принял бы его легче, чем король Пруссии.]

[Примечание 23: Около 60 000 фунтов стерлингов.]

[Примечание 24: Серебряная свадьба.]

[Примечание 25: Министр внутренних дел и вице-президент Государственного министерства.]

* * * * *

ИЗ «МЫСЛЕЙ И ВОСПОМИНАНИЙ» [26]

ПЕРЕВЕДЕНО ПОД РУКОВОДСТВОМ А. Дж. БАТЛЕРА Бывший член Тринити-колледжа, Кембридж

I ПЕРВОМУ СОЕДИНЕННОМУ ЛАНДТАГУ Я окончил школу на Пасху 1832 года, будучи обычным продуктом нашей государственной системы образования; пантеистом и, если не республиканцем, то, по крайней мере, с убеждением, что республика — самая разумная форма правления; размышляя также о причинах, которые могли заставить миллионы людей постоянно подчиняться одному человеку, в то время как я постоянно слышал от взрослых людей немало горькой или презрительной критики в адрес их правителей. Более того, я вынес «немецко-национальные» впечатления из подготовительной школы Пламанна, где действовала система муштры Яна и в которой я прожил с шести до двенадцати лет. Эти впечатления оставались на стадии теоретических размышлений и были недостаточно сильны, чтобы искоренить мои врожденные прусские монархические чувства. Мои исторические симпатии оставались на стороне власти. Согласно моим детским представлениям о справедливости, Гармодий и Аристогитон, так же как и Брут, были преступниками, а Телль — мятежником и убийцей. Каждый немецкий князь, сопротивлявшийся императору до Тридцатилетней войны, вызывал мой гнев; но начиная с Великого курфюрста я был достаточно пристрастен, чтобы придерживаться антиимперских взглядов и считать естественным, что все должно было быть готово к Семилетней войне. И все же немецко-национальное чувство оставалось во мне настолько сильным, что в начале моей университетской жизни я сразу же установил связи с буршеншафтом — группой студентов, целью которой было развитие национального самосознания. Но после личного общения с его членами мне не понравился их отказ «давать удовлетворение» (на дуэли), а также их невоспитанность во внешних проявлениях и незнание форм и манер хорошего общества; а еще более близкое знакомство породило неприязнь к экстравагантности их политических взглядов, основанных на недостатке культуры или знаний об условиях жизни, которые сложились по историческим причинам и которые я, со своими семнадцатью годами, имел больше возможностей наблюдать, чем большинство этих студентов, по большей части старше меня. Их идеи произвели на меня впечатление ассоциации утопических теорий с дефектным воспитанием. Тем не менее, я сохранил свои собственные частные национальные чувства и веру в то, что в ближайшем будущем события приведут к германскому единству; на самом деле, я заключил пари со своим американским другом Коффином, что эта цель будет достигнута через двадцать лет.

В мое первое полугодие в Геттингене произошел Гамбахский праздник[27] (27 мая 1832 г.), «праздничную оду» которого я помню до сих пор; в третье — Франкфуртское восстание[28] (3 апреля 1833 г.). Эти проявления возмутили меня. Вмешательство толпы в политическую власть противоречило моему прусскому воспитанию, и я вернулся в Берлин с менее либеральными взглядами, чем когда покидал его; но эта реакция была несколько смягчена, когда я вступил в непосредственную связь с работой политической машины. Что касается внешней политики, которой публика в то время занималась мало, то мои взгляды относительно Освободительной войны были взяты с точки зрения прусского офицера. При взгляде на карту владение Францией Страсбургом приводило меня в ярость, а посещение Гейдельберга, Шпайера и Пфальца вызывало во мне чувство мести и воинственности. В период до 1848 года удалось наложить слой европейского лака на специфически прусского бюрократа. Как эти наблюдения действовали на практике, ясно видно, если мы просмотрим список наших дипломатов тех дней: удивляет, что среди них так мало коренных пруссаков. Сам факт того, что кто-то был сыном иностранного посла, аккредитованного в Берлине, уже был основанием для предпочтения. Дипломаты, выросшие при малых дворах и принятые на прусскую службу, нередко имели преимущество перед уроженцами в виде большей уверенности в придворных кругах и меньшей застенчивости. Особым примером этой тенденции был господин фон Шлейниц. В списке мы находим также членов знатных домов, у которых происхождение заменяло талант. Я едва ли помню из того периода, когда меня назначили во Франкфурт, чтобы кого-то прусского происхождения назначили главой важной миссии, кроме меня самого, барона Карла фон Вертера, Каница и графа Макса Хацфельдта (у которого была жена-француженка). Иностранные имена ценились: Брасье, Перпонше, Савиньи, Ориола. Предполагалось, что они лучше владеют французским языком и что они более необычны. Другой чертой была нежелание брать на себя личную ответственность, если она не была подкреплена недвусмысленными инструкциями, точно так же, как это было на военной службе в 1806 году в старой школе фридриховского периода. Даже в те дни мы готовили материал для офицеров, вплоть до ранга командира полка, до степени совершенства, не достигнутой ни одним другим государством; но выше этого ранга кровь коренных пруссаков уже не была столь плодотворна на таланты, как во времена Фридриха Великого. Наши самые успешные полководцы — Блюхер, Гнейзенау, Мольтке, Гёбен — не были оригинальными прусскими продуктами, так же как Штейн, Гарденберг, Моц и Грольман на гражданской службе. Как будто наши государственные деятели, подобно деревьям в питомниках, нуждались в пересадке, чтобы их корни могли получить полное развитие.

Анчиллон посоветовал мне прежде всего сдать экзамен на должность правительственного асессора (Regierungs-Assessor), а затем окольным путем через службу в Таможенном союзе (Zollverein) искать доступа в германскую дипломатию Пруссии; он, по-видимому, не ожидал от отпрыска местного дворянства призвания к европейской дипломатии. Я принял его совет близко к сердцу и решил прежде всего подготовиться к экзамену на должность правительственного асессора.

Лица и учреждения нашей судебной системы, с которыми я имел дело в первую очередь, давали моим юношеским представлениям больше материала для критики, чем для уважения. Практическое обучение аускультанта начиналось с ведения протоколов в уголовных судах, и на эту должность меня вне очереди продвинул советник (Rath), господин фон Браухич, под началом которого я работал, потому что в те дни я писал более чем обычно быстрым и разборчивым почерком. Из следственных дел, как тогда называли уголовные процессы, проводившиеся по инквизиционному методу, самое неизгладимое впечатление на меня произвело дело о широко разветвленной ассоциации в Берлине, созданной с целью совершения противоестественных пороков. Клубная организация сообщников, книги учета, нивелирующий эффект общего стремления к запретному во всех слоях общества — все это даже в 1835 году указывало на деморализацию, ничуть не меньшую, чем та, что была выявлена в ходе процесса над супругами Хайнц в октябре 1891 года. Разветвления этого общества простирались даже в самые высшие круги. Именно влиянию принца Витгенштейна приписывали то, что отчеты по этому делу были затребованы из Министерства юстиции и так и не были возвращены — по крайней мере, в то время, когда я служил в трибунале.

После того как я четыре месяца вел протоколы, меня перевели в городской суд, где рассматриваются гражданские дела, и внезапно повысили с механического занятия — письма под диктовку — на самостоятельную должность, что, учитывая мою неопытность и мои настроения, сделало мое положение трудным. Первая стадия, на которой судебного новичка призывали к более самостоятельной сфере деятельности, была связана с бракоразводными процессами. Очевидно, считавшиеся наименее важными, они были доверены самому неспособному советнику, по фамилии Преториус, и под его началом были отданы на милость неоперившихся аускультантов, которые должны были проводить на этом corpus vile (подопытном материале) свои первые эксперименты в роли судей — конечно, под номинальной ответственностью господина Преториуса, который, тем не менее, не принимал никакого участия в их заседаниях. Чтобы охарактеризовать характер этого джентльмена, нам, молодым людям, рассказывали, что когда во время заседания его будили от легкой дремоты, чтобы он подал свой голос, он обычно говорил: «Я голосую вместе с моим коллегой Темпельхофом», — после чего иногда приходилось указывать ему, что господин Темпельхоф не присутствует.

Однажды я выразил ему свое смущение по поводу того, что мне, хотя мне было всего лишь немногим более двадцати лет, приходится предпринимать попытку примирения между взволнованной парой: дело, увенчанное, на мой взгляд, неким церковным и моральным «нимбом», с которым в моем душевном состоянии я не чувствовал себя способным справиться. Я застал Преториуса в раздражительном настроении старика, разбуженного в неподходящий момент, который к тому же питал всю неприязнь старого бюрократа к молодому человеку благородного происхождения. Он сказал с презрительной улыбкой: «Очень досадно, господин референдарий, когда человек ничего не может сделать сам; я покажу вам, как это делается». Я вернулся с ним в судейскую комнату. Дело было в том, что муж хотел развода, а жена — нет. Муж обвинял ее в супружеской измене; жена, в слезах и патетически, настаивала на своей невиновности и, несмотря на всяческие издевательства со стороны мужа, хотела остаться с ним. Преториус со своим своеобразным щелкающим шепелявым голосом обратился к женщине: «Но, моя милая, не будьте такой глупой. Какая вам от этого польза? Когда вы вернетесь домой, ваш муж будет колотить вас, пока вы не сможете стоять. Ну же, просто скажите «да», и тогда вы избавитесь от этого пьяницы». На что жена, истерически плача, ответила: «Я честная женщина! Я не позволю нанести себе такое оскорбление! Я не хочу разводиться!» После многочисленных возражений и реплик в таком тоне Преториус повернулся ко мне со словами: «Раз она не хочет слушать доводов разума, пишите следующее, господин референдарий», — и продиктовал мне несколько слов, которые из-за произведенного ими глубокого впечатления я помню до сих пор: «Поскольку попытка примирения была предпринята и доводы, почерпнутые из сферы религии и морали, оказались безрезультатными, дальнейшее разбирательство было проведено следующим образом». Затем мой начальник встал и сказал: «Ну вот, вы видите, как это делается, и в будущем оставьте меня в покое с такими вещами». Я проводил его до двери и продолжил вести дело. Стадия бракоразводного суда в моей карьере длилась, насколько я помню, от четырех до шести недель; дело о примирении больше никогда не попадало ко мне. Существовала определенная необходимость в указе относительно бракоразводных процессов, которым Фридрих Вильгельм IV был вынужден ограничиться после того, как его попытки ввести закон о существенном изменении брачного права потерпели крах из-за оппозиции Государственного совета. В связи с этим можно упомянуть, что в результате этого указа генеральный прокурор был впервые введен в тех провинциях, где действовало старое прусское общее право, в качестве defensor matrimonii (защитника брака) и для предотвращения сговора между сторонами.

Более привлекательной была последующая стадия мелких дел, где необученный молодой юрист по крайней мере приобретал практику в слушании прений и допросе свидетелей, но где его использовали больше как чернорабочего, чем это приносило пользу его обучению. Место и процедура напоминали беспокойную суету работы управляющего железной дорогой. Пространство, в котором ведущий советник и три или четыре аускультанта сидели спиной к публике, было окружено деревянной перегородкой, и вокруг образовавшейся четырехугольной ниши бурлила постоянно меняющаяся и более или менее шумная толпа участников судебных процессов.

Мое впечатление об учреждениях и лицах существенно не изменилось, когда меня перевели в администрацию. Чтобы сократить путь к дипломатии, я подал прошение в рейнское правительство, ахенское, где курс можно было пройти за два года, тогда как в «старых» провинциях требовалось не менее трех лет.[29]

Я могу себе представить, что при назначениях в Рейнский правительственный совет в 1816 году применялась та же процедура, что и при организации Эльзас-Лотарингии в 1871 году. Власти, которые должны были предоставить часть своего персонала, вряд ли стали бы откликаться на требования государства, стараясь изо всех сил выполнить трудную задачу по ассимиляции недавно приобретенного населения, а выбрали бы тех членов своих ведомств, чей уход был желателен их начальству или желаем ими самими; в совете можно было найти бывших секретарей префектур и другие пережитки французской администрации. Персонал не во всем соответствовал идеалу, который необоснованно витал перед моими глазами в двадцать один год, и еще меньше это относилось к деталям текущих дел. Я вспоминаю, что из-за множества разногласий между чиновниками и управляемыми или из-за внутренних разногласий внутри каждой из этих двух категорий, чья полемика в течение многих лет значительно увеличивала объем записей, мое обычное впечатление было: «Ну да, это один из способов сделать это»; и что вопросы, решение которых в ту или иную сторону не стоило бумаги, потраченной на них, создавали массу дел, с которыми один префект мог бы справиться с четвертью энергии, затраченной на них. Тем не менее, за исключением младших чиновников, дневная работа была незначительной; что касается глав департаментов, особенно — просто синекура.

Я покинул Ахен с очень плохим мнением о нашей бюрократии, в деталях и в целом, за исключением одаренного президента, графа Арнима-Бойценбурга. Мое мнение о деталях стало более благоприятным благодаря моему следующему опыту в правительстве в Потсдаме, куда я перевелся в 1837 году; потому что там, в отличие от устройства в других провинциях, косвенные налоги были в распоряжении правительства, и именно они были важны для меня, если я хотел сделать таможенную политику основой своего будущего.

Члены совета произвели на меня лучшее впечатление, чем те, что были в Ахене; но все же, в целом, это было впечатление косички и парика, к которой моя юношеская самонадеянность также относила отечески достойного обер-президента фон Бассевица; в то время как президент Ахенского правительства, граф Арним, носил, правда, общий парик государственной службы, но никакой интеллектуальной косички. Поэтому, когда я покинул государственную службу ради сельской жизни, я привнес в отношения, которые у меня как у землевладельца были с чиновниками, мнение, которое сейчас я вижу как слишком низкое, о ценности нашей бюрократии, и, возможно, слишком большую склонность критиковать их. Я помню, что в качестве заместителя провинциального президента я должен был дать свое заключение по плану отмены выборов этих чиновников; я выразился в том смысле, что бюрократия, по мере того как она поднималась от провинциального президента, опускалась во всеобщем уважении; она сохранила его только в лице провинциального президента, который носил голову Януса: одно лицо обращено к бюрократии, другое — к стране.

Склонность к вмешательству в самые разные отношения жизни была при отеческом правительстве тех дней, возможно, больше, чем сейчас; но инструментов такого вмешательства было меньше, и, что касается культуры и воспитания, они стояли гораздо выше, чем некоторые из нынешних. Чиновники достопочтенного королевского прусского правительства были честными, начитанными и хорошо воспитанными чиновниками; но их благожелательная деятельность не всегда встречала признание, потому что из-за недостатка местного опыта они терпели крах в деталях, в отношении которых взгляды ученого гражданина за зеленым столом не всегда были выше здравой критической оценки крестьянского ума. Члены правительственных советов должны были в те дни делать multa, а не multum; и отсутствие более высоких обязанностей приводило к тому, что они не находили достаточного количества важных дел, и побуждало их в своем рвении к службе выходить за рамки потребностей управляемых, к склонности к чрезмерному регулированию — одним словом, к тому, что швейцарцы называют Befehlerle.[30] Если взглянуть на сравнение с нынешними условиями, то была надежда, что государственные власти будут освобождены от дел и чиновников путем введения местного самоуправления сегодняшнего дня; но, напротив, число чиновников и их груз дел были очень значительно увеличены перепиской и трениями с механизмом самоуправления, от провинциального советника до сельского приходского управления. Рано или поздно трещина должна быть достигнута, и мы будем раздавлены бременем канцелярщины, особенно в подчиненной бюрократии.

Более того, бюрократическое давление на частную жизнь усиливается тем способом, которым самоуправление работает на практике, и вторгается более резко, чем раньше, в сельские приходы. Раньше провинциальный президент, который находился в столь же тесных отношениях с народом, как и с государством, составлял низшую ступень государственной бюрократии. Ниже него были местные власти, которые, несомненно, подлежали контролю, но не в такой мере, как в наши дни, дисциплинарным полномочиям окружной или министерской бюрократии. Сельское население пользуется сегодня, в силу предоставленной ему меры самоуправления, автономией, возможно, не похожей на ту, что давно имели города; но оно получило в лице официального комиссара начальника, который удерживается в дисциплинарных рамках высшими инструкциями, исходящими от провинциального президента, под угрозой наказаний, и вынужден обременять своих сограждан в своем округе списками, уведомлениями и дознаниями, как того пожелает политическая иерархия. Управляемые contribuens plebs (платящая подати толпа) больше не обладают в суде провинциального президента той гарантией против ошибочного вмешательства, которая в более ранний период заключалась в том, что люди, проживающие в округе, которые становились провинциальными президентами, как правило, решали оставаться таковыми в своих собственных округах всю свою жизнь и сочувствовали радостям и горестям округа. Сегодня пост провинциального президента — это низшая ступень лестницы высшей администрации, к которой стремятся молодые «асессоры», имеющие оправданные амбиции сделать карьеру. Чтобы получить его, им больше нужно министерское благоволение, чем добрая воля местного населения, и они пытаются завоевать это благоволение показным рвением и тем, что «отыгрываются» на официальных комиссарах так называемого местного самоуправления или выполняя бесполезные бюрократические эксперименты. В этом по большей части заключается побуждение к перегрузке своих подчиненных в системе местного самоуправления. Таким образом, самоуправление означает усугубление бюрократии, увеличение числа чиновников, их полномочий и вмешательства в частную жизнь.

Только человеческой природе свойственно быть более остро чувствительной к шипам, чем к розам любого учреждения, и чтобы шипы раздражали против существующего положения вещей. Старые правительственные чиновники, когда они вступали в прямой контакт с управляемым населением, показывали себя педантичными и отчужденными от практической работы жизни из-за своей занятости за зеленым столом; но они оставляли после себя впечатление трудящихся честно и добросовестно ради справедливости. Того же нельзя предположить во всех их степенях о колесах в машине сегодняшнего самоуправления в тех сельских округах, где партии стоят в острой оппозиции друг к другу; добрая воля к политическим друзьям, настрой в отношении противников легко становятся помехой для беспристрастного поддержания учреждений. Согласно моему опыту в более ранние и более недавние времена, я бы, впрочем, не хотел допускать беспристрастность, сравнивая судебные и административные решения, только к первым, по крайней мере, не в каждом случае. Напротив, у меня сохранилось впечатление, что судьи малых местных судов поддаются сильным партийным влияниям легче, чем административные чиновники; и не нужно изобретать никакой психологической причины для того факта, что при равной культуре последние должны a priori считаться менее справедливыми и добросовестными в своих официальных решениях, чем первые. Но я, безусловно, предполагаю, что официальные решения не выигрывают в честности и умеренности от того, что они принимаются коллективно; ибо, помимо того факта, что в случае голосования большинством арифметика и случай занимают место логического рассуждения, то чувство личной ответственности, в котором заключается существенная гарантия добросовестности решения, теряется, как только оно принимается посредством анонимных большинства.

Ход дел в двух советах, Потсдамском и Ахенском, был не очень обнадеживающим для моих амбиций. Я находил порученные мне дела мелкими и утомительными, а мои труды в департаменте исков, возникающих из налога на помол и из обязательного взноса на строительство дамбы в Роцисе, близ Вустерхаузена, не оставили во мне никаких сентиментальных сожалений о моей сфере работы в те дни. Отказавшись от амбиций к официальной карьере, я охотно подчинился желаниям своих родителей, взявшись за монотонное управление нашими померанскими поместьями. Я решил жить и умереть в деревне, после достижения успехов в сельском хозяйстве — возможно, и в войне, если война придет. Насколько моя сельская жизнь оставляла мне хоть какие-то амбиции, это были амбиции лейтенанта ландвера.

Впечатления, которые я получил в детстве, мало подходили для того, чтобы сделать из меня помещика. В учебном заведении Пламанна, проводившемся по системам Песталоцци и Яна, «фон» перед моим именем было недостатком, насколько это касалось моего детского комфорта, в моем общении с моими соучениками и моими учителями. Даже в гимназии у Серых братьев мне приходилось страдать, что касается отдельных учителей, от той ненависти к дворянству, которая цеплялась за большую часть образованной буржуазии как воспоминание о днях до 1806 года. Но даже агрессивная тенденция, которая иногда появлялась в буржуазных кругах, никогда не давала мне повода продвигаться в противоположном направлении. Мой отец был свободен от аристократических предрассудков, и его внутреннее чувство равенства было изменено, если вообще изменено, его юношескими впечатлениями как офицера, но никоим образом не какой-либо переоценкой унаследованного ранга. Моя мать была дочерью Менкена, тайного советника Фридриха Великого, Фридриха Вильгельма II и Фридриха Вильгельма III, который происходил из семьи лейпцигских профессоров и считался в те дни либералом. Более поздние поколения Менкенов — те, что непосредственно предшествовали мне — нашли свой путь в Пруссию в Министерстве иностранных дел и при дворе. Барон фон Штейн цитировал моего деда Менкена как честного, сильно либерального чиновника. При этих обстоятельствах взгляды, которые я впитал с молоком матери, были скорее либеральными, чем реакционными; и если бы моя мать дожила до моей министерской деятельности, она вряд ли была бы согласна с ее направлением, даже если бы испытала большую радость от внешних результатов моей официальной карьеры. Она выросла в бюрократических и придворных кругах; Фридрих Вильгельм IV называл ее «Минхен», в память о детских играх. Поэтому я могу объявить несправедливой оценку моих взглядов в мои молодые годы, когда мне в зубы бросают «предрассудки моего ранга» и утверждается, что воспоминание о привилегиях дворянства было отправной точкой моей внутренней политики.

Более того, неограниченная власть старой прусской монархии не была и не является последним словом моих убеждений. Что касается этого, конечно, эта власть монарха конституционно существовала в первом Соединенном ландтаге, но сопровождалась желанием и предчувствием, что неограниченная власть Короля, не будучи опрокинутой, может установить меру своего собственного ограничения. Абсолютизм прежде всего требует беспристрастности, честности, преданности долгу, энергии и внутренней смиренности у правителя. Они могут присутствовать, и все же фавориты и фаворитки (в лучшем случае законная жена), собственное тщеславие монарха и восприимчивость к лести, тем не менее, уменьшат плоды его добрых намерений, поскольку монарх не всеведущ и не может иметь равного понимания всех отраслей своей должности. Еще в 1847 году я был сторонником усилий по обеспечению возможности публичной критики правительства в парламенте и в прессе, чтобы укрыть монарха от опасности того, что женщины, придворные, сикофанты и мечтатели наденут на него шоры, мешая ему принять широкий взгляд на свои обязанности как монарха или избегать и исправлять свои ошибки. Это мое убеждение стало тем более глубоко запечатленным во мне, чем лучше я знакомился с придворными кругами и должен был защищать интересы государства от их влияний, а также от оппозиции ведомственного патриотизма. Интересы государства направляли меня, и это была клевета, когда публицисты, даже благонамеренные, обвиняли меня в том, что я когда-либо защищал аристократическую систему. Я никогда не рассматривал рождение как замену недостатку способностей; всякий раз, когда я выступал от имени земельной собственности, это было не в интересах владельцев моего собственного класса, а потому, что я вижу в упадке сельского хозяйства одну из величайших опасностей для нашей постоянности как государства. Идеал, который всегда витал передо мной, была монархия, которая должна была бы контролироваться независимым национальным представительством — по моему понятию, представляющим классы или призвания — так, чтобы монарх или парламент не могли изменить существующее законное положение перед законом по отдельности, а только communi consensus (общим согласием) с гласностью и публичной критикой прессой и ландтагом всех политических разбирательств.

Тот, кто имеет убеждение, что неконтролируемый абсолютизм, как он был впервые выведен на сцену Людовиком XIV, был наиболее подходящей формой правления для немецких подданных, должен потерять его после специального изучения истории дворов и таких критических наблюдений, которые я смог провести при дворе Фридриха Вильгельма IV (которого лично я любил и почитал) во времена Мантейфеля. Король был религиозным абсолютистом с божественным призванием, и министры после Бранденбурга были довольны, как правило, если они были покрыты королевской подписью, даже когда они не могли лично отвечать за содержание того, что было подписано. Я помню, что однажды высокопоставленный придворный чиновник абсолютистских взглядов, услышав новости о роялистском восстании в Невшателе, заметил с некоторым замешательством в присутствии меня и нескольких его коллег: «Это роялизм, опыт которого в наши дни приходится получать очень далеко от двора». И все же, как правило, сарказм не был привычкой этого старого джентльмена.

Наблюдения, которые я сделал в деревне относительно продажности и крючкотворства «окружных сержантов» и других подчиненных чиновников, и мелкие конфликты, которые у меня были с правительством в Штеттине как депутатом «Круга» и депутатом от провинциального президента, увеличили мою неприязнь к правлению бюрократии. Я могу упомянуть один из этих конфликтов. Пока я представлял президента, находившегося в отпуске, я получил приказ от правительства принудить патрона Кюльца, то есть меня самого, взять на себя определенные бремена. Я отложил приказ в сторону, намереваясь отдать его президенту по его возвращении, был неоднократно обеспокоен этим и оштрафован на талер, который должен был быть переслан по почте. Теперь я составил заявление, в котором я фигурировал как появившийся, во-первых, как представитель ландрата, а во-вторых, как патрон Кюльца. Вызванная сторона сделала предписанные представления самому себе в своем качестве № 1, а затем приступила в своем качестве № 2 к изложению основания, по которому он должен был отклонить заявление; после чего заявление было одобрено и подписано им в его двойном качестве. Правительство понимало шутку и приказало вернуть штраф. В других случаях дела заканчивались менее приятными придирками. У меня был критический склад ума, и я, следовательно, был либералом, в том смысле, в котором это слово тогда использовалось среди землевладельцев, чтобы подразумевать недовольство бюрократией, большинство из которых со своей стороны были людьми более либеральными, чем я, хотя и в другом смысле.

Я снова соскользнул с рельсов своих парламентских либеральных тенденций, в отношении которых я находил мало понимания или симпатии в Померании, но которые в Шёнхаузене встретили согласие людей в моем собственном округе, таких как граф Вартенслебен из Карова, Ширштедт-Дален и другие (те же люди, некоторые из которых были среди партии церковных патронов в Новой эре, впоследствии осужденной). Это был результат стиля, мне несимпатичного, в котором велась оппозиция в первом Соединенном ландтаге, куда я был вызван, только на последние шесть недель сессии, в качестве замены депутата фон Браухича, который был прикован к постели болезнью. Речи восточных пруссаков, Заукена-Тарпутшена и Альфреда Ауэрсвальда, сентиментальность Беккерата, галло-рейнский либерализм Гейдта и Мевиссена и шумное насилие речей Винке вызывали у меня отвращение; и даже сегодня, когда я читаю протоколы, они производят на меня впечатление импортированных фраз, сделанных по шаблону. Я чувствовал, что Король на правильном пути, и может требовать, чтобы ему дали время, а не торопили его в его развитии.

Я вступил в конфликт с оппозицией в первый раз, когда произнес более длинную речь, чем обычно, 17 мая 1847 года, когда я боролся с легендой о том, что пруссаки пошли на войну в 1813 году, чтобы получить конституцию, и дал свободное выражение моему естественному негодованию по поводу идеи, что иностранное господство само по себе не является адекватной причиной для борьбы.[31] Мне казалось недостойным, что нация, в качестве компенсации за то, что она освободила себя, должна подать Королю счет, подлежащий оплате в параграфах конституции. Мое выступление вызвало бурю. Я оставался на трибуне, перелистывая страницы газеты, которая лежала там, а затем, когда волнение улеглось, я закончил свою речь.

На придворных празднествах, которые происходили во время сессии Соединенного ландтага, меня избегали заметным образом как Король, так и принцесса Прусская, хотя по разным причинам: последняя — потому что я не был ни либералом, ни популярным; первый — по причине, которая стала ясна мне позже. Когда на приеме депутатов он избегал говорить со мной — когда в придворном кругу, поговорив со всеми по очереди, он прерывался, как только доходил до меня, поворачивался спиной или прогуливался по комнате — я считал себя оправданным в предположении, что моя позиция как роялистского «горячего парня» превысила пределы, которые Король установил для себя. Только несколько месяцев спустя, когда я достиг Венеции в свой медовый месяц, я обнаружил, что это объяснение было неверным. Король, который узнал меня в театре, приказал мне на следующий день явиться на аудиенцию и на обед; и это было настолько неожиданно для меня, что мой легкий дорожный багаж и неспособность местного портного не позволили мне появиться в правильном костюме. Мой прием был настолько любезным, а разговор, даже на политические темы, такого характера, что позволил мне сделать вывод, что моя позиция в ландтаге встретила его обнадеживающее одобрение. Король приказал мне зайти к нему в течение зимы, и я сделал это. Как в этом случае, так и на небольших обедах во дворце я убедился, что я высоко стою в благоволении как Короля, так и Королевы, и что первый, избегая говорить со мной публично во время сессии ландтага, не имел в виду критиковать мое политическое поведение, но в то время не хотел позволить другим увидеть его одобрение меня.

* * * * *

II

ВИЗИТ В ПАРИЖ Летом 1855 года граф Хацфельдт, наш посол в Париже, пригласил меня посетить Промышленную выставку;[32] он все еще разделял веру, существовавшую тогда в дипломатических кругах, что я очень скоро стану преемником Мантейфеля в Министерстве иностранных дел. Хотя Король время от времени развлекался такой идеей, в самых сокровенных придворных кругах уже тогда было известно, что произошли перемены. Граф Вильгельм Редерн, которого я встретил в Париже, сказал мне, что послы продолжали верить, что мне суждено стать министром, и что он сам также верил в это; но что Король изменил свое мнение — о дальнейших деталях он не знал. Несомненно, со времен Рюгена.

15 августа, день Наполеона, праздновался, среди прочего, шествием русских пленных по улицам. 19-го числа королева Англии совершила свой въезд, а 25 августа в ее честь в Версале был дан государственный бал, на котором я был представлен ей и принцу Альберту.

Принц, красивый и холодный в своей черной форме, беседовал со мной любезно, но в его манере было некое злобное любопытство, из которого я заключил, что мое антизападное влияние на Короля не было ему неизвестно. В соответствии с присущим ему образом мышления, он искал мотивы моего поведения не там, где они действительно лежали, то есть в тревоге сохранить мою страну независимой от иностранных влияний — влияний, которые находили плодородную почву в нашем узколобом почтении к Англии и страхе перед Францией — и в желании держаться в стороне от войны, которую мы не должны были вести в наших собственных интересах, а в зависимости от австрийской и английской политики.

В глазах принца — хотя я, конечно, не почерпнул это из мгновенного впечатления, произведенного во время моего представления, а из последующего знакомства с фактами и документами — я был реакционным партийным человеком, который принял сторону России, чтобы продвигать абсолютистскую и «юнкерскую» политику. Не приходилось удивляться, что этот взгляд принца и тогдашних сторонников герцога Кобургского перешел к дочери принца, которая вскоре после этого стала нашей кронпринцессой.

Даже вскоре после ее прибытия в Германию, в феврале 1858 года, я убедился через членов королевского дома и из своих собственных наблюдений, что принцесса была предубеждена против меня лично. Сам факт не удивил меня так сильно, как форма, в которой ее предубеждение против меня было выражено в узком семейном кругу — «она мне не доверяла». Я был готов к антипатии из-за моих предполагаемых антианглийских чувств и по причине моего отказа подчиняться английским влияниям; но из разговора, который у меня был с принцессой после войны 1866 года, сидя рядом с ней за столом, я был вынужден сделать вывод, что она впоследствии позволила повлиять на себя в своем суждении о моем характере более далеко идущими клеветами. Я был амбициозен, сказала она полушутливым тоном, чтобы быть королем или, по крайней мере, президентом республики. Я ответил в том же полушутливом тоне, что я лично испорчен для республиканца; что я вырос в роялистских традициях семьи и нуждаюсь в монархическом учреждении для своего земного благополучия: я благодарил Бога, однако, что мне не суждено жить как королю, постоянно на виду, но быть до смерти верным подданным короля. Я добавил, что никакой гарантии, однако, не может быть дано, что это мое убеждение будет повсеместно унаследовано, и это не потому, что роялисты переведутся, а потому, что, возможно, короли могут. Pour faire un civet, il faut un lièvre, et pour faire une monarchie il faut un roi (Чтобы приготовить рагу, нужен заяц, а чтобы создать монархию, нужен король). Я не мог ручаться за то, что из-за отсутствия таковых следующее поколение не станет республиканским. Я далее заметил, что, выражаясь таким образом, я не свободен от тревоги при мысли о смене на троне без передачи монархических традиций преемнику. Но принцесса избегала всякого серьезного поворота и поддерживала шутливый тон, такой же любезный и развлекательный, как всегда; она скорее произвела на меня впечатление, что хочет подразнить политического противника.

В течение первых лет моего министерства я часто замечал в ходе подобных разговоров, что принцесса находила удовольствие в провоцировании моей патриотической восприимчивости игривой критикой лиц и дел.

На том балу в Версале королева Виктория говорила со мной по-немецки. Она произвела на меня впечатление, что видит во мне примечательную, но несимпатичную личность, но все же ее тон голоса был без того оттенка иронического превосходства, который, как я думал, я уловил у принца Альберта. Она продолжала быть любезной и вежливой, как та, кто не желает обращаться с эксцентричным парнем недружелюбным образом.

По сравнению с Берлином мне показалось любопытным порядком то, что за ужином общество ело в три приема, с градациями в меню, и что те гости, которым вообще предстояло ужинать, были обеспечены этим благодаря номерному билету, который им вручали при входе. На билетах первого класса также значилось имя дамы, председательствующей за столом, к которому они относились. Эти столы были рассчитаны на пятнадцать-двадцать человек. При входе я получил один из таких билетов за стол графини Валевской, а позднее в бальном зале — еще два от других дам-патронесс дипломатии и двора. Таким образом, точного плана рассадки гостей составлено не было. Я выбрал стол графини Валевской, к ведомству которой я принадлежал как иностранный дипломат. По пути в соответствующий зал я наткнулся на прусского офицера в мундире пехотного гвардейского полка в сопровождении французской дамы; он вел оживленный спор с одним из управителей императорского двора, который не пропускал их, поскольку у них не было билетов. После того как офицер в ответ на мои расспросы объяснил дело и указал на даму как на герцогиню, носящую итальянский титул Первой империи, я сказал придворному чиновнику, что у меня есть билет этого господина, и отдал ему один из своих. Однако теперь чиновник не хотел пропускать даму, и поэтому я отдал офицеру свой второй билет для его герцогини. Тогда чиновник многозначительно сказал мне: "Mais vous ne passerez pas sans carte". Когда я показал ему третий, он сделал удивленное лицо и пропустил нас всех троих. Я посоветовал своим двум протеже не садиться за столы, указанные в билетах, а попытаться найти места в другом месте; и до моих ушей никогда не доходило никаких жалоб по поводу моего распределения билетов. Отсутствие организации было настолько велико, что наш стол не был полностью занят, что объяснялось отсутствием какого-либо взаимопонимания между дамами-патронессами. Старый князь Пюклер либо не получил билета, либо не смог найти свой стол; после того как он обратился ко мне, которого знал в лицо, графиня Валевская пригласила его занять одно из оставшихся пустыми мест. Ужин, несмотря на тройное деление, не был ни по качеству продуктов, ни по их приготовлению на уровне того, что делается в Берлине на подобных многолюдных торжествах; только обслуживание было эффективным и быстрым.

Больше всего меня поразила разница в правилах свободного передвижения толпы. В этом отношении Версальский дворец предоставляет гораздо большие удобства, чем Берлинский, благодаря большему количеству и, если не считать Белого зала, большей просторности апартаментов. Здесь тем, кто ужинал в 1-м классе, было приказано выходить тем же путем, каким входили голодные из 2-го класса, причем их стремительный натиск, безусловно, выдавал меньшее знакомство с обычаями придворного общества. Между господами в кружевах и лентах и суперизящными дамами происходили личные столкновения, приводившие к потасовкам и бранным словам, что было бы невозможно в нашем дворце. Я удалился с удовлетворительным впечатлением, что, несмотря на весь блеск императорского двора, придворная служба, воспитание и манеры придворного общества у нас, а также в Санкт-Петербурге и Вене, были на более высоком уровне, чем в Париже, и что прошли те времена, когда можно было ездить во Францию и ко двору в Париже, чтобы получить школу учтивости и хороших манер. Даже этикет малых немецких дворов, каким бы устаревшим он ни был, особенно по сравнению с Санкт-Петербургом, был более достойным, чем практика императорского двора. Правда, это впечатление у меня сложилось еще во времена Луи Филиппа, в чье правление во Франции стало весьма модным отличаться чрезмерно свободными и непринужденными манерами и воздержанием от учтивости, особенно по отношению к дамам. Хотя во времена Второй империи в этом отношении стало лучше, тон в официальном и придворном обществе и поведение самого двора все еще оставались ниже уровня трех великих восточных дворов. Только в легитимистских кругах, далеких от официального мира, все было иначе как во времена Луи Филиппа, так и во времена Луи Наполеона; там тон был безупречным, учтивым и гостеприимным, за редкими исключениями молодых людей, испорченных контактом с Парижем, которые заимствовали свои привычки не из семьи, а из клуба.