«Девушка эпохи и другие социальные очерки, том 2»

Так же, когда наши собственные романисты проводят своих стандартных марионеток через девятьсот страниц, считающихся необходимыми для должной демонстрации их глупостей и бедствий, мы можем быть уверены, что они того типа, который находит одобрение в глазах обычного английского читателя; что девушки — это девушки, которые нравятся молодым людям или не пугают матерей, и что мужчины — это мужчины, в которых женщины находят восторг и считают идеалами своего пола. Если, как говорят, изображение героя является пробным камнем литературной силы женщины, то следует признать, что этот пробный камень обнаруживает, по большей части, очень слабую степень литературной силы и что женский ум имеет лишь небольшое восприятие всего, что относится к потребностям и природе человека.

Редчайший случай — найти живого мужчину из плоти и крови на страницах женского романа; гораздо реже, чем встретить живую девушку из плоти и крови на страницах мужского. Они все либо педанты, либо негодяи, либо изнеженные любимцы; каждого из которых мужчине хочется пнуть. Они — добродетельные люди с такой возвышенной моралью, что сам сэр Галахад мог бы взять у них урок. Или они — грубияны с хорошо известной квадратной челюстью и нависшим лбом, которые переводят на более мягкое действие современной жизни метод дикаря ухаживать за женщиной, сначала оглушив ее, а затем унеся прочь. Или они — невозможные легковесы с маленькими руками и художественными наклонностями — мужчины, которые много мечтают и обязательно влюбляются не в ту женщину беспомощным, дрейфующим образом, как будто это вполне правильная и мужская вещь — позволить себе попасть под власть страсти, которую небольшая решимость могла бы преодолеть. Иногда, для разнообразия, эти легковесы — мужчины с огромной смелостью и качеством мускулов, способные побить крупного баржника вдвое тяжелее и крупнее их с такой же легкостью, с какой стальной меч может прорезать сердцевину. Женская толпа нынешних авторов романов повторяет эти четыре типа с неизменным постоянством, так что мы выучили их все наизусть; и после первого наброска, указывающего на их атрибуты, мы можем сказать, кто они, так же уверенно, как можем узнать Минерву по ее сове, святую Екатерину по ее колесу, Юпитера по его молниям или святого Себастьяна по его стрелам. Но в какой бы форме они ни решили изобразить своего героя, они обязательно сделают его любовь к женщине его лучшим и доминирующим качеством.

Мало кто из женщин знает что-либо о тонкостях жизни и эмоций мужчины, кроме тех, что связаны с любовью. И все же, хотя любовь, безусловно, является сильнейшей страстью в юности, она отнюдь не всемогуща в зрелости и среднем возрасте. Но дамский герой пятидесяти лет и старше находится под таким же влиянием своих эротических фантазий, как если бы он был восемнадцатилетним мальчиком; и жизнь не содержит ничего, ради чего стоило бы жить, если он не получает женщину, в которую влюбился. Кажется невозможным для женщины понять более высокую сторону мужской природы. Она ничего не знает, субъективно, о политических целях, любви к абстрактной истине, стремлении к человеческому прогрессу, которые выводят его из узкой домашней сферы и делают его сравнительно безразличным к жизни чувств и эмоций вообще. И когда она видит это, она не терпит этого. Когда Ньютон использовал мизинец своей дамы в качестве табачного пресса, он вырыл себе могилу в женском саду души; и женщины редко ценят доктора Джонсона или декана Свифта из-за отсутствия у одного чего-либо, напоминающего романтическую нежность, и ее извращения у другого. Все, что их волнует, — это чтобы мужчины были нежными и верными им; идеализируя как любовников; как мужей — постоянными и снисходительными; и за это они простят любое количество кривизны или подлости, которая не проникает в дом. Если он уступчив и ласков там, он может быть тем, кем судьба и злой дух хотят сделать его в другом месте, пока он не является открыто неверным и никогда не напивается.

Весь ложный блеск школы Корсара обязан исключительно способности любить, приписываемой героям оной. Хотя имя человека «связано с одной добродетелью и тысячей преступлений», одна добродетель, будучи любовью, перевешивает тысячу преступлений в оценке женщин и более женственного рода поэтов; и пока «сердце создано для мягкости», оно может быть «искривлено к злу», не причиняя особого вреда Конраду с их стороны. Абсолютная правота и справедливость мужчины значат мало по сравнению с его нежностью; и мы не знаем ни одной женщины, чьим идеальным мужчиной был бы тот, кто не является ни святым, ни любовником.

Причина, по которой мужчины более мягкой цивилизации в целом так успешны с женщинами более жестких и северных стран, заключается в сравнительной мягкости их манер и большем месте, которое любовь и ухаживания занимают среди них. Все, кто знает Францию, знают ревнивую ненависть француза к итальянским мужчинам; которую мы разделяем здесь, в Англии, только мы добавляем француза в список. Мы делаем вид, что презираем искусства, с помощью которых мужчины преуспевают, а женщины завоевываются; но мы не можем отрицать их силу, ни закрывать глаза на уважение, в котором они держатся женщинами. Это не значит, что рыцарская привычка уважения, привитая цивилизацией, не является хорошей вещью сама по себе, но это значит, что она не стоит более сильных и более существенно мужских качеств. Но для женщин искусство ухаживания стоит всех других добродетелей вместе взятых; действительно, оно включает их все, и без него лучшие — бесполезны. Это корона и слава жизни — единственная вещь, ради которой стоит жить; и где ее нет, там нет жизни, достойной этого имени. Не то чтобы женщины были нечувствительны к прелестям общественной славы. Если мужчина сделал себе великую репутацию, он может бросить платок, где хочет, и найдет множество женщин, чтобы поднять его. В этом случае они не слишком строги в своих требованиях; и если его пути немного жесткие и холодные, они считают себя вознагражденными за потерю личной нежности славой, которая окружает имя, которое теперь их. Женщина должна быть исключительно глупой, если она не может найти утешение в общественной репутации своего мужа за свое разочарование в его частных манерах. Но это только с признанными и полностью успешными героями. Как правило, никакое количество мужских добродетелей не извинит отсутствие более мягких граций; и самый лучший парень, который когда-либо жил, истинный anax andrôn среди мужчин, должен довольствоваться тем, что его измеряют женщины просто согласно его собственной оценке их и власти, которую страсть любви имеет над ним.

Ничто не удивляет мужчин больше, чем странное невежество женщин относительно них; и половина несчастья в супружеской жизни, по крайней мере в Англии, проистекает из этого невежества. Их нельзя заставить понять различия между природой и требованиями мужчины и их собственными; и они осуждают все, что не могут понять. В тех немногих рациональных домах, где мужские виды спорта и собрания, не потревоженные присутствием юбок, не становятся поводами для подозрений или протестов, запас любви и счастья, с которого началась супружеская жизнь, больше похож на сосуд вдовы, чем где-либо еще; но, к сожалению для мужей и жен, эти дома редки; в то время как обычны те, где внестенная игра в бильярд вечером является поводом для слез или надутых губ, и смертельная обида принимается на клубные обеды или неделю охоты. Следствием чего является обман или раздор; а иногда и то, и другое.

Идеальный мужчина женщины не имеет этих беспорядочных тенденций. Сделав свои дела, он приходит домой с покорностью хорошо обученного пойнтера, посланного к пятке, и находит достаточно энергии после своего тяжелого рабочего дня для разнообразия ласковых забот, которые делают его более драгоценным в ее глазах, чем весь такт, темперамент, суждение, прямота, которые он проявил в своих отношениях с внешним миром. И домашность, которую она требует от своего мужа, она требует от своего сына. Ключи от дверей — ее мерзость, а «газ, оставленный горящим», — как маяк на пути разрушения. Она имеет глубочайшее подозрение ко всем мужчинам, которых ее мальчик называет своими друзьями. Она никогда не знает, в какую беду они могут его привести; но она уверена, что это беда, если они удерживают его вдали от дома вечером. Она предписала бы те же социальные ограничения и моральный режим для своего сына, как и для своей дочери, и она думает, что энергии мужской природы не требуют более широкого поля и более свободного повода. Но хотя ей нравятся те ручные и нежные мужчины, которых она может привязать близко к своим фартукам и любяще заключить в узкую область дома, она поддается без борьбы квадратно-челюстному грубияну типа Рочестера, человеку, который доминирует над ней просто силой превосходящей силы; и она не слишком строга к Дон Жуану, если только она может льстить себе, что она самая любимая — и последняя. Что это мужчины, наиболее любимые женщинами, показано как их собственными романами, так и ежедневным наблюдением; и нам кажется, что среди многих предметов для расширенного изучения, недавно предложенных для женщин, лучшее знакомство с умами мужчин, более высокое уважение к более благородному типу мужчины и способность принимать любовь как только одно из многих качеств, и не всегда самое сильное и не самое похвальное из его импульсов, не было бы неуместным.

ГОСТИНИЧНАЯ ЖИЗНЬ В АНГЛИИ.

Если кто-то хочет увидеть человеческую природу, лишенную определенных условных маскировок и сведенную к некоторым из ее примитивных элементов, пусть попробует пансион или семейный отель на некоторое время. Если не всегда прибыльная, это, как правило, забавная демонстрация характера; и материалы никогда не отсутствуют для студента человеческой жизни. Преобладающим качеством большинства людей окажется эгоизм. Существует своего рода борьба за себя, которая происходит, что очень забавно, потому что сосредоточена на таких низких объектах. Кто будет иметь самый удобный стул, лучшее место у окна, самый уютный у огня — такие любимые призы, которые должны быть получены высшей хитростью или смелостью; и дамы, главным образом заинтересованные, прибегают к серии маневров, чтобы обойти своих соперниц или украсть марш на них неподготовленными, более изобретательными временами, чем хорошо воспитанными. Затем есть дама, которая присваивает единственный табурет для ног, и дама, которая оспаривает присвоение и иногда «доходит до слов» по тому же поводу; пара, которая монополизирует доску для багателя, и пара, ожидающая дико свою очередь, которая приходит только тогда, когда гонг звучит к обеду или небо проясняется для прогулки. Квартет, который устраивается на вист каждый вечер, как на регулярную часть бизнеса жизни, не заботясь о том, чтобы узнать, хотели бы другие войти или нет, более оправдан в своей исключительности; иначе может случиться, что клубный человек, который может заставить свои плохие карты бить хорошие карты своего противника, спарен с партнером, который тревожно спрашивает «Это королева, чтобы бить?», затем, с королем в руке, тихо бросает двойку и дает противникам игру. Все эти, однако, рассматриваются с одинаково враждебными чувствами остальной частью сообщества; и острые проповеди читаются о грехе эгоизма более смелым сортом, с применением, слишком очевидным, чтобы быть неправильно понятым.

Во время еды происходит такой же вид странной борьбы за себя. Стол накрыт как для званого обеда; но это руки Исава и голос Иакова. Вместо молчаливого ожидания своей очереди, с тихим принятием судьбы в виде дворецкого и его подчиненных, что принадлежит частному обеденному столу, здесь, за table d'hôte, есть непрерывный призыв к этому или тому не вовремя; гневное требование быть обслуженным раньше или лучше, чем свои соседи; жадное «забота о номере один» во главе стола, которое возбуждает такие же жадные опасения в номере два в конце; беглый огонь критики блюд — это не помогает иллюзии частного званого обеда; и, с людьми, которые живут много в отелях, есть постоянное сравнение с этим и тем, здесь и там, всегда в ущерб месту и вещи под текущим рассмотрением.

Среди постояльцев обязательно найдутся те, кто привередлив и сварлив по поводу своей еды; женщины, которые спускаются поздно и жалуются, что вещи не такие свежие, как при первой подаче; мужчины, которые всегда хотят жареную рыбу, когда руководство предоставило вареную, и вареную, когда меню говорит жареную; диспептические тела, которые не могут есть хлеб, если он не двухдневной давности, и тела, бросающие вызов диспепсии, которые не будут есть его вообще, если он не горячий из печи; простые едоки, которые воротят носы от сделанных блюд, и привередливые едоки, которые называют простую жареную и вареную грубой. И для всех этих обществ руководство должно обслуживать беспристрастно; и, вероятно, упустить награду благодарности в конце.

Чувства людей выражаются с тем же видом вызывающего индивидуализма, что и их вкусы. Есть женатые люди, которые занимаются любовью друг с другом на публике, и женатые люди, которые занимаются чем угодно, кроме любви; женщины, которые сидят и обожают своих мужей, как верующие перед святыней, и которые хотят, чтобы мир осознавал их преданность; мужчины, которые называют своих жен ласковыми именами для блага всего стола, и даже предаются игривым маленьким фамильярностям, которые заставляют девушек вскидывать головы, а молодых людей смеяться; и счастливая пара, которая ссорится без ограничений и говорит резкие и неприятные вещи друг другу слышимыми голосами, к смущению всех, кто их слышит. Есть распутный Лотарио, который пренебрегает своей собственной лучшей половиной и посвящает себя чужой, с высоким пренебрежением к внешности; и есть кокетливая маленькая жена, которая относится к своему мужу очень похоже на собаку и очень мало как к своему господину, и которая ведет свои флирты самым дерзким образом под его глазами, и, по-видимому, с его санкции. И, имея его санкцию, она бросает вызов миру вокруг нее, чтобы принять обиду на ее действия.

Что касается флиртов, действительно, они всегда происходят в гостиничной жизни. Иногда это флирт между одиноким мужчиной и одинокой женщиной, против которого никто не имеет ни слова, чтобы сказать по счету приличия, хотя некоторые думают, что это никогда ни к чему не приведет, а некоторые думают, что приведет, и все сканируют любопытно признаки прогрессивного нагрева или процесс остывания. Иногда это более сомнительное дело; нескромное поведение молодой жены, не защищенной своим мужем, которая яростно сходится с каким-то незнакомцем, встреченным за table d'hôte случайно, и о чьем характере или предшественниках она совершенно невежественна. Это тот вид вещей, который ставит весь отель на уши. Приличные женщины спрашивают строго: «Как долго миссис Так-и-Так знает майора Четырехзвездочного?», и их лица, когда им говорят, являются достаточным комментарием к тексту. Другие, в кажущейся невинности, называют их тем же именем и выражают сильное удивление, когда информируются, что они не муж и жена, а знакомые всего недельной давности. Другие снова говорят, что стыдно видеть их, и удивляются, почему кто-то не напишет домой бедному мужу, и говорят о выполнении этой доброй услуги сами; и другие наблюдают за ними с циничным полу-забавным вниманием, интерпретируя их действия по самому широкому глоссарию и тщательно охраняя своих жен или дочерей от любой ассоциации с кем-либо из правонарушителей. Что бы еще ни провалилось, этот вид вульгарной гостиничной интриги всегда под рукой в морских местах и тому подобном; иногда заканчиваясь катастрофически, иногда умирая в пользу нового пламени, но всегда вызывая дискомфорт, пока это длится, и раздражая всех, связанных с этим, кроме самих грешников.

Женщины, которые одеваются чрезмерно вычурно, уравновешиваются женщинами, которые не одеваются вовсе. Первые — это ходячие рекламные щиты моды, последних можно принять за зазывал из лавок старьевщиков. Один класс угнетает своим великолепием, другой вызывает отвращение своей неряшливостью; и каждая сторона высмеивает другую перед равнодушной третьей стороной, которая, держа весы правосудия в равновесии, осуждает обеих в равной степени. Затем есть некрасивые женщины, которые явно считают себя привлекательными, и хорошенькие женщины, которые слишком осознают свои прелести. Конечно, есть и некрасивые женщины, которые довольствуются тем, что знают о своей непривлекательности, точно так же, как есть хорошенькие женщины, которые довольствуются тем, что знают, что они хорошенькие, подобно тому, как они знают, что живы, но не придают этому никакого значения и никогда не беспокоят ни себя, ни своих соседей своим жеманством. Есть милые материнского типа женщины за средний возраст, страдающие одышкой и неспособные к физическим нагрузкам, которые сидят в гостиной, безмятежные и астматичные, и которым все выказывают нежное почтение; и есть пожилые женщины, которые щебечут, как молодые, и с похвальной ловкостью скачут вверх и вниз по крутым местам, и которые отнюдь не расположены позволить старости одержать победу в ближайшие много лет. Есть матери, которые пичкают своих неуклюжих детей до тошноты множеством лакомств, и матери, которые никогда не задумываются ни о комфорте, ни о благополучии своих чад; матери, которые изводят своих малышей и всех остальных своей чрезмерной тревожностью, чрезмерной осторожностью, непрестанной озабоченностью и страхом, и матери, которые позволяют своим детям бродить где вздумается и относятся совершенно спокойно к тому, что те не возвращаются даже к наступлению темноты; матери, которые наряжают своих детей как майских паяцев, и матери, которые позволяют своим ходить в лохмотьях и грязи, пока вы не начнете сомневаться, что они рождены лучше, чем обитатели сточных канав. И ко всему этому добавляется бедствие в виде самих детей — младенцев, которые плачут всю ночь; двухлеток, которые кричат весь день; буйных мальчишек, которые оккупируют лестницы и коридоры и норовят съехать по перилам в дождливый день; шумной оравы, играющей в лошадки перед дверью вашей спальни, пока вы лежите с приступом головной боли; и вторжения в гостиную юных варваров, у которых нет собственной детской.

Совсем недавние вдовы с пушистыми прическами и без каких-либо признаков своего скорбного состояния приходят в отель, соседствуя с теми, кто овдовел пару лет назад и все еще облачен в глубокий траур, с характерным чепцом, который берегут как священный символ. Бодрые молодые вдовы взывают к мужскому восхищению своей яркостью, а томные молодые вдовы вызывают сочувствие своим отчаянием. Хорошенькие молодые вдовы с небольшим приданым, шансы которых вы оценили бы как крайне низкие, находятся в невыгодном положении по сравнению с неприметными вдовами, чье одиночество, как вы знаете, никто никогда не попросил бы скрасить, если бы не те три процента, которые за ними числятся. И вдовы в отельной жизни — это всегда примечательная деталь, достойная изучения. Многие так их и изучают — главным образом старый холостяк с хорошо сохранившейся внешностью и активными привычками, который провозгласил себя рыцарем дам в этом заведении, сближается то с одной, то с другой беззащитной особой по мере их появления и сопровождает их по окрестностям. Он никогда не заводит дружбу с мужчинами, но на короткой ноге со всеми хорошенькими женщинами; и его критическое суждение о них при первом появлении считается окончательным. Как правило, он не стремится привязываться исключительно к одной, будь то девица, жена или вдова, чтобы не давать повода для сплетен; но иногда он попадает в когти женщины с большей цепкостью, чем он рассчитывал, и, будучи человеком безупречной репутации, втягивается во флирт, который отель принимает за предложение или интрижку, в зависимости от положения дамы. Поскольку холостяк, живущий в отеле, — это, как правило, человек глубоко эгоистичный, дискомфорт, который из этого проистекает, не причиняет большого вреда; и иногда случается, что это «нашла коса на камень», что является вполне справедливым возмездием.

По большей части люди, обитающие в отелях и живущие за общими столами, не особенно очаровательны, но среди них иногда можно встретить мужчин и женщин с широкими взглядами и либеральными умами, образованных и вдумчивых, чье общение со временем перерастает в дружбу. Они резко выделяются на фоне вульгарных людей, которые громко разговаривают, пристально глазеют, задают неуместные вопросы и обсуждают обеды и общество с сильным провинциальным акцентом; среди молчаливых людей, которые угрюмо сидят за столом, словно обремененные долгами или присутствующие на похоронах; среди игроков, которые наводняют дом во время скачек, заставляя его эхом отзываться жаргоном ипподрома и конюшни; среди сварливых людей, которые огрызаются и ворчат по любому поводу, как собаки, рычащие над костью; среди религиозных людей, которые готовы свидетельствовать к месту и не к месту, и политических людей, которые любят поспорить; глупых людей, у которых нет и двух идей, и невежественных людей, которые не понимают ничего за пределами образовательного уровня ребенка или крестьянина; консервативных людей, которые подавляют своей натянутой благопристойностью, и сомнительных личностей, о которых никто ничего не знает, но все подозревают всё. Среди простонародья отельной жизни по-настоящему приятные люди ярко выделяются: и не одна приятная дружба, продлившаяся всю жизнь, началась за супом и рыбой за общим столом.

НАШИ МАСКИ.

Нам пришлось бы несладко, при нынешнем порядке вещей, если бы мы ходили по миру со своими естественными моральными лицами. Даже не доходя до крайности выдачи наших самых важных секретов, как во Дворце Истины, и откровенного заявления мужчинам и женщинам, что мы считаем их дураками или занудами, самому честному человеку в обществе трудно обойтись без некоторой маски в отношении второстепенных вопросов. Старый спор между природой и искусством, и где должны проходить границы каждого, до сих пор не урегулирован; и сомнительно, чтобы это произошло при нынешнем мироустройстве. Возможно, это будет исправлено в каком-то будущем состоянии человеческого развития, когда спиритуалисты возьмут всё в свои руки и скажут нам точно, что мы должны делать; но в ожидании этого прогноза тысячелетия мы вынуждены прибегать к искусству для лучшего сокрытия нашего естественного «я» и, особенно, для поддержания того странного набора компромиссов и условностей, который мы называем обществом.

Самое странное следствие искусственного состояния, в котором мы вынуждены жить, заключается в том, что естественность выглядит как жеманство, а высшее искусство — это то, что больше всего похоже на природу из всего, что мы знаем. В гостиных всё так же, как на сцене. Совершенно неестественный актер был бы просто манекеном, точно так же, как в греческом театре человек с естественным лицом показался бы ничтожным и незначительным зрителям, привыкшим к фиксированным типам героического размера и заданного намерения. Но тот, чья игра вызывает овации из-за своей правдивости по отношению к природе, — это тот, чье искусство было изучено наиболее глубоко и у кого, следовательно, сокрытие искусства было достигнуто наиболее совершенно. Так и в обществе. Человек с совершенно естественными манерами слывет либо угрюмым, либо дерзким, в зависимости от настроения — либо глупым, потому что не склонен напрягаться, либо навязчивым, потому что в духе поговорить. Он не хочет никого обидеть, честное слово! Но он все равно становится неприятным. Такой человек — бич своего клуба и досада для каждой гостиной, в которую он входит. Неважно, является ли он грубым по натуре или добродушным; он естественен; и его естественность выглядит как уродливая заплатка из грубой ткани на парче, в которую задрапирована богиня условности.

Естественных женщин тоже можно встретить порой — женщин, которые проявляют чувства по пустякам, искренне, без сомнения, но чрезмерно; женщин, которые скачут, как молодые ягнята, когда довольны, и дуются, как капризные дети, когда недовольны; которые презирают все те маленькие хитрости в одежде, что скрывают недостатки и подчеркивают достоинства, и которые всегда воюют с модой дня; которые презирают те условные изящества манер, что стали частью религии общества, противореча наотрез, не смягчая ни одного отказа выражением сожаления, которого они не чувствуют, зевая в лицо зануде, восхищаясь с наивностью дикаря всем, что для них ново или приятно. Такие женщины — не самые приятные компаньоны, как бы лишены они ни были жеманства, как бы твердо ни придерживались правды и вещей такими, какие они есть, согласно их хвастовству. Женщина, в которой не осталось ни капли необузданной спонтанности и которая всегда держит себя в руках, которая отдает себя обществу и всегда собранна, грациозна и непринужденна, играя свою роль без запинки, но всегда играя свою роль и никогда не позволяя себе скатиться в неконтролируемую естественность, — это та женщина, которую мужчины соглашаются называть не только очаровательной, но и совершенно естественной.

С другой стороны, необученную женщину, которая говорит именно то, что думает, и которая больше заботится о выражении собственных ощущений, чем об изучении ощущений своих спутников, высмеивают как глупую или невоспитанную, в зависимости от того, куда дует ветер; или, возможно, как жеманную; ее прозрачность, к которой мир не привык и к которой не желает привыкать, сбивает с толку критиков их рода. Социальная естественность, подобно совершенному театральному представлению, везде является результатом лучшего искусства; то есть самого тщательного обучения. Она имитирует самозабвение самой совершенной самоконтроля, в то время как необученная природа — это самоутверждение во всех углах, основанное на властном осознании личности.

Все мы носим свои маски в обществе. Мы предлагаем эйдолон нашим ближним, показывая свои черты, но не выражая своего ума; и тот, чей эйдолон, выдавая меньше всего внутреннего существа, отражает больше всего внешних существ, является самым популярным и считается наиболее самораскрытым. Мы можем принять за истину, что никогда по-настоящему не знаем никого. Мы можем знать общие контуры характера; и мы обычно верим в гораздо большее, чем имеем на то основания; но мы редко, если вообще когда-либо, проникаем во внутренний круг, где скрывается настоящее «я» человека. Если наш друг — человек с малым любопытством и большим самоуважением, мы можем довериться ему, что он не совершит низкого поступка; если у него спокойный темперамент, физическая сила и отсутствие воображения, он не совершит трусливого; если у него есть привычка к правде, он не солжет по пустяковому поводу; если он упорен и скрытен, он не предаст свое дело или своего друга. Но мы знаем очень мало сверх этого. Даже у самого близкого друга всегда есть одна потайная дверца в шкатулке, которая никогда не открывается; и те, что распахнуты настежь, — это не те, что ведут к самым заветным сокровищам. Даже у самых откровенных или поверхностных есть глубины, которые никогда не были измерены; что же тогда сказать о тех, кто обладает подлинной глубиной характера?

Кто не осознает наличия эго, которое никто не видел? В похвале или порицании мы чувствуем, что нас не знают до конца. Есть что-то бесконечно трогательное в этом немом осознании внутреннего «я», нераскрытой истины, которая поддерживает нас среди несправедливости и заставляет съеживаться от чрезмерной похвалы. Сами наши возлюбленные любят нас за наименее достойную часть нас или за воображаемые добродетели, которыми мы не обладаем; и если бы наши злейшие враги знали нас такими, какие мы есть, они перешли бы на другую сторону и пожали бы руки над могилой своего ошибочного мнения. Маска скрывает реальность в любом случае, к добру или к худу; и мы знаем, что если бы ее можно было снять, нас судили бы иначе. Впрочем, ее никогда нельзя снять. Самые прозрачные люди судятся в соответствии с характером наблюдателя; и разум видит то, что он привносит в наше суждение о ближних, так же как и в другие вещи.

Но, помимо этой внутренней природы, той скрытой части, существование которой в других люди даже не воображают, маски, которые мы носим в обществе, скрывают истории, страдания, чувства, которые подожгли бы мир, если бы были преданы огласке. Никто, кто проникает под гладкую корку конвенциональной жизни, не может не знать о яростном потоке лавы, который иногда течет и бушует внизу. В тех тихих гостиных, где всё выглядит воплощением гармонии, спокойного взаимопонимания и где отсутствие тайны — первое, что чувствуется, в это самое время разыгрываются драмы, правильную подсказку к которым улавливают лишь исключительно наблюдательные люди. Крах грозит тем, чей корабль удачи, кажется, неуклонно плывет по безмятежному морю; отвратительная тайна стоит, как призрак, в дверях другого. Семейное счастье, которое они договорились показывать миру в полном солнечном свете, не лучше, чем яблоко Содома, выставленное напоказ ради гордости, ради политики, и крайнюю горечь которого знают лишь те, кто вкушает его в одиночестве. Громкая репутация, которая заставляет людей чтить имя до самого эха, — это обман, шатающийся перед падением. Здесь исповедующий религию скрывает за рвением своих «аминь» скептицизм, который он не смеет показать честностью своего отрицания; там почтенный моралист разоблачает в своей маске беззакония, которые он практикует ежедневно, когда снимает ее. Справа маски двух любящих друзей приветствуют друг друга улыбками и широкими выражениями привязанности, затем расходятся, чтобы отбросить дружескую ложь и конфиденциально шепнуть толпе, какое негодяйство они взаимно совершили; слева другая пара неразумных врагов хочет лишь увидеть друг друга в нераскрытой простоте, чтобы стать верными союзниками на всю жизнь. Мир и всё, что он маскирует, причиняют печальный вред человеческим привязанностям, так же как и истине.

Всё служит маской. Общественный характер человека создает маску, которая столь же непроницаема в своем обличье, как и любая другая. Мир берет одну или две характерные черты и подчиняет им все остальные характеристики. Он игнорирует все те тонкие сложности, которые модифицируют мысль и действие на каждом шагу, создавая кажущуюся непоследовательность — но только кажущуюся; и он смело выстраивает маску из одной или двух доминирующих линий как представителя природы, протеичной, потому что сложной. Любое качество, которое проявляется из-за этой маски, созданной общественным мнением из общественного характера человека, объявляется непоследовательным или, возможно, неискренним; и чем богаче натура, тем меньше ее понимают. Так и со всеми нами в нашей степени: мысль, которая могла бы привести нас к более мягким суждениям друг о друге, чем принято культивировать, зная, что каждый из нас носит маску, скрывающую наше настоящее «я» от мира; и что если это настоящее «я» менее прекрасно, чем говорят наши поклонники, оно бесконечно менее отвратительно, чем его пытаются представить наши враги.

ГЕРОИ ДОМА.

Мы можем говорить что угодно о никчемности мира и твердых прелестях дома, но простой факт, лишенный ораторской маскировки, заключается в том, что мы в основном отдаем обществу лучшее, что у нас есть, а худшее оставляем для себя. Герой дома не такой уж прекрасный малый, как герой на публике, и гораздо меньше заботится о своей аудитории. Действительно, при рассмотрении под домашним микроскопом он часто оказывается в высшей степени негероическим — чем-то вроде брака, а не благородства в неглиже и идеала, приведенного к линии зрения; что было бы так, если бы он и всё остальное были тем, чем кажутся, и если бы героизм, как чистое золото, был хорош насквозь. Это не значит, что герой на публике — обманщик. Он просто вывернул лучшую сторону своего плаща наружу, а швы и потертости спрятал к коже. Мы знаем, что у плаща каждого человека должны быть швы и потертости; и жизненно важный вопрос для жизни каждого человека: кто должен видеть их больше, незнакомцы или друзья? Боимся, что придется признать: кто бы ни должен был, именно друзья получают худшую часть нашего гардероба — люди, которых мы любим и за которых охотно умерли бы, если нужно; в то время как незнакомцам, к которым мы не питаем никакой привязанности, достается самый свежий бархат и самая яркая вышивка. Человек, скажем, который является превосходной компанией за границей, который оживляет обеденный стол своим быстрым остроумием и меткими репликами и у которого всегда под рукой запас неизбитых анекдотов, последних слухов и новейшей информации, неизвестной Рейтеру, но который вешает свою скрипку у собственного очага и в кругу семьи молчалив, как поющий Мемнон в полночь, не обязательно обманщик. Он актер без роли или сцены, на которой ее играть; герой без флага; кусок грубой материи без энергизирующей силы.

Волнение аплодисментов, хорошее вино и приятные блюда, яркие глаза хорошеньких женщин, полускрытая ревность умных мужчин, ощущение блеска — всё это вещи, которые являются для него шпорами за границей, отсутствуют дома; и у него нет созидательной способности, которая позволила бы ему обходиться без этих стимулов. Он первоклассный герой на своей территории; но это было бы огромным падением для его репутации, если бы его поклонники увидели его вне парада, без пышности и суеты, чтобы показать его в выгодном свете. Он только что был социальным героем обеда; «такой яркий, такой живой, такой восхитительный», — говорит хозяйка с энтузиазмом, с боковым ударом по своему собственному владельцу, который, возможно, достаточно приятен у домашнего очага, но лишь немая собака на публике. Вечеринка была «сделана» им, спасена от всеобщей скуки только его усилиями; и каждая женщина восхищается им, когда он уходит в вежливом сиянии славы, и только желает, чтобы его можно было заполучить для своего собственного маленького дела на следующей неделе. Итак, он уходит, герой до конца, с счастливой мыслью для каждого и ярким словом для всех. Дверь зала закрывается за ним, и герой превращается в мужа. Он преображается, как только садится в свой брогам, так же, как Золушка после двенадцати, с ее каретой и лакеями, превратившимися в тыкву и зеленых ящериц. Ему нравится его жена достаточно, как это бывает с женами и симпатиями; но она не возбуждает его интеллектуально, и ее аплодисменты — не точильный камень для его остроумия. Посадите самую пустую девчонку между ними, и он снова оживет и снова станет разговорчивым героем, потому что он уже не совсем дома. Его жена, вероятно, не любит этого, и она смеется, как делают жены, когда слышит его похвалы от тех, кто знает его только с лучшей стороны, выпуская его фейерверки для аплодисментов толпы.

Но ведь жены пословично нелестны в своих оценках героизма своих мужей; и Истина, которая раньше жила на дне колодца, сменила свое имя и место жительства в эти поздние времена и стала означать партнера ваших радостей, который высказывает вам свое откровенное мнение дома. Тем не менее, ваша хорошая компания за границей, которая сидит как немой Мемнон дома, не приятна, хотя и не обязательно обманщик. Конечно, он не герой насквозь, но он может быть не чем иным, как одним из тех несчастных, чей интеллект живет на дозах и не очень любит домашний пудинг.

Его жена не одобряет этого вешания скрипки у своего очага; однако она делает то же самое со своей стороны и является такой же маленькой героиней у домашнего очага, как он — героем. Что для него его разговор, то для нее ее красота; и для кого, позвольте спросить, она делает себя прекраснейшей? Для своего мужа или для горстки щеголей и снобов, каждый из которых индивидуально более безразличен к ней, чем другой? Видьте ее в обществе, настоящая Венера, одетая Вортом и Бонд-стрит, если не Грациями. Следуйте за ней домой и увидьте ее такой, какой ее видит горничная. Обильная шевелюра, которая является восхищением мужчин и завистью женщин, верящих в нее, снимается и вешается, как парик ее прадеда, оставляя ее маленькую круглую голову покрытой прядью рваных концов, сломанных и сожженных красками и восстановителями; ее румянец из глицерина и пудры смывается с лица, показывая увядшую кожу и предательские линии под ней; сурьма стирается с ее век; эффекты белладонны оставляют ее теперь сужающиеся зрачки; ее идеально вылепленная форма откладывается в сторону вместе с платьем; и прекрасная королева салона — героиня газосветной прелести — стоит как манекен с голыми участками возможностей, над которыми может работать художник, но которые природа забыла или над которыми она сама работала так беспощадно, что износила. Сколько сердечных болей было бы исцелено, если бы только героиню, как и героя, можно было проследить до святилища гардеробной, и если бы обожаемая могла предстать перед обожателем так, как одна перед горничной, а другой перед камердинером!

Нежная, сочувствующая, влажноглазая женщина, которая так сладко соболезнует вашим маленьким неприятностям и чье нежное сострадание успокаивает вас, как струение сладких вод или охлаждающее дыхание приятного воздуха, но которая оставляет своего больного мужа дома, чтобы тот проводил утомительные часы, как может, которая издевается над своими слугами и ругает своих детей — она тоже героиня класса, который не выглядит хорошо при внимательном изучении. Хорошенькая молодая мать, играющая со своими хорошенькими маленькими детьми в Парке — улыбающаяся картина любви и прелести — когда за ней следуют домой, превращается в раздражительную, потакающую своим прихотям светскую даму, устало брошенную в кресло, отправляющую детей в детскую и, вероятно, не видящую их до часа Парка завтра, когда их прекрасные маленькие ангельские головки усилят ее собственную прелесть в глазах мужчин и сделают ее более красивой, потому что сделают картину более полной; миссис Джеллаби, преданная всеобщей филантропии, отказывающая в корке нищему у своих собственных ворот, но полная слезливой жалости к страданиям, которые она взялась смягчить в Бориоболагхе; Крез, рассыпающий дожди золота за границей и аплодируемый до эха, когда его имя с последующим пожертвованием зачитывается на публичном обеде, но присматривающий за обрезками сыра дома; красноречивый защитник человеческого равенства на публике, пренебрегающий в частной жизни всеми, кто на одну ступень ниже его в социальной лестнице, и обращающийся со своими слугами как с собаками; не менее красноречивый рассуждатель о девизе Noblesse oblige, когда дверь дома закрыта между ним и миром, доводящий честность до такой тонкости, что она почти неотличима от мошенничества — все эти герои за границей выглядят лишь жалко дома и делают свой героизм в четырех стенах буквально исчезающей величиной.

Люди, которые живут за пределами очарованного круга литературы, но которые верят, что мужчины и женщины, составляющие его, сделаны из другого теста, чем остальное человечество, и которые жаждут получить разрешение проникнуть в розовую изгородь и узнать факты сада Армиды для себя, иногда узнают их слишком ясно, чтобы их мечты могли когда-либо снова стать возможными. У них есть любимый автор — поэт, скажем, или романист. Если поэт, то он, вероятно, один из тех, чьи песни полны той восхитительной меланхолии, которая делает их божественно грустными; эстетический поэт; пораженное существо; существо, гуляющее при лунном свете среди могил и поливающее их цветы своими слезами: если романист, то он тот, чья бойкая фантазия делает скучный мир веселым. Друг берет поклонника к святилищу, где можно найти идола; другими словами, они идут навестить его в его собственном доме. Меланхоличный поэт, «скрытый в свете мысли», — это румяный, розовощекий джентльмен, бодрый, средних лет, комфортный, респектабельный, привередливый к своим винам, знаток достоинств шеф-повара, бонвиван горацианского порядка, и в своем разговоре склонный к личным сплетням и слабому юмору. Живой романист, с другой стороны, — это молчаливый, угрюмый тип человека, страдающий от постоянного насморка, всегда готовый с неприятным предложением, склонный начинать неприятные темы серьезного, если не сказать депрессивного характера, возможно, ярый политик, неспособный к аргументу «давай-бери», или пессимистичный экономист, придерживающийся мрачных взглядов на валюту и унывающий по поводу нашего грузоперевозочного бизнеса.

Что касается женщин, они никогда не выглядят так, как о них говорят, за исключением моды, а иногда и красоты. Женщина, которая ходит на публичные собрания и произносит речи на всевозможные темы, жесткие, а также сомнительные, предстает в обществе с видом старой девы и обращением застенчивой школьницы. Кислый тип эссеиста, который находит всё неправильным и ничего не на своем месте, имеет лицо как полная луна и выглядит так, будто питается сливками и маслом. Романистка, которая ходит очень близко к ветру и к которой критики строги по принципу, так же тиха, как квакерша в своем разговоре, и так же скромна, как монахиня в своем поведении; в то время как писательница религиозных трактатов берет свои платья из Парижа и дает маленькие ужины из выручки. Общественный характер и частное существо почти каждого человека в мире сильно отличаются друг от друга; и герой истории, который также является героем для своего камердинера, еще не найден.

Некоторые люди называют эту разницу непоследовательностью, а некоторые — многогранностью; для одних это аргументирует нереальность, для других — лишь необходимое следствие сложной человеческой природы и знак того, что ум нуждается в отдыхе от чередования так же сильно, как и тело. Мы не можем быть всегда в одной колее, никогда не меняя ни нашего отношения, ни объекта. Это непоследовательность или дополнение, противоречие или компенсация? Более суровые моралисты и те, чьи умы зациклены на плевелах, говорят первое; те, кто ищет пшеницу даже на каменистой почве и среди терний, утверждают второе. В любом случае, несомненно, что те, кто желает идеалов и любит поклоняться героям, сделали бы хорошо, если бы довольствовались обожанием на большом расстоянии. Расстояние придает очарование, а невежество — блаженство в более чем одном случае. Героизм дома — это что-то вроде деликатности Бробдингнега или грандиозности Лилипутии; и неглиже домашнего очага более благоприятно для личного комфорта, чем для общественной славы. Чтобы сохранить наши идеалы нетронутыми, мы должны держать их неизвестными. Наши богини не должны быть замечены поедающими бифштексы и пьющими стаут; наши поэты — лучшие в печати, и социальная болтовня не приходит как божественные истины, исправленные с их языка; наши мудрецы и филантропы ничего не выигрывают и могут потерять многое, если за ними опрометчиво следовать к их очагам. Тем не менее, хорошая работа человека и храброе слово — в любом случае часть его настоящего «я», хотя они могут быть не всем; и даже если он не из чистого металла насквозь, его золото, насколько оно идет, считается за большее, чем его сплав, и его общественный героизм превосходит его частную ребячливость.

ЛОВЛЯ СЕЙНОМ.

Мало более храбрых или выносливых людей можно найти в Англии, чем корнуолльские рыбаки. Их бизнес, во все времена опасный, вдвойне опасен на побережье, столь опасном, как их, где очарование пейзажа покупается ценой безопасности. Изолированные скалы, которые стоят как зубы близко вокруг зазубренных утесов и далеко от берега, появляясь с интервалами где угодно между Пензансом и Силли; подводные скалы, которые более опасны, потому что более коварны; сильные течения, которые в самый спокойный день держат море, где они текут, в вечном смятении; необычайно бурное и изменчивое море, где зыбь Атлантики проносится длинными волнами, которые разбиваются в прибой, который затопил бы любую лодку, даже когда нет ни дуновения поверхностного ветра; по большей части очень узкий канал к бухтам, просто водный путь, как можно его назвать, окруженный скалами, которые разбили бы лодки в щепки, если бы их бросило на них — все эти обстоятельства делают торговлю корнуолльских рыбаков исключительно опасной; но они также делают самих людей исключительно решительными и смелыми. Они настоящие борцы с природой за еду; и, как шахтеры, они чувствуют, когда отправляются на свою работу, что они могут никогда не вернуться с нее живыми.

Никто не может предсказать, каким будет море через час или два. Его характер меняется с каждым колебанием прилива; и спокойное и безмятежное озеро могло стать свирепым и сердитым и взволнованным, когда отлив поворачивает и начинается прилив. Бывают времена, когда лодка, пойманная ветром и снесенная в течение, была бы такой же беспомощной, как пробка в мельничном желобе; и когда целый флот рыбацких лодок мог быть унесен в море, возможно, с половиной их числа перевернутых. Но, как правило, научившись осторожности вместе со своей выносливостью от самой величины опасностей, которые их окружают, эти корнуолльцы страдают от кораблекрушений так же мало, как и рыбаки более безопасных бухт; и хотя каждая бухта имеет свою печальную историю, и каждая скала свою жертву, худшие случаи крушения были случаями больших судов, которые ошиблись в огнях, или держались слишком близко к берегу, или были потеряны в туманах, которые так часты около Лэндс-Энда. Или они могли быть пойманы ветром и приливом и пригнаны прямо на подветренный берег; как это часто случается в бухте между Хартленд- и Падстоу-Пойнтс.

Но чем осторожнее люди, тем меньше денег они зарабатывают; и хотя жизнь, безусловно, больше, чем еда, жизнь совсем без еды, или с лишь недостаточным количеством, — довольно жалкое дело. Материальное благополучие бедных парней, которые живут в тех живописных маленьких бухтах, которые являются восторгом и отчаянием художников, находится не в очень удовлетворительном состоянии. По закону агрегации, унификации, как бы мы это ни называли — закону сегодняшнего дня, по которому индивидуумы поглощаются телами, работающими за зарплату на одного хозяина, вместо того чтобы каждый человек работал сам за себя для своей собственной руки — независимые рыбаки ежедневно становятся все меньше. За исключением Уайтсэнд-Бэй, где есть «сейнер бедняка» и «сейнер богача», почти все сейнерные сети принадлежат теперь компаниям или партнерствам богатых людей; и очень немногие из них имеют какую-либо долю у самих людей.

Рыбацкие сейнеры не пользуются уважением у богатых арендаторов бухты и береговой полосы; и арендатор имеет очень большие законные права и полномочия, за использование которых было бы праздным винить его. Коттеджи его, и кабестан его, и право высадки его; таким образом, он может подкрутить гайки, когда хочет, чтобы всё было по-его, и может угрожать выселениями, и отзывом права на кабестан и на место высадки, если люди не пойдут на его сейнер, а выберут либо объединенный свой собственный, либо независимые дрифтерные или траловые сети. Некоторые, говорят, даже возражают против того, чтобы люди вообще ловили рыбу, во всяком случае во время сейнерного сезона; некоторые подняли ежегодную арендную плату за лодку за права на бухту до трех или четырех раз ее старой ставки; и некоторые проходят через раунд угрюмого подозрения и раздражающего надзора в течение «булкинговых» дней и ревниво торгуются из-за небольшой доли, разрешенной рукам в улове. Так что, в целом, корнуолльский рыбак меньших бухт не имеет многого, чем можно похвастаться, кроме своей храбрости и доброго сердца, а также крепкой независимости и честности, особенно заметных.

Мы не знаем более оживленной сцены, чем ловля сейном. От первого акта до последнего есть причудливый старосветский аромат, невыразимо очаровательный для людей, привыкших к прозаической жизни современных городов. «Хьюэры», которые стоят на холмах, наблюдая за первым появлением «косяка» и которые дают знать, что они видят, либо сигналами, либо вызовом через огромную металлическую трубу, звук которой никто, кто однажды услышал его, никогда не сможет забыть; ловкость людей, одевающих сейнерные лодки, которые несут огромную сеть со всеми ее принадлежностями; их тихое, но жадное наблюдение за тем, чтобы косяк подошел на практическое расстояние — то есть в достаточно мелкую воду, и где дно довольно ровное (иначе рыба вся убегает из-под сети); забрасывание или стрельба сейнера, окружающего косяк, а затем «подтягивание» или поднятие рыбы из моря в лодки — каждая стадия полна интереса; но эта последняя — самая красивая из всех.

Представьте лунную ночь — низкая вода в полночь — когда начинается подтягивание. Лодка не может подойти к обычной пристани, которая является лишь грубо вымощенной дамбой, спускающейся постепенным спуском в море; поэтому те, кто хотел бы разделить спорт, вынуждены идти по рыбацкой тропе вдоль утеса и прыгать в лодку со скал. Эти скалы никогда не бывают очень безопасными. Даже сами люди, обученные им с детства, иногда поскальзываются на их наклонных, разбитых, покрытых морскими водорослями поверхностях, когда, если они не могут плавать и им не помогают, всё кончено для них в этой жизни; и для незнакомцев они трудны в лучшие времена. Но в неясно освещенную ночь, и после сильного дождя, они вдвойне рискованны. Входящая волна поднимает лодку на несколько дюймов выше и ближе; и вы должны поймать точный момент и сделать прыжок, прежде чем она снова отплывет с отливом. Гребля через маленькую бухту прекрасна. Серые утесы выглядят торжественно и величественно в бледном свете луны; тени глубоки и непостижимы; везде вы видите черные скалы, выступающие из стального моря, и маленькие линии прибоя отмечают место подводных скал. Вдали сияют великолепные огни Лизарда, и красный и белый вращающийся свет ужасной скалы Волк вспыхивает на горизонте; луна касается моря серебром, и волны, когда они поднимаются и падают, кажутся расплавленным металлом в тяжелом вялом ритме своего течения. Только вокруг подножия утесов и около скал они разбиваются в брызги, которые служат яркими пятнами против мрачного серого и черного пейзажа. Вы гребете через к противоположной точке, а затем вокруг в другую меньшую бухту, где утесы поднимаются отвесно, и сейнерная сеть заброшена. Вы входите в маленький флот рыбацких лодок, расставленных снаружи круга пробок, внутри которого находится мастер-лодка, где все руки собраны, тянущие сеть, чтобы приблизить ее. Это волнующее зрелище. Около дюжины или более крепких парней тянут на линиях с веселым криком моряков и бурной доброй волей моряков. Время от времени голос мастера кричит «Ломай! ломай мои сыновья!», когда они сокращают хватку и переходят на другую сторону лодки, постепенно подтягиваясь наискось снова, пока тот же приказ «Ломай! ломай!» не показывает, что их покупка слишком слаба. Наконец сеть вытянута достаточно близко, и тогда начинается веселье.

Все вовлеченные лодки образуют тесный круг вокруг внутренней линии пробок, которая теперь является маленьким морем серебра, где заключенные пильчарды бьются и трепещут, производя звук, для которого у нас нет удовлетворительного звукоподражательного слова. В лунном свете это маленькое море серебряное; в свете факелов оно огненное с разнообразными цветами, вспыхивающими через более красные отблески; и в темноте это море фосфоресцирующего света, каждая ячейка сети, каждая рыба, каждая морская водоросль освещены, как если бы они были начертаны в пламени. Каждый теперь занят. Люди окунают корзины, или маунды, специально сделанные для этой цели, и вычерпывают трепещущую рыбу сотнями в лодки. Через несколько мгновений они стоят по колено в пильчардах. Каждый на месте прижат к службе, и даже лодка, укомплектованная ничем более крепким, чем одна или две полубольные и полуиспуганные женщины, получает свои приказы; и «Держитесь дамы! все руки держитесь за лодку» служит для поддержания одной из самых занятых подтягивающих лодок в равновесии.

Люди, несмотря на всю их сердечную работу, похожи на партию школьников на игре. Их юмор может быть грубым, но он никогда не предназначен быть грубым; их добрая воля искренна, ибо они имеют долю, какой бы маленькой она ни была, в успехе улова; и чем больше они подтягивают, тем больше у них будет для своих жен и семей, чтобы жить через зиму. Это их время сбора урожая; и они так же веселы, как сборщики урожая пословично есть. Нет недостатка и в волонтерском труде. Люди, которые работали усердно весь день на свой собственный счет, выходят в полночь, чтобы протянуть руку своим товарищам у сейнера. Даже если улов для твердого мастера, который считал бы плавники, если бы мог, и который отказал бы своим людям в голове на каждого, если бы думал, что его приказы будут выполнены, они все честно рады. Они помнят время, когда богатый косяк был богатством всей бухты, и когда связка свежих пильчард была бы дана свободно любому, приходящему в бухту во время булкинга, или, как мы назвали бы это, хранения.

Тем не менее, какая бы экономическая ценность ни была в этой эксплуатации труда, она имеет свою печальную сторону в потере индивидуальной ценности, которую она включает. И никто не может помочь почувствовать это, кто слушает разговоры старших рыбаков, печально сравнивающих старые дни личной независимости и щедрого господства с нынешними днями зарплат и широко открытой аренды, осознающей свои законные права и решившей действовать на них.

Когда вся рыба была подтянута, нет ничего, кроме как грести домой снова в освежающем утреннем воздухе. Прилив поднимается теперь, и луна убывает. Скалы выглядят чернее, серые покрытые мхом утесы более торжественны, более таинственны, белый прибой, разбивающийся вокруг них, выше и острее, чем когда вы отправились; и гул моря, гремящий через пещеру и канал, имеет звук в нем, который заставляет вас чувствовать, как если бы земля и ваша собственная кровать были бы предпочтительнее открытой лодки на милость атлантических волн. Прилив настолько поднялся, что вы можете высадиться ближе к мощеной дамбе, чем раньше; но даже сейчас вы должны ждать прилива волны, затем сделать прыжок на черные и слизистые скалы, что было бы похвально для обученных гимнастических способностей. Так вы идете домой, под первыми полосами рассвета, промокшие насквозь и чешуйчатые, и пахнущие отвратительно рыбой, приправленной полосой дегтя для более богатого вида соединения.

Все место, однако, будет пахнуть рыбой завтра и многие завтра. Когда подтягивающие лодки принесены, тогда женщины берут свою очередь и упаковывают пильчарды в рыбных погребах или соляных домах. Здесь они, как говорят, находятся в «массе», все уложены на свои стороны с их носами, указывающими наружу; слои соли чередуются со слоями рыбы. Их большой рынок — Италия, где они служат любимой постной едой. Итальянцы верят, что они копченые, и отсюда называют их fumados. Это слово дорогой толстоголовый британский моряк подхватил, согласно своему обычаю, и перевел в «прекрасных дев»; и «прекрасные девы» — произносится фирмадс — это популярное название соленых пильчард по всему Корнуоллу.

Пильчардный промысел начинается так рано, как июнь или июль; но тогда он дальше в море, иногда двадцать миль наружу. Согласно старой поговорке,

When the corn is in the shock