«Мировые обманы: отчет о мошенничествах, заблуждениях, шарлатанстве и обманщиках всех времен»

Ло был шотландцем, проницательным и способным, действительно хорошим финансистом для тех времен, но порочным, игроком, беспринципным и склонным к диким схемам. Он обладал немалым состоянием, путешествовал и играл в азартные игры по всей Европе, был остроумным, интересным и прекрасным собеседником, и стал любимцем герцога Орлеанского и других французских дворян. Когда герцог стал регентом Франции после смерти Людовика XIV в 1715 году, страна была ужасно задолжала, а ее народ находился в большой нищете из-за дорогостоящих войн и разорительных налогов покойного короля. Поэтому, когда Ло приехал в Париж с многообещающей финансовой схемой в руках, регент был особенно рад видеть его, как финансиста и как друга.

Регент быстро согласился с планами Ло; и весной 1716 года был сделан первый шаг — хотя тогда это так не задумывалось — к Миссисипской схеме. Это было создание по королевскому указу банковской фирмы «Ло и Ко», состоящей из Ло и его брата. Этот банк, благодаря разумной организации и выпуску бумажных денег, быстро начал помогать бедствующим финансам королевства и оживлять торговлю и коммерцию. Этот успех, который, по-видимому, был вполне здравым и законным деловым успехом, произвел печально ошибочное, но очень глубокое впечатление на невежественный и поверхностный ум регента Франции, что и стало фундаментом всех последующих бед. Регент твердо убедился, что если определенное количество банковских билетов может принести столько пользы, то сто тысяч раз больше билетов наверняка принесут сто тысяч раз больше пользы. То есть он думал, что печатание и выпуск билетов — это создание денег. Он не обращал внимания на необходимость обеспечения их звонкой монетой по требованию, а думал, что у него в городе Париже есть безлимитная фабрика денег.

Пока все шло хорошо. Затем Ло спланировал и, с всегда готового согласия регента, осуществил расширение бизнеса своего банка, основанное на том заблуждении об Америке, о котором я говорил. Это расширение было формированием Миссисипской компании, и именно эта уловка раздулась в столь колоссальную мистификацию. Компания была тесно связана с банками и получила (для начала) монополию на всю торговлю на реке Миссисипи и всей стране к западу от нее. Ожидалось, что она получит огромное количество золота и серебра из этого региона и, таким образом, будет выплачивать огромные дивиденды по своим акциям. Внутри страны она должна была иметь исключительное право на сбор всех налогов и чеканку всех денег. Были выпущены акции в количестве ста тысяч штук по 200 долларов (пятьсот ливров) каждая. И помощь Ло государственным фондам продолжалась путем разрешения оплаты этих акций в этих фондах по их номинальной стоимости, хотя рыночная стоимость составляла лишь около трети от нее. Подписки поступали быстро — ибо французское общество было гораздо более невежественным в коммерческих делах, финансах и реальных ресурсах отдаленных регионов, чем мы можем легко представить себе сегодня; и не только регент, но каждый мужчина, женщина и ребенок во Франции, за исключением очень немногих твердолобых старых скептиков, верили каждому слову Ло и поверили бы ему, если бы он рассказал истории в сто раз более невероятные.

Что ж, вскоре регент дал компаньонам — банку и компании — две другие монополии: на табак, всегда чудовищно прибыльный, и на очистку золота и серебра. Вскоре после этого он сделал банк государственным учреждением под великолепным названием Королевский банк Франции. Сделав это, регент мог контролировать банк вопреки Ло (или приказу); ибо в те дни короли Франции были почти совершенно деспотичны, а регент был исполняющим обязанности короля. Я упоминал ужасное заблуждение регента относительно бумажных денег. Как только банк оказался в его власти, он добавил к разумному и полезному итогу в 12 000 000 долларов уже выпущенных банкнот чудовищный выпуск на сумму 200 000 000 долларов одной огромной партией, с твердым убеждением, что он таким образом добавляет столько же к номинальной валюте Франции.

Парламент Франции, орган, состоящий в основном из юристов, возникший в Средние века, устойчивое, консервативное, мудрое и храброе собрание, всегда был враждебен Ло и его схемам. Когда началось это огромное расширение бумажной валюты, парламент начал решительную борьбу против него, подавая петиции, издавая указы, угрожая повесить Ло, и, надо сказать, изрядно его напугав; ибо полная враждебность собрания старых юристов может напугать кого угодно. Наконец, регент, используя деспотическую власть, которой короли Франции обладали в избытке, заставил этих стариков замолчать, посадив нескольких из них в тюрьму.

С этим строптивым парламентом было покончено, и все быстро стало «выглядеть прекрасно». В начале 1719 года были сделаны новые гранты связанным с Ло предприятиям. Миссисипская компания получила монополию на всю торговлю с Ост-Индией, Китаем, Южными морями и всеми территориями Французской Ост-Индской компании и Сенегальской компании. Она приняла новое и внушительное название: «Компания Индий». Кстати, они уже получили монополию на торговлю канадским бобром. Из этой колоссальной корпорации, монополизирующей всю внешнюю торговлю Франции с двумя третями или более мира, все ее внутренние финансы и другие важные интересы, было выпущено пятьдесят тысяч новых акций, как и прежде, по 100 долларов каждая. Их можно было купить, как и прежде, за государственные ценные бумаги по номиналу. Ло был настолько смел, что обещал ежегодные дивиденды в размере 20 долларов на акцию, что, при текущем состоянии государственных фондов, составляло сто двадцать процентов годовых! Все ему верили. Было подано более трехсот тысяч заявок на новые акции. Ло был осажден в своем доме более чем в два раза большим количеством людей, чем было у генерала Гранта, чтобы помочь ему взять Ричмонд. Великая мистификация наконец была в полном разгаре. Улица, где жил удивительный шотландец, была занята, заполнена, переполнена, забита, задыхалась. Опасные несчастные случаи происходили на ней каждый день из-за чрезмерного давления. От принцев крови до сапожников и лакеев — все мужчины и все женщины толпились и толпились, чтобы подписаться на свои деньги, заплатить свои деньги и узнать, сколько акций они получили. Ло переехал на более просторную улицу, и безумная толпа давила еще сильнее; так что канцлер, который проводил свой суд неподалеку, не мог слышать своих адвокатов.

Ужасный шум, конечно, который мог заглушить голоса этих джентльменов! И поэтому он переехал снова, в великий отель де Суассон, огромный дворец с садом в несколько акров. Фантастические обстоятельства разнообразили дикую спекулятивную гонку. Самые высокомерные дворяне снимали жалкие комнаты рядом с жилищем Ло, чтобы иметь возможность добраться до него. Арендная плата в его районе выросла в двенадцать и шестнадцать раз по сравнению с обычной. Сапожник, чья судьба сложилась в этих приятных местах, зарабатывал 40 долларов в день, сдавая свою лавку и предоставляя письменные принадлежности спекулянтам. Воры и сомнительные личности всех мастей стекались к этому скоплению. Там постоянно происходили беспорядки и ссоры. Им часто приходилось посылать отряд кавалерии, чтобы очистить улицу ночью. Игроки размещались со своими инструментами среди спекулянтов, которые играли в азартные игры сильнее, чем сами игроки, и время от времени делали ставку в рулетку, чтобы ослабить возбуждение; как люди ложатся спать или уезжают в деревню. Горбун заработал немало денег, позволяя людям писать на своей спине. Когда Ло переехал в отель де Суассон, бывший владелец, принц де Кариньян, зарезервировал сады, добился указа, ограничивающего все сделки с акциями этим местом; установил там пятьсот палаток, сдал их в аренду по пятьсот ливров в месяц каждая и, таким образом, зарабатывал деньги со скоростью 50 000 долларов в месяц. Было всего двое из аристократии, которые были достаточно разумны и решительны, чтобы не спекулировать акциями — герцог де Сен-Симон и старый маршал Виллар.

Ло стал бесконечно самым важным человеком в королевстве. Великие и малые, мужчины и женщины, высокие и низкие, преследовали его офисы и приемные, охотились за ним, изводили его до смерти, чтобы получить минуту разговора с ним и заставить его внести свои имена в качестве покупателей акций. Высочайшие дворяне ждали полдня ради шанса. Его слуги получали огромные суммы за то, чтобы объявить имя посетителя. Дамы самого высокого ранга давали ему все, что он просил, за разрешение купить акции. Одна из них заставила своего кучера выбросить ее из кареты, когда проезжал Ло, чтобы перемолвиться с ним словечком. Он помог ей подняться; она получила слово и купила немного акций. Другая дама вбежала в дом, где он обедал, и подняла крик «пожар». Остальные выбежали, но она побежала дальше внутрь, чтобы добраться до Ло, который понял, что она задумала, и, как денежный Иосиф, убежал так быстро, как только мог.

По мере того как безумие приближалось к своему пику, регент воспользовался им, чтобы выпустить достаточно акций для погашения всего национального долга, а именно триста тысяч новых акций по 1 000 долларов каждая, или тысячу процентов от номинальной стоимости. Они были мгновенно раскуплены. В три раза больше было бы мгновенно раскуплено. Настолько бурными были изменения рынка, что акции росли или падали на двадцать процентов в течение нескольких часов. Слугу послали продать двести пятьдесят акций; добравшись до садов отеля де Суассон, он обнаружил, что с тех пор, как он покинул дом своего хозяина, цена выросла с 1 600 долларов (помните, номинал 100 долларов) до 2 000. Слуга продал, отдал хозяину выручку по 1 600 долларов за акцию, положил оставшиеся 100 000 долларов в свой карман и покинул Францию в тот же вечер. Кучер Ло стал настолько богат, что оставил службу и завел собственную карету; и когда хозяин попросил его найти преемника, он привел двух кандидатов и сказал Ло выбрать, а другого он возьмет себе. Было много абсурдных случаев, когда вульгарные люди становились богатыми. Было также много грабежей и убийств. Убийство, совершенное графом де Хорном, одним из высших дворян, и двумя сообщниками, является известным случаем. Граф, распутный негодяй, заколол брокера в таверне ради денег, которые брокер носил с собой. Но его поймали, и, несмотря на самые решительные усилия дворянства, регент приказал публично колесовать его, как любого другого убийцу.

Акции Компании Индий, хотя они и подпрыгивали вверх и вниз на десять и двадцать процентов изо дня в день, с самого начала были безмерно раздуты. В августе 1719 года они продавались по 610 процентов; через несколько недель они поднялись до 1 200 процентов. Всю зиму они продолжали расти, пока в апреле 1720 года не достигли 2 050 процентов. То есть одна стодолларовая акция продавалась за две тысячи пятьдесят долларов.

На этой крайней точке инфляции пузырь немного постоял, сияя великолепно, как это делают пузыри, когда они ближе всего к разрыву, а затем получил два или три тихих укола. Принц де Конти, разъяренный тем, что Ло не хотел прислать ему несколько акций на его собственных условиях, отправил три воза банкнот в банк Ло, требуя звонкую монету. Ло выплатил ее и пожаловался регенту, который заставил его вернуть две трети обратно. Один проницательный биржевой игрок выводил звонкую монету небольшими суммами, пока у него не накопилось около 200 000 долларов в монетах, и, опасаясь, что его заставят вернуть их, он упаковал их в телегу, покрыл навозом, переоделся крестьянином и вывез свое состояние через границы в Бельгию. Некоторые другие тихо реализовали свои средства подобным образом по крупицам и вложили их за границей.

Такими средствами монета постепенно стала очень дефицитной, и появились признаки паники. Регент попытался урегулировать дела указом о том, что монета должна быть на пять процентов дешевле бумаги; как бы говоря: настоящим постановляется, что монеты гораздо больше, чем есть! Это не помогло, и регент снова постановил, что монета должна стоить на десять процентов меньше бумаги. Затем он постановил, что банк не должен выплачивать более 22 долларов сразу звонкой монетой; и, наконец, смелым расширением своей власти он издал указ, что никто не должен иметь более 100 долларов в монетах под страхом штрафа и конфискации. Эти отвратительные законы вызвали много проблем, шпионажа и бедствий и быстро усугубили трудности, которые они должны были исцелить. Цена акций великой компании начала неуклонно и быстро падать. Ло и регента начали повсеместно ненавидеть, проклинать и угрожать им. Были предприняты различные глупые и тщетные попытки остановить грядущий крах путем возобновления историй о Луизиане, отправки партии завербованных рабочих, приказа о том, что все платежи должны производиться в бумаге, и печатания новой партии банкнот на сумму еще 300 000 000 долларов. Две корпорации Ло также подверглись лечению несколькими способами. Бедствие и страх усилились. Был издан указ о том, что банкноты и акции Ло должны постепенно обесцениваться по закону в течение года, а затем стоить лишь половину своего номинала. Это вызвало такой шум и протест, что регенту пришлось отменить его через семь дней. На этот седьмой день банк Ло прекратил выплату звонкой монетой. Ло был уволен со своих государственных должностей, но все еще хорошо принимался регентом в частном порядке. Однако его закидали камнями в его карете на улице, ему пришлось держать роту швейцарских гвардейцев в своем доме, и, наконец, ему пришлось бежать во дворец самого регента.

У меня нет места, чтобы подробно описать разорение, нищету, беспорядки, потери и путаницу, которые сопровождали быстрое падение бумаг и акций Ло до полной никчемности. Тысячи семей стали нищими, а торговля и коммерция были уничтожены этим болезненным процессом. Сам Ло сбежал из Франции бедным; и после еще одной безвестной и позорной карьеры игрока умер в нищете в Венеции в 1729 году.

Таким образом, эта огромная деловая мистификация сначала подняла целую нацию в рай для дураков из воображаемого богатства, а затем взорвалась, оставив своего создателя и многие тысячи жертв разоренными, страну встревоженной и бедствующей, долгосрочные последствия в виде порочных, беззаконных и неустойчивых привычек, приобретенных, пока длилось заблуждение, и ни единой выгоды, кроме еще одного дорого оплаченного урока о порочной глупости простой спекуляции без реальной деловой основы и реального делового метода. Пусть этот урок не будет потерян для неистовых и полубезумных спекулянтов сегодняшнего дня. Те, кто покупает золото или муку, кожу, масло, сухие товары, бакалею, скобяные изделия или что-либо еще в расчете на спекуляцию, когда цены раздуты далеко за пределы обычного стандарта, берут на себя огромные риски, ибо пузырь должен в конечном итоге лопнуть; и тот, кто является «держателем», когда приходит это время, должен неизбежно стать проигравшим.

V. МЕДИЦИНА И ШАРЛАТАНЫ.

ГЛАВА XXVIII.

ВРАЧИ И ВООБРАЖЕНИЕ. — ВЫСТРЕЛИТЬ ШУТКОЙ ИЗ ПУШКИ. — ПАРИЖСКАЯ ВОДА ДЛЯ ГЛАЗ. — МАЖАНДИ О МЕДИЦИНСКИХ ЗНАНИЯХ. — СТАРЫЕ ПЕСКИ ЖИЗНИ.

Медицинские мистификации — это действительно очень критическая тема, потому что я почти наверняка оскорблю кого-то из трех заинтересованных сторон, а именно: врачей, шарлатанов и пациентов. Но пренебрегать такой важной частью моей общей темы, как эта, никак нельзя.

Для начала необходимо самым деликатным образом намекнуть, что среди самых лучших практикующих врачей есть небольшая примесь мистификации. Эти джентльмены, к чьей учености, добросердечию, самоотверженности и мастерству я питаю глубокое уважение, используют то, что я могу назвать газообразным элементом своей практики, не ради наживы, а для того, чтобы привлечь воображение своих пациентов на помощь природе и великим средствам.

Существует бесконечное количество историй, иллюстрирующих силу воображения, охватывающих все уровни ментального действия, от возвышенных видений добрых людей, которые мечтают увидеть открывающиеся перед ними небеса и всю их невыразимую славу и наслаждения, до низкопробной комедийной концепции парня, который засунул копченую сельдь в фалду своего сюртука и вообразил себя русалкой.

Вероятно, однако, воображение проявляет свою реальную силу более удивительно в операциях разума над телом, которое его содержит, чем где-либо еще. Это правда, что есть люди, настолько совершенно лишенные воображения, что они не могут понять шутку; например, тот серьезный человек из Шотландии, которому в конце концов прямо сказал забавный друг, потерявший терпение: «Да ты бы не понял шутки, даже если бы в тебя выстрелили из пушки!»

«Сэр, — ответил шотландец со здравым рассуждением и серьезной мыслью, — сэр, вы абсурдны. Вы не можете выстрелить шуткой из пушки!»

Но вернемся к теме: безусловно, часто бывает так, что «доктор» очень заботится о том, чтобы пациент не знал, в чем дело, и даже не знал, что он глотает. Это потому, что многих людей, если они находятся в критической точке болезни, можно заставить повернуться к здоровью, если заставить их поверить, что они это делают, но они были бы напуганы, в буквальном смысле этого слова, до смерти, если бы им сказали, в каком опасном состоянии они находятся.

Один вид мистификации в обычной практике становится необходимым из-за требований пациентов. Это дача хороших больших доз чего-то с ужасным запахом и вкусом. Есть много людей, которые не верят, что доктор делает что-то, чтобы заработать свои деньги, если он не вольет какую-нибудь грязную коричневую или черную субстанцию, очень противную на вкус. Некоторые, еще более требовательные, желают того рода свидетельств, которые зависят от внутренних конвульсий, и не будут удовлетворены, если не будут страдать от мучений и не изгонят достаточно субстанции, чтобы успокоить внутренности горы Везувий или Попокатепетль.

«Он хороший доктор, — таков был вердикт одного из этого класса людей с кожаными кишками, — он прочистит вам внутренности!»

Более мягкая форма этого же метода — давать то, что ученый факультет называет плацебо. Это вещь во внешней форме лекарства, но совершенно безвредная сама по себе. Такова, например, хлебная пилюля; или глоток подкрашенной воды с небольшим неприятным вкусом. Они часто будут направлять воображение пациента в правильном направлении, пока добрая старая матушка Природа тихо исправляет повреждения в «темном коттедже души».

Можно почти вообразить, что по мере того, как врач более искусен, он дает меньше лекарств и больше полагается на воображение, природу и, прежде всего, режим и уход. Вот история по теме. В Париже жил старый джентльмен, который продавал знаменитую воду для глаз и получал от этого большую прибыль. Однако в один прекрасный день он умер и, к сожалению, забыл оставить рецепт на бумаге. «Его безутешная вдова продолжала бизнес на старом месте», однако — цитируя другой характерный французский анекдот — и, будучи женщиной с быстрым и решительным умом, она очень тихо наполняла флаконы водой из реки Сены и жила респектабельно на доходы, обнаружив, к своему большому облегчению, что вода для глаз так же хороша, как и всегда. Однако в конце концов она обнаружила, что умирает, и под уколами обвиняющей совести призналась в своей уловке своему врачу, выдающемуся члену профессии. «Будьте совершенно спокойны, мадам, — сказал мудрый человек; — не беспокойтесь вовсе. Вы самый невинный врач в мире; вы никому не причинили никакого вреда».

Это старая и нелиберальная шутка — сравнивать медицину с войной на том основании, что приверженцы обоих стремятся уничтожить жизнь. Однако недалеко от истины сказать, что они похожи в этом; что оба они в высшей степени подвержены ошибкам, и что в обоих наиболее успешен тот, кто совершает их меньше всего.

Как может быть иначе, пока мы не знаем больше, чем сейчас, о великих тайнах жизни и смерти? Кажется достаточно рискованным позволять самому мудрому и опытному врачу прикасаться к тем источникам жизни, которые понимает только Бог. И достаточно, чтобы заставить самого глупого уставиться, видя, как люди позволяют самому отвратительному шарлатану терзать свои самые сердечные струны своими ядовитыми месивами, почти так же охотно, как если бы он был лучшим врачом в мире. Истинный врач, действительно, не спешит с лекарствами. Великий французский хирург Мажанди, как говорят, даже начал свой официальный курс лекций однажды, хладнокровно сказав своим студентам: «Джентльмены, излечение болезни — это предмет, о котором врачи ничего не знают». Это, несомненно, был крайний способ изложения дела. Тем не менее, в определенном смысле это было совершенно верно. В Исландии есть один из гейзеров, в который посетители бросают гальку или дерн, с неизменным результатом, заставляющим отвращенный гейзер через несколько минут извергнуть дозу обратно вместе с большим количеством горячей воды, пара и всякой всячины. Теперь доктор знает, что некоторые из его доз почти наверняка подействуют, как путешественник знает, что его доза подействует на гейзер. Только точное «как» и «почему» не поняты.

Но как бы ни была таинственна природа, как бы ни был невежественен врач, как бы ни было несовершенно нынешнее состояние физической науки, покровительство и успех шарлатанов и шарлатанства бесконечно более удивительны, чем таковые честных и трудолюбивых людей науки и их тщательных экспериментов.

Я подошел к концу своего терпения на этот раз; а шарлатанство — это нечто слишком чудовищное по размерам, а также по характеру, чтобы с ним можно было справиться в одном абзаце. Но я могу с уместностью поместить одного шарлатана в хвост этого письма; справедливо, чтобы он позволил порядочным людям идти перед ним. Я имею в виду «Старые пески жизни». Все видели его объявление, начинающееся: «Отставной врач, чьи пески жизни почти иссякли» и т. д. И все — почти — знают, как добр этот парень, бесплатно рассылая свой рецепт. Все, что нужно (как вы узнаете, когда получите рецепт), — это купить у него по высокой цене один ингредиент, который (как он говорит) вы больше нигде не сможете достать. Этот мошеннический негодяй на самом деле является умным, бойким парнем около тридцати пяти лет, несмотря на то, как долго — используя забавную фразу, которую кто-то придумал для него — он «страдал от незакрепленного заднего борта своей смертной тележки с песком». Какой-то доброжелательный друг был настолько расстроен немощью «Старых песков жизни», что однажды послал ему большую посылку экспрессом, помеченную «Оплата при доставке» и стоящую немалую сумму. «Старые пески» заплатили, и, открыв посылку, обнаружили полбушеля отличного песка.

ГЛАВА XXIX.

СРЕДСТВО ОТ ЧАХОТКИ. — Э. ЭНДРЮС, ДОКТОР МЕДИЦИНЫ. — РОЖДЕННЫЙ БЕЗ ПРАВ ПЕРВОРОДСТВА. — ГАШИШНЫЕ КОНФЕТЫ. — РОБАК ВЕЛИКИЙ. — ФОКУСНИК, ПРОТИВЯЩИЙСЯ ЛЖИ.

В Уильямсбурге есть парень, который называет себя священнослужителем и продает «средство от чахотки», под которым, я полагаю, он имеет в виду средство от туберкулеза. Это просто помои, закупоренные во флаконе; но есть немало людей, которые достаточно глупы, чтобы покупать это у него. Некий джентльмен в течение прошлого ноября искренне искал встречи с этим преподобным братом в интересах человечества, но он был так же недоступен, как бурундук в каменном заборе. Джентльмен написал вежливую записку негодяю, спрашивая о ценах, и получил в ответ печатный циркуляр, трогательно излагающий горе доброго человека из-за того, что ему приходится повышать цену из-за стоимости золота, «за которое я обязан покупать свои лекарства», говорит он, «в Париже». Это было одновременно печально и неудовлетворительно; и джентльмен отправился в Уильямсбург, чтобы добиться встречи и узнать все о ценах. Он добрался до обители благочестивого человека, но, как ни странно, его не оказалось дома.

Джентльмен ждал.

Преподобный брат продолжал отсутствовать дома. Когда джентльмен дождался своего полного удовлетворения, он вернулся.

Понятно, что увидеть преподобного брата практически невозможно. Возможно, он настолько скромен и застенчив, что не хочет сталкиваться с шумной благодарностью, которая препятствовала бы его продвижению по улицам от миллионов, спасенных его средством от чахотки. Жаль, что преподобный человек не может насладиться еще более полным уединением, которым штат Нью-Йорк свидетельствует свою признательность за такие ненавязчивые и скромные добродетели, как его, в здоровом и тихом городе Синг-Синг.

Шарлатан в одном внутреннем городе, который называет себя Э. Эндрюс, доктор медицины, печатает «полупериодический» документ в форме периодического издания, копия которого лежит передо мной. Это ужасная мешанина из полной бессмыслицы и вульгарного мошенничества. Он называет его «Добрый самаритянин и домашний врач», и этот номер называется «том двадцатый». Только подумайте, какой великий человек среди нас — если только сам доктор не ошибается. Он говорит: «Я здесь заявлю, что мне было даровано природой и Провидением получить доступ к запасам информации, которая выпала на долю лишь очень немногих людей до сих пор, за всю прошлую историю человечества». Очевидно, эти «запасы» были настолько огромны, что мозг великого доктора был набит слишком полно, чтобы осталось место для английской грамматики. Вскоре доктор снова разражается некоторыми взглядами, имеющими свои достоинства, но не такими, которые касаются целительного искусства очень прямо: «Автоматические силы машин» — вот новый стиль машин, заметьте — «должны быть заставлены РАБОТАТЬ НА, вместо того, как сейчас, против человечества; Земля всех наций должна быть сделана СВОБОДНОЙ для Фактических Поселенцев в ОГРАНИЧЕННЫХ количествах. Никто не должен рождаться без того, чтобы его право первородства не родилось вместе с ним». Курсив и т. д. — доктора. Какая ужасная мысль — родиться без всякого права первородства, или, как доктор позволяет нам предположить возможным, иметь свое право первородства, рожденное первым, и увертывающееся по миру, как заблудившаяся канарейка, в то время как несчастный и запоздалый владелец тщетно пытается насыпать соль на его хвост и поймать его!

Что ж, этот мудрец, после своего зловещего вступления, заполняет остальную часть своих шестнадцати слабо напечатанных двухколонных страниц формата октаво мешаниной самого неописуемого характера, состоящей из хвастовства, лжи, обещаний, поддельных рекомендаций и писем, хвастовства систематической благотворительностью, забавных обрывков материала в форме небольших рассуждений, реклам лекарств, масел для волос, косметики, ликеров, бакалеи, средств от чертополоха, смесей от клопов, рецептов мыла, чернил, меда и одному Старому Гарри известно чего еще. Парень дает список из семидесяти одной специфической болезни, от которых его Гашишные конфеты являются верным лекарством, и он добавляет, что это также верное лекарство от всех болезней печени, мозга, горла, желудка, уха и других внутренних расстройств; также от «всех затяжных болезней» — что бы это ни значило! — и от безумия! В этом чудовищном списке перемешаны самые несочетаемые проблемы. «Кровотечение из носа и аборты»; «глисты, припадки, яды и судороги». И наглый лжец цитирует генерала Гранта, генерала Митчелла, генерала повстанцев Ли, генерала Макклеллана и доктора Мотта из этого города, все хором выкрикивающие хвалу Гашишным конфетам! Далее идет «Секрет красоты», «препарат турецких роз»; затем куча поддельных рекомендаций и утверждение, что доктор дает бедным пять тысяч фунтов хлеба каждую зиму; затем несколько страшных обличений обычных врачей.

Но — как говорят аукционисты — «я не могу останавливаться». Я лишь добавлю, что реальное злодейство этого парня проявляется лишь кое-где, где он рекламирует средства для разрушения невинности или для безнаказанного потакания самым грязным порокам. Он продаст за 3,30 доллара «Мистическое странное кольцо». В главе позорного бреда об этом кольце он говорит: «Носитель может прогнать от себя или притянуть к себе любого человека и для любой цели». Мне не нужно объяснять, что имеет в виду этот негодяй. Он также продаст заявленные средства для грабежа и мошенничества; говоря, что он готов показать, как перемещать бумаги, завещания, титулы, векселя и т. д. из одного места в другое «невидимыми средствами». Удивительно, что Банк Коммерции может хранить какие-либо ценные бумаги в своих хранилищах — конечно!

Но довольно об этом деградировавшем своднике преступлений и глупости. Он ниже всякого внимания, насколько это касается его самого; я посвящаю ему место, потому что стоит понять, как низко может пасть мистификация, извлекая постоянный доход из нации, хвастающейся такой культурой и интеллектом, как наша. Также стоит подумать, не небрежны ли власти, которые позволяют таким отвратительным обманам постоянно совершаться над публикой.

Я должен здесь уделить абзац великому К. У. Робаку, один из чьих Астрологических альманахов лежит передо мной. Это эрудированное произведение украшено спереди изображением доктора и его шести братьев — ибо он седьмой сын седьмого сына. Шесть старших братьев — вполне милые мальчики — покорно стоят вокруг своего гигантского и бородатого младшего брата, доставая ему только до пояса и глядя на него с благоговением, как снопы братьев Иосифа поклонялись его снопу в его сне. В конце находится изображение Магнуса Робака, деда К. У., быкоголового, уродливого старого голландца с глобусом и циркулем. Эта картина, кстати, на самом деле является дешевым изображением старых первооткрывателей или географов. Внутри книги мы находим Густава Робака, отца К. У., для которого использован вырез Юпитера — или какого-то другого языческого бога — полуголого, верхом на орле, с крюком в одной руке и квадрантом в другой; что очень похоже на картину одного из «Старых мастеров» Авраама, собирающегося принести в жертву Исаака и берущего долгий прицел на бедного мальчика из кремневого кавалерийского пистолета. Доктор Робак любезен достаточно, чтобы рассказать нам, где его братья: «Один — высокий офицер в Китайской империи, другой — католический епископ в городе Риме» и так далее. Есть также вырез его сестры, которую он вылечил от чахотки. Она изображена «разговаривающей со своей птицей, на манер своей страны, когда дева неожиданно спасена из челюстей смерти!»

Робак лечит все виды болезней, обнаруживает украденное имущество, обеспечивает детям брак и так далее, все с помощью «заклинаний». Он также составляет гороскопы и предсказывает будущие события; и он показывает в полном объеме, как Бернадот, Луи Филипп и Наполеон Бонапарт либо преуспели, либо преуспели бы, следуя его совету. Главная особенность этого самозванца в том, что он действительно избегает прямого потакания пороку и преступлению и даже делает своей специальностью лечение пьянства и — из всех вещей в мире — лжи! По этому пункту Робак дает в полном объеме сертификат миссис Эбигейл Морган, чья дочь Аманда «была сильно склонна к выдумкам, настолько, что она скорее солжет, чем скажет правду». И восхищенная мать подтверждает, что наш друг и волшебник «так изменил натуру девушки, что, насколько нам известно и по нашему убеждению, она никогда не говорила ничего, кроме правды с тех пор».

Вот фокусник, «который фокусник».

Какой шум подняло бы заклинание великого Робака, если бы его применили по-настоящему среди политиков, например! Но в конце концов, при втором размышлении, какую ужасную массу мерзостей они бы обнажили, говоря правду друг о друге по кругу! Нет, нет — не годится, чтобы правда выходила наружу, по крайней мере в политике! Долой Робака! Я не дам ему ни слова больше — ни единого шанса — даже чтобы объяснить его великую силу над тем, что он называет «Припадки! Припадки! Припадки! Припадки! Припадки!»

ГЛАВА XXX.

МОНСИНЬОР КРИСТОФОРО РИШИО; ИЛИ, ИЛЬ КРЕЗО, ПРОДАВЕЦ ПАНАЦЕЙ ИЗ ФЛОРЕНЦИИ. — ОБРАЗЕЦ ДЛЯ НАШИХ ВРАЧЕЙ-ШАРЛАТАНОВ.

Каждый посетитель Флоренции за последние двадцать лет должен был заметить на большой площади перед Герцогским дворцом странного гения, известного как монсиньор Крезо, или, на простом английском, мистер Крез. Его так называют из-за его предполагаемого огромного богатства; но его настоящее имя — Кристофоро Ришио, что я могу снова перевести как Кристофер Риск. Миссис Браунинг упоминает его в одном из своих стихотворений — «Окна Каса Гвиди», кажется — и он также был основой рассказа одного из братьев Троллоп.

Дважды в неделю он приезжает в город на странном транспортном средстве, запряженном двумя прекрасными ломбардскими пони, и распрягает их в самом центре площади. Его помощник, отличный вокалист, немедленно начинает петь, и толпа вскоре собирается вокруг повозки. Затем монсиньор достает из ящика под своим сиденьем великолепно сочлененный человеческий скелет, который он подвешивает на высокий стержень и крюк, а также несколько человеческих черепов. Последние тщательно расставлены на регулируемой полке, и Крезо занимает свое место позади них, в то время как сзади него открывается идеальная аптека из колб, бутылок и коробок с таблетками. Очень скоро его певец умолкает, и на чистейшем тосканском диалекте — само произношение которого является музыкой — флорентийский врач-шарлатан начинает обращаться к собравшимся. Не будучи знакомым с итальянским, я могу дать только суть его речи и посредственно судить о достоинствах его элокуции. Меня уверяют, однако, что не только простой народ, который является его главными покровителями, но и многие из самых интеллигентных граждан всегда развлекаются тем, что он говорит; и, конечно, его жесты и стиль выражения, кажется, выдают большое превосходство ораторского искусства. Повернув скелет на его оси и подробно объяснив различные анатомические части, чтобы показать свое мастерство в основах медицинской науки, он затем поднимает черепа, один за другим, и рассуждает об их относительной совершенности, время от времени вставляя проницательный анекдот о жизни первоначального владельца каждого черепа.

Один череп, например, он утверждает, принадлежал безумцу, который полжизни скитался по долине Валь-д’Эма, перебиваясь скудной растительной пищей — кореньями, травами и тому подобным; другой — это верхняя часть черепа преступника, повешенного в Ареццо за многочисленные злодеяния; третий принадлежит глубокому старцу, который с юности жил в безбрачии и своим воздержанием и добродетелью пользовался почти священническим авторитетом среди местных жителей. Когда с помощью этой разношерстной лекции он успевает и развлечь, и просветить своих слушателей, он искусно переводит речь на свою собственную жизнь и, наконец, переходит к теме чудесных исцелений, которые он совершил. Рассказ об одних только его медицинских препаратах, их компонентах и способе дистилляции — это прекрасный образец популяризаторского искусства, и он дает практическое подтверждение своего мастерства и их целебных свойств, поочередно вызывая из толпы нескольких больных, которых он тут же осматривает и назначает им лечение. Не могу судить, сам ли он подбирает этих пациентов, но вполне возможно, что благодаря многолетнему опыту Кристофоро, не имеющий официального диплома, овладел простейшими элементами фармакологии и действительно добивается исцелений. Тем не менее я причисляю его к тем, кого в народе называют шарлатанами, ибо он претендует на большую мудрость, чем обладает на самом деле. Для меня это была странная и наводящая на размышления сцена: лысый, носатый, с угольно-черными глазами шарлатан, стоящий на рыночной площади, столь прославленной в истории, вглядывается сквозь свои золотые очки в обращенные к нему лица, в то время как костяной скелет рядом с ним раскачивается на ветру, а ухмыляющиеся черепа внизу корчат гротескные гримасы, словно смеясь над доверчивостью людей. Позади него высился массивный Палаццо Веккьо с его высокой башней, резко очерченной и украшенной глубокими машикулями; слева — великолепная Лоджия Орканьи, наполненная редким мрамором, и длинная картинная галерея Уффици, заваленная редчайшими сокровищами мирового искусства; справа — фонтан Нептуна работы Амманати, извергающий струи чистой воды — капля которой стоит дороже всех панацей в мире; а прямо перед ним — почтовое отделение, построенное столетия назад пленными пизанцами. Если что-то из этого и трогало невозмутимого Крезо, он не выказывал никаких чувств; но в течение трех долгих часов, два дня в неделю, он проводил свою жуткую клинику при дневном свете.

Видя этого человека так часто и всегда интересуясь его манерой поведения — впрочем, не меньше, чем крестьяне, которые без счета скупали его пузырьки и коробочки с пилюлями, — я заинтересовался основными фактами его биографии и с помощью одного друга получил некоторые сведения, которые, на мой взгляд, достаточно достоверны для публикации. Я делаю это тем охотнее, что его карьера в некотором роде иллюстрирует современную итальянскую жизнь.

Он был сыном мелкого фермера недалеко от Сиены и вырос в ежедневном общении с виноградарями и сборщиками оливок, питаясь суровой тосканской пищей из макарон и каштанов, с порцией постной баранины раз в день и пинтой кислого тосканского вина. Будучи довольно хорошо образованным для крестьянского мальчика, он проникся желанием стать актером и внимательно изучал Альфьери.

Некоторая известность, которую он приобрел благодаря декламации, в злой час побудила его рискнуть выступить в главной роли в театре третьего сорта во Флоренции. Его отец к тому времени скончался и оставил ему имущество, но ради этого дебюта он продал почти все свое наследство. Как можно догадаться, его провал был оглушительным. Как бы легко ему ни удавалось развлекать грубое, необразованное крестьянство в своей округе, испытание большим и искушенным городом оказалось ему не по силам.

Поэтому, бедный и пристыженный, он опустился до низших ступеней драматического искусства, пел в оперных хорах, играл второстепенные роли в зрелищных постановках, все время ощущая укол уязвленного честолюбия и заслуженной нищеты.

Однажды в начале зимы он остался без работы и без гроша в кармане. Проходя мимо аптеки, он увидел объявление о найме людей для продажи некоего нового препарата. Аптекарь выдал ему небольшую сумму на дорожные расходы, и он сразу же занялся бродячими лекциями, отправляясь в сельскую местность и выступая во всех деревнях.

Здесь его драматическое образование оказалось кстати. Хотя он был недостаточно хорош для актера, он был достаточно ловок для странствующего хвалителя патентованного лекарства. Его вокальные способности также пригодились ему, чтобы собирать людей. Главный секрет успеха в любом деле — добиться того, чтобы тебя выслушали. Половина дела сделана, когда аудитория собрана.

Что ж! Бедный, бродячий, торгующий вразнос Кристофер Риск, продавая так много для другого лица, задумал стать собственным капиталистом. Он решил приготовить собственное лекарство; и, воспользовавшись помощью молодого студента-медика, получил подлинные рецепты от самых распространенных недугов. Он изготовил их оптом, придумал для них этикетки и, скрыв настоящие эссенции с помощью определенных безвредных добавок, начал рекламировать себя как первооткрывателя панацеи.

Чтобы не навлечь на себя немилость священников, чье влияние на крестьянство огромно, он ловко вставлял в свои странствующие речи почтительные слова в их адрес и время от времени делал солидные подношения Церкви.

Он также извлекал выгоду из царящих вокруг суеверий и к мастерству Гиппократа добавил плутовство Симона Волхва. По слухам, он был одновременно магом и врачом, а его умение показывать фокусы было не последним из его достоинств.

Его физическая ловкость была столь же велика, как и гибкость. Однажды в Фьезоле некий иностранный врач осмелился вызвать синьора на дебаты, и предложение было принято. Пока они стояли вместе в повозке Кристофоро, и пришелец разглагольствовал перед людьми, шарлатан, не дрогнув лицом и не дернув телом, толкнул ногой ногу своего соперника и свалил его на землю. У него хватило наглости объявить этот подвиг чисто магнитным, совершенным без физического воздействия, а исключительно благодаря его познаниям в черной магии.

На слушателей напал трепет, и они отказались слушать поверженного спорщика дальше.

Как только дела Кристофоро пошли в гору, он потешил свой драматический вкус, купив великолепную повозку, упряжку и снаряжение, и нанял слугу. Такого выезда в Тоскане не видели со времен Медичи. Это сразу принесло ему прозвище Крезо и, позволив путешествовать быстрее, расширило сферу его деятельности и значительно увеличило прибыль.

Он установил регулярные дни и часы для каждого места в Тоскане и вскоре стал так же широко известен, как сам Великий герцог. Когда стало известно, что он купил старый замок в Понтассьеве на берегах Арно, его репутация еще больше возросла. Теперь он был настолько процветающим, что бросил вызов медицинскому факультету. Он провозгласил, что они завидуют его более глубоким познаниям, и пригрозил разоблачить пагубность их систем.

В то же время в его разговорах с простым людом стали проскальзывать покровительственные нотки, и это также укрепило его репутацию. Как правило, гораздо лучше привлекать внимание к себе, чем снисходить до благотворительности. Хитрый самозванец стал теперь и более властным. Было известно, что Великий герцог однажды пригласил его на обед, и что синьор имел дерзость отказаться. Действительно, он слишком сильно сочувствовал пробудившемуся итальянскому духу единства и прогресса, чтобы идти на компромисс с домом Австрии. Когда наконец пришла революция, Кристофоро стал одним из ее лучших поборников в Тоскане. Его певец исполнял только марш Гарибальди и победы Савойи. Его собственные речи изобиловали евангелием возрожденной Италии; и целый месяц он не тратил времени на продажу своих бутылочек и пилюль, а вкладывал все свое яростное, убедительное и драматическое красноречие в народное дело.

Финал нам известен. Тоскана больше не герцогство, а составная часть великого полуостровного королевства со столицей «прекрасной Флоренцией».

И все же перед герцогским дворцом, где должны собраться депутаты Италии, бедный, тщеславный Кристофоро Рискио каждый вторник и субботу произносит свои речи. Ему сейчас — или было четыре года назад — за шестьдесят, но он по-прежнему бодр и атлетичен, и настолько богат, что продолжать свою бродячую карьеру для него было бы излишним.

Его жизнь примечательна для меня тем, что показывает, чего можно достичь, сосредоточив даже скромные силы на пустяковом деле. Если бы Крезо так же упорно трудился на сцене, я не сомневаюсь, что он стал бы великолепным актером. Если он так преуспел с простой панацеей, почему бы ему не добиться богатства и менее гротескной славы продажей лучшего товара? Он понимал человеческую природу, ее доверчивость и недоверчивость, ее суеверия, вкусы, переменчивость, любовь к показухе и волнениям. Он не причинил никакого вреда и доставил столько развлечений, сколько ему было оплачено. Действительно, я считаю его скорее декоративным и полезным персонажем, чем кем-то иным. Он скрасил воспоминания многих путешественников, облегчил скуку многих утомительных часов в чужом городе и, при всем своем обмане, никогда не порывал с народной верой и не предавал народное дело. Осмелюсь сказать, что его смерть, когда она наступит, вызовет больше сенсации и прольет больше слез, чем смерть любого лучшего врача в Тоскане.

VI. МИСТИФИКАЦИИ.

ГЛАВА XXXI.

ПРИЗРАК С ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЙ УЛИЦЫ. — ДУХИ В РАЗГУЛЕ.

Классифицируя историю с призраком, которая так взбудоражила наших добрых сограждан около двух лет назад, как одну из «мистификаций» века, я должен с самого начала напомнить моим читателям, что накопилось немало того, что называется «респектабельными» свидетельствами реальности его призрачности на Двадцать седьмой улице.

Одним прекрасным воскресным утром в начале 1863 года мои друзья из «Sunday Mercury» поразили свои многие тысячи читателей рассказом, который до них дошел, о страшном призраке, появившемся в одном из лучших домов на Двадцать седьмой улице. Повествование было изложено с обстоятельной точностью и в то же время с кажущейся сдержанностью, что придало истории завершающий штрих восхитительной тайны.

Обстоятельства, изложенные в первом письме (ибо за ним последовали многие другие), были вкратце таковы: весьма респектабельная семья, проживающая на Двадцать седьмой улице, одной из наших красивых улиц в верхней части города, к концу 1862 года обнаружила, что в их доме, тогда одном из лучших в округе, происходит нечто необычайное. Среди слуг, работавших в доме, начали слышаться всякие ропот и шепот, и через некоторое время их стало почти невозможно удержать там ни за какие деньги. Гости семьи вскоре стали замечать, что их визиты, которые раньше были так желанны, особенно среди молодежи, стали вызывать смущение, и что улыбки, встречавшие их уже в семь часов вечера, постепенно сменялись беспокойными жестами и, наконец, к девяти часам — прямыми намеками на поздний час или усталость хозяев.

Глава семьи был простым, приземленным старым джентльменом, отнюдь не склонным поддаваться суеверным страхам — один из тех твердолобых деловых людей, которые высмеивали демонов, домовых и всех прочих духов, кроме чистейшего Санта-Крус и настоящего старого Отара; и он пришел в ярость, когда на свои неоднократные грубые требования объяснений его деликатно проинформировали, что его гостиная «наводнена призраками». Он поклялся, что кто-то хочет выжить его из дома; что среди женщин возник заговор, чтобы перевезти его еще выше по городу, в дом побольше с фасадом из коричневого камня, и отказался верить хоть единому слову из истории о призраке. Наконец, однажды, сидя в своей «берлоге», как называли ее дамы, на нижнем этаже, он был встревожен грохотом на лестнице и, выглянув в прихожую, увидел группу плотников и маляров, работавших на этаже с гостиной, которые в панике отступали к парадной двери.

«Стойте! — стойте, чертовы дураки! Что за шум?» — закричал старый джентльмен.

Никакого ответа — никакой остановки со стороны рабочих, они помчались вниз по ступеням и по улице, словно сам Сатана или партизан Мосби был у них на хвосте. Их преследовали и приказывали вернуться, но они наотрез отказались, клянясь, что видели Злого духа во плоти; и угрозы, уговоры и взятки оказались тщетными, чтобы заставить их вернуться. Это заставило взглянуть на дело серьезно, и немедленно был созван семейный совет. Нельзя было позволить делам идти таким образом, и нужно было придумать какое-то средство. Именно на этом полуторжественном и полутрагическом собрании глава семьи был наконец посвящен в таинственные события, нарушавшие покой его домашнего очага.

В его лучшей гостиной неоднократно видели призрака! — подлинного, неоспоримого, самого настоящего призрака!

Женская часть семьи описывала, что призрак появлялся в любое время, главным образом, конечно, вечером. Теперь, согласно доброй старой ортодоксальной идее, призрак — это очень высокий, мертвенно-бледный, жуткий персонаж любого пола, появляющийся в белых одеждах, с поднятым пальцем, сопровождаемый или предваряемый могильными звуками — «ш-ш! тише!» — а иногда и лязгом оконных рам и звоном цепей. Голубоватое свечение и сильный запах серы редко не усиливали ужас сцены. Этот призрак, однако, приходил, по-видимому, в более обычном обличье, но не менее страшный из-за своего естественного стиля появления и костюма. Его обычно видели в передней гостиной, которая находилась на втором этаже и выходила на улицу. Там его можно было найти сидящим в кресле у камина, одетым в одежду возчика или «картера», отсюда и имя «Призрак Возчика», впоследствии часто к нему применяемое. Там он сидел, совершенно невозмутимый подходом живых обитателей дома, которые поначалу принимали его за какого-то пьяного или сумасшедшего нарушителя и обнаруживали свою ошибку, только подойдя ближе и увидев, как сквозь него просвечивает свет камина, и заметив блеск его ужасных глаз, которые угрожали всем приходящим самым неземным образом. Такова была суть первого очерка, появившегося в «Sunday Mercury», изложенного так отчетливо и впечатляюще, что эффект не мог не быть огромным среди нашей падкой на сенсации публики. В помощь делу еще одно краткое уведомление того же содержания появилось в воскресном выпуске ведущей газеты в то же утро. Продавцы новостей и уличные разносчики подхватили новинку мгновенно, и к полудню ни одного экземпляра «Sunday Mercury» нельзя было купить нигде. Сельский тираж «Sunday Mercury» имел еще больший успех.

В воскресное утро каждый листок в городе делал какой-то намек на Призрака, и многие даже заходили так далеко, что указывали (предполагаемый) номер дома, удостоенного его посещений. Результат этой предприимчивой догадки был довольно комичен, гранича, впрочем, немного и с серьезным. Возмущенные домовладельцы бросались в офис «Sunday Mercury» с самым забавным гневом, угрожая и обличая изумленных издателей всякими судебными исками за их предполагаемое вторжение, когда на самом деле их газета не указывала ни места, ни человека вообще. Но самая грандиозная демонстрация общественного возбуждения проявилась на самой Двадцать седьмой улице. К полудню значительная часть улицы ниже Шестой авеню была заблокирована плотной массой людей всех возрастов, размеров, полов и национальностей, которые пришли «посмотреть на Призрака». Ликеро-водочный магазин или два поблизости делали великолепный «духовный» бизнес; и к вечеру «веселье» стало настолько «быстрым и яростным», что пришлось нанять целый отряд полиции, чтобы очистить тротуары и даже проезжую часть. Призрака вызывали, чтобы он произнес речь, как любую другую новую знаменитость, а старых дам и джентльменов, выглядывающих из окон верхних этажей, толпа приветствовала игривыми знаками внимания, такими как репа, яйца древней даты и другие вещи, слишком многочисленные, чтобы их перечислять. И толпа состояла не только из готэмитов. Окружающая местность прислала свой контингент. Они приходили пешком, верхом, в повозках и одетые во все костюмы, известные в этих краях со времен Рипа Ван Винкля. Крукшенк составил бы состояние на своих легких набросках всего нескольких фигур этой сцены. И так стечение народа продолжалось днями, прибывая рано утром и оставаясь там на улице до «росистого вечера».

Как само собой разумеющееся, существовали различные объяснения истории, выдвигаемые разными людьми — все удивительно мудрые в своем собственном представлении. Одни утверждали, что «Призрак» был подстроен кем-то из соседей, которые хотели таким образом выгнать неблагонадежных жильцов; другие настаивали, что это месть выселенного арендатора и т. д. Каждый предлагал свою теорию, и, как обычно бывает в таких случаях, никто не был прав на все сто.

Тем временем «Sunday Mercury» продолжала свои публикации о дальнейшем развитии «тайны» из недели в неделю в течение почти двух месяцев, пока вся страна, казалось, не сошла с ума от призраков. Привидения и злые гоблины были замечены в Вашингтоне, Рочестере, Олбани, Монреале и других городах.

Спиритуалисты подхватили это и начали обсуждать «Призрака Возчика» с величайшим рвением. Один поразительный индивид — врач и философ — вышел из своей профессиональной скорлупы во всей красе, как величайшая утка из всех, и опубликовал откровения о своем собственном промежуточном общении с ужасным «Картером». В каждом уголке страны на стенах и окнах газетных киосков вспыхивали огромные плакаты в белых и желтых тонах с заглавными буквами в фут высотой и восклицательными знаками, похожими на барабанные палочки, объявляющие о новых частях истории о «Призраке», и это была настоящая драка между предприимчивыми продавцами, кто получит следующую порцию ужасов раньше своих конкурентов.

Эффект за рубежом был не последней чертой этого грандиозного «развода». Английская, французская и немецкая пресса перевели некоторые статьи в сокращении и написали на них серьезные комментарии. Сцена вскоре подхватила пламя; и профессор Пеппер в Королевском политехническом институте в Лондоне изобрел самое хитроумное устройство для создания призраков, которые должны были ходить по сцене таким совершенно поразительным образом, что затмевали бедного отца Гамлета и злого гения Брута, оставляя их в «тени». «Призрак Пеппера» вскоре пересек Атлантику, и все наши театры быстро ожили ночными привидениями. Единственные настоящие призраки, однако — четыре в количестве — вышли в Музее в соответствующей драме, которая имела огромный успех — «все за двадцать пять центов», или всего шесть с четвертью центов за призрака!

Но я не должен забывать сказать, что, действительно, детали, приведенные в «Sunday Mercury», были хорошо рассчитаны на то, чтобы пленить большой класс умов, склонных наслаждаться чудесным, когда оно хорошо смешано с правдоподобными рассуждениями. Были приведены самые обстоятельные отчеты о всяких «одаренных молодых леди», «серьезных и ученых профессорах», «надежных джентльменах» — где же их нет? — «одиноких наблюдателях» и других, которые искали интервью с «призраком» к своему великому просвещению, конечно, но также и к полному разочарованию. В него стреляли из пистолетов, для него играли на пианино и пели песни, и, наконец, сделали его дагерротип на подготовленных металлических пластинах, установленных в доме с привидениями. Один хитрый художник выпустил «точный фотографический портрет» выдающегося незнакомца на визитных карточках и сделал огромные продажи. Привидения тоже множились. Старик, женщина и ребенок появились в доме чудес, и, наконец, окровавленная голова с выпученными глазными яблоками, плавающая в море крови на блюде — как у Олоферна — увенчала кульминацию.

Некоторые мудрецы здесь начали видеть политические аллюзии в Призраке, и многие на самом деле приняли все дело за хитроумно придуманную политическую сатиру на ту или иную партию, в зависимости от того, куда склонялись их симпатии.

Конечно, это была бы примечательная часть «этой странной, полной событий истории», если бы «Барнум» мог избежать обвинения в том, что он является ее прародителем.

Меня постоянно осаждали, и часто, когда я был более чем обычно занят, совершенно раздражали инсинуации моих посетителей, что я был отцом «Призрака».

«Полноте, мистер Барнум — это уже слишком!» — говорила мне какая-нибудь добрая старушка или дедушка. «Вы не должны так пугать людей. Эти призраки — неприятные клиенты!»

«Мой дорогой сэр» или «мадам», — отвечал я, в зависимости от обстоятельств, — «уверяю вас, я ничего не знаю об этом Призраке» — а что касается «духов», вы знаете, я никогда не прикасаюсь к ним и почти всю свою жизнь проповедую против них».

«Ну! ну! вы еще скажете свое последнее слово», — парировали они, отходя в сторону; «но можете нам не рассказывать. Мы думаем, что нашли призрака».

Теперь все, что я могу добавить об этой странной галлюцинации, это то, что те, кто приходил ко мне, чтобы увидеть оригинального «Картера», на самом деле видели «Слона».

Чудесное явление исчезло, наконец, так же внезапно, как и появилось. «Бригада Бычий Глаз», как называли отряд полиции, поставленный на дежурство для наблюдения за районом по разным причинам, продолжала свою работу и еще некоторое время после этого светила фонарями в лица одиноких пар; но тишина, наконец, опустилась на все: и, кажется, именно моему перу было суждено кратко записать историю «Призрака с Двадцать седьмой улицы».