«Влияние древнескандинавской литературы на английскую литературу»

Мы подошли к тому времени, когда поле нашего зрения расширяется, включая не только больше и другой материал, но и больше других людей. Саги были присоединены к старым песням, и объем литературы, привлекающей внимание, таким образом увеличился в тысячу раз. Антикваров сменили ученые, которые, будучи страстно преданными изучению прошлого, все же были жизненно заинтересованы в делах того времени, в котором жили. Второй и величайший этап развития древнескандинавского влияния в Англии имеет отличительный знак, присущий немногим литературным эпохам. Люди, которые его создали, жили жизнями, которые были столь же героическими в преданности долгу и принципам, как и многие из тех, что записаны в самих сагах. Я иногда задавался вопросом, случайно ли то, что английские исследователи саг так часто были людьми высокой души и сильных действий. Несомненно то, что Ричард Клисби, Сэмюэл Лэйнг, Джордж Уэбб Дасент и Роберт Лоу — это типы людей, которых исландцы прославили бы как «оставивших сказание» в своих полных и деятельных жизнях. И не менее несомненно то, что Томас Карлейль, Мэтью Арнольд, Уильям Моррис, Чарльз Кингсли и Джеральд Мэсси трудились ради лучшего человечества, которое должно было подняться до роста и отразить добродетели героев Севера.

РИЧАРД КЛИСБИ (1797–1847).

В сороковых годах девятнадцатого века несколько умов начали работать, независимо друг от друга, в этой более широкой области исландской литературы. Ричард Клисби (1797–1847), сын английского купца с научными наклонностями, начал изучение саг, но добился небольшого прогресса из-за того, что он называл «необъяснимым и самым скандальным пробелом» — отсутствия словаря. Это было в 1840 году, и в течение следующих семи лет он трудился, чтобы заполнить этот пробел. Запись этих лет — чудесное свидетельство героизма и духа ученого, и оправдывает характеристику сэра Джорджа Дасента, назвавшего Клисби «одним из самых неутомимых студентов, когда-либо живших». Работа, начатая таким образом, была завершена лишь много лет спустя (она датирована 1874 годом), и по неблагоприятным обстоятельствам очень мало в ней принадлежит Ричарду Клисби. Но великодушная наука признала свой долг перед человеком, который отдал свои силы и богатство этой работе, поместив его имя на титульном листе. Не менее мы почтим его память, упомянув здесь его труды. Хотя словарь не был завершен в десятилетие своего создания, изучение, которое он был призван продвигать, захватило ряд людей, и результаты были замечательными как для литературы, так и для науки.

ТОМАС КАРЛЕЙЛЬ (1795–1881).

Первой по времени была работа Томаса Карлейля. Исследователю английской литературы не покажется странным, что этот писатель попал под влияние старых скальдов и сагаманов и высказывал о них признательные слова. Его немецкие штудии должны были учитывать древнескандинавские сокровищницы поэзии, и он стал прилежным читателем исландской литературы в тех переводах, которые мог достать, немецких и английских. Самое сильное высказывание на эту тему, которое он оставил после себя, находится в «Лекции I» из цикла «Герои, почитание героев и героическое в истории», датированной маем 1840 года. Это трактовка скандинавской мифологии, суровая и основательная, как и вся работа этого человека. Карлейль проявляет инстинкт ученого не в одном месте, как, например, когда он сомневается в «бабушкиной» этимологии слова «Эдда», этимологии, повторявшейся до гораздо более позднего времени учеными с менее уверенным чутьем. Но эта лекция «О героях» также является прославлением литературы, с которой мы имеем дело, и в этом отношении она заслуживает особого внимания здесь.

Во-первых, Карлейль с истинным критическим инстинктом уловил ее суть; ему казалось, что в ней есть «грубый детский способ признания божественности Природы, божественности Человека». Для него скандинавская мифология была выше греческой по искренности, хотя ей и не хватало грации последней. «Искренность, я думаю, лучше, чем грация. Я чувствую, что эти старые норманны смотрели на Природу открытыми глазами и душой: самые искренние, честные; детские, и все же мужественные; с великодушной простотой, глубиной и свежестью, в истинном, любящем, восхищающемся, бесстрашном ключе. Поистине доблестная, истинная старая раса людей». Это более верная оценка, чем та, что была у Грея и Уолпола восемьдесят лет назад. Во-вторых, Карлейль не был введен в заблуждение, полагая, что доблесть в войне — единственная характеристика грубого норманна, а мастерство в питье — его единственная домашняя добродетель. «Прекрасные черты жалости, тоже, и честной жалости». Затем он рассказывает о Бальдре и Нанне, в своей суровой прозаической манере предвосхищая Мэтью Арнольда. Другие качества литературы привлекают его. «Мне очень нравится их крепкая простота; их правдивость, прямота концепции. Тор «хмурит брови» в истинно скандинавской ярости; «сжимает свой молот до побеления костяшек пальцев». Опять же: «Великая широкая бробдингненская ухмылка истинного юмора — это Скрюмир; веселье, покоящееся на серьезности и печали, как радуга на черной буре: только поистине доблестное сердце способно на это». И еще: «Этот закон мутации, который также является законом, написанным в сокровеннейшей мысли человека, был расшифрован этими старыми серьезными Мыслителями в их грубом стиле».

Томас Карлейль, стремясь объяснить поклонение языческому божеству, выбрал Одина как благороднейший пример такого героя. Картину Одина он рисовал в основном по прозаической Эдде, и его цель требовала, чтобы он нарисовал ее в самых привлекательных красках. Так случилось, что наша английская литература получила свой первый полный взгляд на древнескандинавскую этику и искусство. Память о «страшных песнях» Грея господствовала почти столетие, и обычным читателям можно было простить мысль, что древнескандинавская литература, как и древнескандинавская история, была написана кровью. Мы видели, что подражатели Грея увековечили старую идею, и что даже Скотт санкционировал ее, а теперь мы видим освобождение Англии от нее. Угрюмый старый шотландец из Крейгенпуттоха знал исландский не лучше, чем большинство его соотечественников (заметим, что он сказал: «От Хамбера вверх, по всей Шотландии, речь простого народа все еще в удивительной степени исландская, ее германизм все еще имеет особый скандинавский оттенок»); но он видел гораздо глубже в сердце исландской литературы, чем кто-либо до него. Его акцент на ее многогранности, искренности, человечности, простоте, прямоте, юморе и мудрости был сигналом к изменению популярной оценки ее ценности для нашего современного искусства. Со времени его дней у нас были Моррис, Арнольд и множество второстепенных певцов, а также возрождение интереса к древнескандинавской литературе в девятнадцатом веке.

Другая работа Карлейля, имеющая прямое отношение к древнескандинавскому материалу, — «Ранние короли Норвегии». Здесь он пересказывает «Хеймскринглу», которая была доступна через перевод Лэйнга, так, что кровь стынет. История, как он ее рассказывает, захватывающе интересна, и жаль, что читатели Карлейля так часто останавливаются, не доходя до этой работы. Как и в «Героях», он демонстрирует эту тевтонскую предвзятость и религиозное воспитание, которые принижали греческую литературу.

Работа Снорри вызывает у него неоднократные аплодисменты. Вот, например, в гл. X: «В ней есть, во всем этом, описание (и мы ясно видим сам факт), своего рода патетическое величие, простота и грубое благородство; что-то эпическое или гомеровское, без метра или пения Гомера, но со всей искренностью, суровой правдой к природе и гораздо большим благочестием, набожностью, почтением к тому, что всегда высоко в этой вселенной, чем мы встречаем у тех старых греческих балладников».

СЭМЮЭЛ ЛЭЙНГ (1780–1868).

Именно работа Сэмюэла Лэйнга дала Карлейлю материал для этой последней упомянутой книги. Перевод «Хеймскринглы» Лэйнга датирован 1844 годом, и хотя причудливая версия «Младшей Эдды» мистера Дасента предшествовала ей на два года, «Саги о норвежских королях» были «эпохальной» книгой. Правда, более поздняя версия вытеснила ее по литературной и научной отделке, но работа Лэйнга была пионерской, обладающей непреходящей внутренней ценностью, и многие до сих пор отдают ей дань уважения. Лэйнга отличало похвальное честолюбие — столь редкое в наши дни — «дать простой, верный перевод «Хеймскринглы» на английский язык, не обремененный антикварными исследованиями, и подходящий для простого английского читателя». С этой работой, таким образом, исландское предание переходит из рук антиквара в руки обычных читателей. Неважно, что аудитория все еще невелика; с этого времени всякий, кто бежит, может читать.

Для нашей цели не будет необходимости характеризовать перевод. Лэйнг владел превосходным стилем, и он был полон энтузиазма по поводу своей работы. Действительно, самая распространенная критика, высказанная в адрес «Предварительной диссертации», заключалась в том, что рвение автора пересилило его здравый смысл. Как бы то ни было, Лэйнг обратил внимание своих читателей на пренебрежение литературой и историей, которые должны быть гордостью Англии, как англосаксонская литература и история были даже тогда. Обзоры того времени создавали впечатление, будто надвигается еще одна «Битва книг» — англосаксонская против исландской; писатель в «Английском обозрении» (том 82, стр. 316), просаксонский в своем рвении, наконец признал, что «ни за одного из детей норманнов, будь то гот или франк, сакс или скандинав, другим нечего стыдиться. Все они заслужили благодарность и восхищение мира, и их объединенные или последовательные усилия сделали Англию и Европу тем, чем они являются».

Освежающе встретить новые взгляды на древнескандинавский характер, которые признают «посреди анархии и кровопролития искупительные черты доброты и лучших чувств, которые говорят о смешанных принципах, воюющих в нашей природе за господство». Перевод Лэйнга сделал это для английских читателей, и с годами пришло более глубокое знание, которое показало те штрихи нежности и черты красоты, которые даже в 1844 году не были заметны тем читателям.

ГЕНРИ УОДСВОРТ ЛОНГФЕЛЛО (1807–1882).

ДЖЕЙМС РАССЕЛ ЛОУЭЛЛ (1819–1891).

«Сага о норвежских королях», переведенная таким образом англичанином, подсказала нашему американскому поэту Лонгфелло серию лирических стихотворений о короле Олафе. Молодой профессор колледжа, написавший о «Саге о Фритьофе» в «Североамериканском обозрении» за 1837 год, рано или поздно должен был вернуться к этой области, когда обнаружил, что американская читающая публика будет слушать любые песни, которые он им споет. До 1850 года Лонгфелло написал «Вызов Тора», поэму, которая имитировала форму исландского стиха и улавливает многое из его духа. В 1859 году ему пришла мысль, «что можно написать очень хорошую поэму о саге о короле Олафе, который обратил Север в христианство». Два года спустя он завершил лирические стихотворения, составляющие «Сказку музыканта» в «Сказках придорожной гостиницы», опубликованных в 1863 году, и в этой работе «Вызов Тора» служит прелюдией. Произведения после этой прелюдии не являются имитациями исландского стиха, но подобны «Саге о Фритьофе» Тегнера в том, что каждая новая часть имеет свой собственный метр. Также нет последовательной попытки вложить аромат Севера в поэзию, так что, собственно говоря, у нас здесь только пересказ старой истории. Балладный пыл и движение часто заметны, хотя нигде поэт не берет звенящую ноту «Скелета в доспехах», опубликованного в томе 1841 года.

По правде говоря, «Сага о короле Олафе» Лонгфелло — не выдающаяся работа. Тот, кто читает несколько глав в «Ранних королях Норвегии» Карлейля, которые имеют дело с Олафом Трюггвасоном, получает больше огня и духа старой саги на каждом шагу. Поэт выбирает сцены и инциденты очень умело, но для их правильного представления необходима лаконичность, которая несовместима с частыми рифмами. Сравните рассказ саги с поэмой: «Что это сломалось?» — спросил король Олаф. «Норвегия из твоих рук, король», — ответил Тамберскельвер.

"What was that?" said Olaf, standing

On the quarter deck.

"Something heard I like the stranding

Of a shattered wreck."

Einar then, the arrow taking

From the loosened string,

Answered, "That was Norway breaking

From thy hand, O King!"

Тем не менее, Лонгфелло следует поблагодарить за ознакомление широкого круга читателей с первоклассной литературой саг.

Еще один американский поэт был занят древней северной литературой в это время. Джеймс Рассел Лоуэлл написал одну примечательную поэму, которая является древнескандинавской по предмету и духу, — «Путешествие в Винланд». Третья часть поэмы, «Пророчество Гудрид», намекает на исландское стихосложение, и короткие строки — это удары молота, которые согревают читателя до энтузиазма. Гораздо больше духа старой литературы в этой короткой поэме, чем можно найти во всей «Саге о короле Олафе» Лонгфелло. Характер Бьёрна хорошо прорисован, напоминая Бодли из поэмы Морриса в своих главных чертах. Конечно, здесь есть отражение той древнескандинавской концепции жизни, которая давала делам людей их заслуженную награду и которая возвышала силу воли. Эта поэма была начата в 1850 году, но не была опубликована до 1868 года.

В стихах Лоуэлла можно найти много фигур и аллюзий, указывающих на его знакомство с исландскими песнями и историями. В конце третьей строфы «Памятной оды», например, Истина изображена как Брюнхильд,

plumed and mailed,

With sweet, stern face unveiled.

В этих заимствованиях тем и аллюзий Лоуэлл солидарен с большинством поэтов наших дней. Раньше было модно, да и сейчас остается, чтобы оглавления в томах стихов содержали такие названия: «Прометей»; «Илиада VIII, 542-561»; «Алектрион». Современные тома становятся все более и более усеянными такими названиями: «Бальдр Прекрасный»; «Смерть Арнкеля» и т. д. В одном этом факте виден поворот прилива. Герои и героини в драмах и романах начинают носить древнескандинавские имена, даже там, где действие происходит не на севере; свидетель тому — «Бальдр» Сидни Добелла, где нет даже ни одного упоминания об исландских делах.

МЭТЬЮ АРНОЛЬД (1822–1888).

Сильная симпатия Мэтью Арнольда к благородной и мужественной литературе любой эпохи или нации со временем привела его к древнескандинавской, и его поэма «Смерть Бальдра» имеет особое значение среди произведений девятнадцатого века в английской литературе. Это дополнение постоянной ценности к нашей поэзии из-за ее выраженной оригинальности и высокого этического тона. «Малле и его версия Эдды — это все, на чем основана поэма», — говорит Арнольд. Это божественно внедренный инстинкт поэта, который собирает из нескольких глав старой книги удивительно полное и глубокое знание космогонии и эсхатологии северных народов Европы. «Смерть Бальдра» рассказывает знакомую историю самого светлого из богов, но она также содержит суть древнеисландской религии; действительно, нет ни одного короткого произведения на нашем языке, которое давало бы десятую часть информации о Севере, его духе и его философии, которую излагает эта поэма Мэтью Арнольда. В будущем учебник оригинальных английских поэм будет в руках наших мальчиков и девочек, который позволит им получить через посредство своего собственного языка послание и дух иностранной литературы. Древнескандинавской песне не понадобится другого представителя, кроме «Смерти Бальдра» Мэтью Арнольда.

Это оригинальная поэма. Она не имитирует стих или слово старой песни, но аромат ее здесь есть. Грей и его подражатели черпали из исландского источника «страшные песни», и многие поэты с тех пор не слышали более мягкой ноты. Инстинкты Мэтью Арнольда были направлены на мир и искусства мира, и он нашел в Бальдре тип для облагораживания нашего собственного столетия. Бальдр говорит своему брату, который пришел оплакивать то, что махинации Локи удержат самого любимого из богов в Нильхейме:

For I am long since weary of your storm

Of carnage, and find, Hermod, in your life

Something too much of war and broils, which make

Life one perpetual fight, a bath of blood.

Mine eyes are dizzy with the arrowy hail;

Mine ears are stunn'd with blows, and sick for calm.

Арнольд возвеличил Откровение Северной мифологии и в великолепной поэзии излагает свое апокалиптическое видение:

Unarm'd, inglorious; I attend the course

Of ages, and my late return to light,

In times less alien to a spirit mild,

In new-recover'd seats, the happier day.

. . . . . . . . .

Far to the south, beyond the blue, there spreads

Another Heaven, the boundless—no one yet

Hath reach'd it; there hereafter shall arise

The second Asgard, with another name.

. . . . . . . . .

There re-assembling we shall see emerge

From the bright Ocean at our feet an earth

More fresh, more verdant than the last, with fruits

Self-springing, and a seed of man preserved,

Who then shall live in peace, as now in war.

Вот величайшее послание, которое могла дать древнескандинавская религия, и Мэтью Арнольд занимался только этим. Это далеко от Регнера Лодброга до этого. Есть тонкий штрих во введении Регнера в плач по Бальдру. Арнольд заставляет старого воина сказать о более грубых скальдах:

But they harp ever on one string, and wake

Remembrance in our souls of war alone,

Such as on earth we valiantly have waged,

And blood, and ringing blows, and violent death.

But when thou sangest, Balder, thou didst strike

Another note, and, like a bird in spring,

Thy voice of joyance minded us, and youth,

And wife, and children, and our ancient home.

Вот человечный норманн, фигура, не часто представленная в версиях старых историй, которые дали нам английские поэты и романисты. Арнольд оказал хорошую услугу исландской литературе, когда вложил в уста Регнера мягкие чувства и любовь к дому и семье. Эта нота не отсутствует в древней литературе, но англичанам потребовалось три столетия, чтобы найти ее. Именно ученый Мэтью Арнольд первым повторил более нежный мотив в грубой музыке Севера, как именно ученый Томас Грей первым повторил «страшные песни» той старой псалмодии. Грей обладал всей культурой своего века, когда еще было возможно охватить все знания за одну жизнь; Арнольд обладал всей литературной культурой своего более полного столетия, когда умноженные науки заставляют ученого довольствоваться одним сегментом человеческого знания. Первый имел музыку, архитектуру и другие науки среди своих достижений; второй распространился в литературе, как свидетельствуют «Сохраб и Рустам», «Эмпедокл на Этне», «Тристан и Изольда», а также «Смерть Бальдра». Четверостишие, предпосланное тому, содержащему повествовательные и элегические поэмы, свидетельствует о том, какую радость Арнольд находил в своей литературной работе, и указывает, почему эти поэмы не могут не жить:

What poets feel not, when they make,

A pleasure in creating,

The world in its turn will not take

Pleasure in contemplating.

Бальдр — это создание древнескандинавской поэзии, которое наиболее популярно среди современных английских писателей, и Мэтью Арнольд первым сделал его таковым. Как отмечает Бугге, ни одно его деяние не «воспето в песнях или историях. Описана только его личность; о его деятельности в жизни почти не записано ни одной внешней черты. Весь акцент сделан на его смерти; и, подобно Христу, Бальдр умирает в своей юности».

СЭР ДЖОРДЖ УЭББ ДАСЕНТ (1820–1896).

Среди ученых, которые трудились, чтобы дать Англии преимущество более полного и верного знания скандинавских дел, никто не будет вспоминаться с большей благодарностью, чем сэр Джордж Уэбб Дасент. Известный читающей публике наиболее широко своими переводами народных сказок Асбьёрнсена и Му, он все же имеет право на внимание студентов исландского языка. Как мы видели, он выпустил перевод «Младшей Эдды» в 1842 году, и в течение полувека и более, которые последовали, он написал другие работы по истории и литературе, связанные с нашим предметом. Два перевода саг были опубликованы в 1861 и 1866 годах, «Сага о Ньяле» и «Сага о Греттире», которые всегда будут занимать высокое место в этом классе литературы. «Ньяла» особенно — отличная работа, классика среди переводов. «Пролегомены» богаты информацией, и очень мало что из них было вытеснено более поздней наукой. В 1887 и 1894 годах он перевел для Мастера свитков «Оркнейскую сагу» и «Сагу о Хаконе», тексты которых Вигфуссон напечатал в той же серии несколькими годами ранее. Интерес правительства к исландским анналам, связанным с английской историей, обозначен в этих последних публикациях, и Англии повезло иметь таких увлеченных ученых, как Вигфуссон и Дасент, чтобы выполнить эту работу. Эти люди были соавторами словаря Клисби, и в этой работе, как и во всех других, Дасент проявлял стремление к тому, чтобы его соотечественники знали, насколько значимы отношения Англии с Исландией. Он был так же уверен, как Лэйнг до него, в превосходстве этой литературы среди средневековых писаний. Как и Лэйнг, он хотел бы, чтобы общий читатель обратился к этому корпусу работ, «который по своей красоте и богатству достоин быть известным как можно большему числу читателей».

Чтобы отметить прогресс в отходе от старой концепции неприкрытой жестокости, здесь стоят эти слова Дасента: «Недостатки этих норманнов были недостатками их времени; их добродетели они обладали в большей мере, чем остальная часть их века, и поэтому, когда христианство укротило их ярость, они стали факелоносцами цивилизации; и хотя лемех Судьбы, когда он посадил их в Европе, выкорчевал вдоль своей борозды много красивых цветов чувств в землях, которые чувствовали ярость этих северных завоевателей, их энергия и выносливость придали прочный характер Западу, и особенно Англии, который будет носиться до тех пор, пока носится мир, и в то же время имплантировали принципы свободы, которые никогда не будут выкорчеваны. Такие результаты — компенсация за многие прошлые печали».

ЧАРЛЬЗ КИНГСЛИ (1819–1875).

В 1874 году Чарльз Кингсли посетил Америку и прочитал несколько лекций. Среди них была одна под названием «Первое открытие Америки». Это интересует нас здесь, потому что она демонстрирует признательность, если не глубокое знание, исландской литературы. В ней лектор рекомендовал вниманию Лонгфелло балладу, спетую на Фарерских островах, умоляя его перевести ее когда-нибудь, «так как никто, кроме него, не может перевести ее». «Она так печальна, что никакая нежность, менее изысканная, чем его, не может предотвратить ее болезненность; и, по крайней мере, в своей развязке, так наивна, что никакая чистота, менее изысканная, чем его, не может предотвратить ее ужасность». Позже в лекции он рекомендует своим слушателям «Хеймскринглу» Снорри Стурлусона, «Гомера Севера».

Говоря об элементах, которые смешались, чтобы создать британский характер, Кингсли говорит: «В манерах, как и в религии, норманны были гуманизированы и цивилизованы своим контактом с кельтами, как в Шотландии, так и в Ирландии. Оба народа обладали доблестью, интеллектом, воображением: но кельт имел то, чего не хватало крепкому, угловатому скандинавскому характеру, каким бы глубоким и величественным, и каким бы юмористическим он ни был; а именно: музыку природы, нежность, грацию, быстроту, игривость; как раз те качества, которые, сочетаясь со скандинавскими (а в Шотландии с англосаксонскими) элементами характера, создали в Ирландии и в Шотландии две школы лирической поэзии, не уступающие ни одной в мире». Перевернув страницу, Кингсли говорит следующее: «Ибо они были печальным народом, те наши старые скандинавские предки». Юмористические и печальные — не противоречащие друг другу слова в этих предложениях; у норманна было чувство смешного, и он мог мрачно шутить перед лицом смерти. О печали его жизни не нужно никому рассказывать, кто прочитал сагу или две. Кингсли говорит: «В старых сагах нет того наслаждения жизнью, которое сияет повсюду в греческой поэзии, даже сквозь ее глубочайшие трагедии. Не в самодовольстве красотой Природы, а в яростной борьбе с ее гневом находит норманн удовольствие».

Эта лекция показывает более глубокое знакомство с древнескандинавской литературой, чем Кингсли был готов признать. Не только истории хорошо выбраны, которые он использует повсюду, но и интуиции здравы, и выводы основаны на них. Он предвосхитил работу этого исследования в последних словах обращения. Он рассказывал прекрасную историю Тормода при Стикластадире:

«Я не буду оскорблять ваш интеллект никаким комментарием или даже эпитетом от себя. Я лишь спрошу вас: разве этот человек не был вашим сородичем? Разве история не звучит, делая скидку на все изменения манер, а также времени и места, как сцена из ваших собственных произведений Брета Гарта или полковника Джона Хэя; сцена сухого юмора, грубого героизма вашего собственного далекого Запада? Да, пока у вас есть ваши Джем Бладсо и Том Флинны из Вирджиния-Сити, старая скандинавская кровь, безусловно, не вымерла, старый скандинавский дух не мертв».

ЭДМУНД ГОСС (1849–).

Среди современных английских поэтов, которые научили мир читателей тому, что скандинавские вещи заслуживают внимания, — Эдмунд Госс. Он был более тесно связан с популяризацией современной норвежской литературы, особенно Ибсена, но он также находил в древнескандинавских историях темы для поэтической обработки. Мы упоминаем «Смерть Арнкеля», найденную в томе «Фирдоуси в изгнании», скорее потому, что она показывает, что наши поэты обращаются к gesta islandicorum за темами, чем потому, что это выдающаяся поэма. Более претенциозна «Король Эрик, трагедия», Лондон, 1876. Здесь благородная драма, которая демонстрирует близкое знакомство с литературой, давшей ей темы и вдохновение. Автор посвящает ее Роберту Браунингу, называя ее:

. . . this lyric symbol of my labour,

This antique light that led my dreams so long,

This battered hull of a barbaric tabor,

Beaten to runic song.

Я часто думал, что судьба была очень недоброй, удерживая Браунинга так настойчиво на юге Европы, когда в Исландии и Норвегии были шахты, в которых он мог бы работать с таким огромным преимуществом. Конечно, его метод сталкивается с простотой древнескандинавской манеры, но от него мы получили бы мужчин и женщин, превосходных по росту и мужественности, и, возможно, арктическое влияние убило бы неприятную тропичность его языка.

Эта драма Госса не является строго исландской по мотиву. Ревность не была страстью, развязывающей язык сагамана, и в той мере, в какой это тема «Короля Эрика», пьеса не является древнескандинавской по происхождению. Христианский материал также был введен, что придает современный оттенок драме, но есть достаточно подлинного духа саги, чтобы оправдать внимание к ней здесь. Что-то большее, чем имена, является исландским. Здесь женщина, Ботильда, с достаточной силой характера, чтобы напомнить Брюнхильд или Бергтору. Гисли — молочный брат, который берет на себя кровную месть за Гримура. Адальбьёрг и Сванхильда — шептуньи клеветы и вершительницы зла. Маркус — скальд, который сочиняет поэму о короле. Здесь обычаи и верования отчетливо скандинавские:

I loved him from the first,

And so the second midnight to the cliff

We went. I mind me how the round moon rose,

And how a great whale in the offing plunged,

Dark on the golden circle. There we cut

A space of turf, and lifted it, and ran

Our knife-points sharp into our arms, and drew

Blood that dripped into the warm mould and mixed.

So there under the turf our plighted faith

Starts in the dew of grasses.

(Act. IV, Sc. II.)

But all day long I hear amid the crowds,

. . . . . . . . .

A voice that murmurs in a monotone,

Strange, warning words that scarcely miss the ear,

Yet miss it altogether.

Botilda.

Oh! God grant,

You be not fey, nor truly near your end!

(Act. IV, Sc. III.)

Хотя эта работа драматична по форме, она не такова по духу. Истинный драматург поместил бы такой инцидент, как клятва в братстве, в сцену, а не в речь. Это усилие, однако, является ближайшим приближением к драме на английском языке, основанной на материале саг. Любопытно, что наши поэты склонялись к любой форме, кроме драмы, в воспроизведении древнескандинавской литературы. Это не потому, что материал саг не драматичен в своих возможностях. Эвальд и Эленшлегер использовали этот материал с отличным эффектом в датских драмах. Если бы саги были доступны англичанам во времена Шекспира, мы бы, безусловно, имели драмы из исландской жизни.

IV.

РУКОЙ МАСТЕРА.

Время привело нас к человеку, чья работа в этой области не нуждается в оправдании. Писатель, которого мы рассматриваем далее, внес почти столько же материала в английскую сокровищницу северного золота, сколько все писатели, которых мы до сих пор рассматривали. Если бы не Уильям Моррис, исследование, которое мы проводим, не стоило бы того. Название «литература» в ее узком смысле принадлежит лишь немногим из произведений, которые мы исследовали до этого момента, но то, что мы сейчас собираемся изучить, заслуживает этого названия без тени сомнения. По этой причине мы выделили в отдельную главу рассмотрение древнескандинавских адаптаций и творений Морриса.

УИЛЬЯМ МОРРИС (1834–1896).

Биограф Уильяма Морриса определяет 1868 год как начало исландских историй поэта. Эйрик Магнуссон, исландец, был его проводником, и ученик делал быстрые успехи. Работа Дасента привлекла внимание Морриса к сагам, и в течение нескольких месяцев большинство саг было прочитано в оригинале. Хотя «Сага о Гуннлауге Змеином Языке» была опубликована в «Фортнайтли Ревью» за январь 1869 года, «Сага о Греттире» в апреле была первой опубликованной книгой на древнескандинавскую тему. Следующий год дал «Сагу о Вольсунгах». В 1871 году Моррис совершил путешествие по Исландии, плоды которого впоследствии были видны во многих благородных работах. В 1875 году были опубликованы «Три северные истории любви», а в 1877 году — «История Сигурда Вольсунга и падение Нифлунгов». Более десяти лет прошло, прежде чем он снова обратился к исландской работе, романы 1889–1896 годов показывают признаки этого, а также переводы в «Библиотеке саг»: «Говард Хальт», «Связанные люди», «Эйрбиггья» и «Хеймскрингла» 1891–1895 годов. Эти вклады в предмет нашего исследования не менее ценны, чем объемны, и мы не приносим извинений за их расширенное рассмотрение. Они заслуживают более широкой публики, чем та, которую они до сих пор получили.

1.

«История Греттира Сильного» — название версии «Саги о Греттире» Морриса и Магнуссона. Версия производит впечатление сделанной с любовной заботой художественными руками. Конечно, английские читатели не будут читать другой перевод этой работы, ибо этот удовлетворителен как версия и как произведение искусства. Английские читатели получат здесь весь аромат оригинала, который возможно получить в переводе, а те, кто может читать по-исландски, если приложат усилия, предпочтут получать «Гретлу» через Морриса и Магнуссона. Все существенное здесь есть, если не все нюансы.

Читателю, незнакомому с сагами, потребуется немного терпения с генеалогиями, которые всплывают в каждой главе. Сагаман обладает беличьей ловкостью в лазании по семейным древам, и он хорошо знаком с их переплетающимися ветвями. Есть главы в «Саге о Греттире», где это тщеславие бушует и заставляет нас подозревать, что Исландия мало чем отличалась от современного провинциального городка в своей любви к сплетням о семье соседей, чьи имена случайно попадают в разговор. Если читатель проявит упорство в первых главах, пока Греттир не завладеет исключительным вниманием, он придет к драме, у которой не много равных в литературе. Изгой убивает человека в каждой второй главе, но эта запись — не вульгарный список жестоких драк. Здесь показана не бесчеловечная природа, а человеческая природа, человеческая природа, борющаяся с неумолимой судьбой, ведущая великую борьбу и приходящая к своему концу, потому что должна, но без позора. Как прекрасен штрих, который отказывает убийце изгоя в цене, назначенной за голову Греттира, потому что получение ее было через «нидингское деяние», убийство умирающего человека! Уильям Моррис был наиболее удачлив в посылках и посвятительных стихах, и в сонете, предпосланном этому переводу, он был особенно счастлив. Первые восемь строк описывают героя саги — последние шесть строк значение этого литературного творения:

A life scarce worth the living, a poor fame

Scarce worth the winning, in a wretched land,

Where fear and pain go upon either hand,

As toward the end men fare without an aim

Unto the dull grey dark from whence they came:

Let them alone, the unshadowed sheer rocks stand

Over the twilight graves of that poor band,

Who count so little in the great world's game!

Nay, with the dead I deal not; this man lives,

And that which carried him through good and ill,

Stern against fate while his voice echoed still

From rock to rock, now he lies silent, strives

With wasting time, and through its long lapse gives

Another friend to me, life's void to fill.

2.

В трех томах «Земного рая», опубликованных Уильямом Моррисом в 1868–1870 годах, есть три поэмы, которые происходят из древнескандинавских оригиналов. Это «Земля к востоку от Солнца и к западу от Луны» и «Любовники Гудрун» во II томе, и «Воспитание Аслауг» в III томе. Из них «Любовники Гудрун» образуют класс сами по себе; это поэма, с которой нужно считаться, когда перечисляются дюжина величайших поэм столетия. Покойный поэт-лауреат, возможно, сравнялся с ней в лучших из «Королевских идиллий», но он никогда не превзошел ее. Давайте рассмотрим ее подробно.

Во-первых, скажем, что «Любовники Гудрун» превосходят все другие поэмы в «Земном рае». Можно было бы доказать, что Моррис был в своей лучшей форме, когда работал с древнескандинавским материалом, но эта задача не будет задерживать нас сейчас. Достаточно отметить, что «Пролог» к «Земному раю», называемый «Странники», делает лидера этих странников, которые становятся рассказчиками, когда достигают города у «границ Греческого моря», норманном. Рожденный в Византии от греческой матери, он называл Норвегию своим домом и после смерти отца вернулся к своим сородичам. Его речь к Старейшине Города обнаруживает трогательную верность дому и традициям своего отца:

But when I reached one dying autumn-tide

My uncle's dwelling near the forest-side,

And saw the land so scanty and so bare,

And all the hard things men contend with there,

A little and unworthy land it seemed,

And yet the more of Asagard I dreamed,

And worthier seemed the ancient faith of praise.

Вот человек, Уильям Моррис, в совершенной миниатюре. Современная жизнь и воспитание дали ему речь и облик вполне мягкие и культурные, но кровь, которая текла в его жилах, была красной, и настой железа был в ней. В религии, в искусстве, в поэзии, в экономике он любил прошлое больше, чем настоящее, хотя он никогда не был лишен сознания «наших славных приобретений». Во всех областях мысли скудное, голое, твердое, недостойное привлекало сначала его внимание, а затем его любовь и восторженную похвалу. И так, возможно, объясняется, что из всех поэм в «Земном рае» та, что была написана первой в шрамированной и страшной земле, где ни пшеница, ни вино не являются родными, будет самой прекрасной в этом пересказе последних дней.

Первые семьдесят лет тринадцатого века были временем расцвета исторической саги в Исландии, и те писания, которые записывают дела семей земли, образуют вместе со старыми песнями и лучшими из королевских саг цвет северной литературы. Эти семейные записи никогда не охватывают более одного поколения, а иногда они имеют дело лишь с несколькими годами. Они находятся на полпути между романсом и историей, с балансом, чаще всего в пользу правды. В этой группе находятся «Сага об Эгиле», известная из вторых рук Уортону, «Сага о жителях Эйра», переведенная Вальтером Скоттом, и «Сага о людях из Лососьей долины». Именно «Сага о людях из Лососьей долины» дает историю, рассказанную Моррисом в «Любовниках Гудрун». Среди саг она знаменита своим прекрасным изображением характера.

Сага и поэма рассказывают историю двух соседних ферм, Хердхольт и Батстед, чьи сыновья и дочери разыгрывают ужасную трагедию. Кьяртан и Бодли — сын и приемный сын первого дома, а Гудрун — дочь второго. Это главные персонажи драмы, хотя список других действующих лиц длинный. Не только в имени своей героини история напоминает «Песнь о Нибелунгах». Механизм скандинавских историй напоминает немецкую историю во многих своих частях. В этой версии Морриса главные черты саги сохранены, а отвлекающие детали должным образом подчинены главному интересу. Через девятнадцать частей этой истории интерес движется быстро, и удивление по поводу исхода никогда не теряется. Как рассказчик, Моррис отчетливо силен в этой поэме, и все качества, которые делают рассказчика дорогим нам, здесь найдены в сочетании со многими, которые делают поэта любимым нами. В поэме нет лирики — оригинальная сага была без песенных отрывков, которые часто встречаются в сагах, — но есть драматические сцены, которые напоминают силу Мастера-поэта. Меньше всего из поэм в «Земном рае» «Любовники Гудрун» показывают чосеровское влияние, и читатель должен быть действительно придирчивым, чтобы жаловаться на длину этой истории.

Для непосвященного читателя в этой поэме нет никаких черт, которые были бы неанглийскими. То немногое, что здесь есть от древнескандинавского колорита, носит чисто духовный характер. Поскольку оригинал истории написан в прозе, невозможно было попытаться сохранить первоначальные особенности в стихотворной форме. Таким образом, «Возлюбленные Гудрун» могут рассматриваться как самостоятельная английская поэма; нет нужды оправдывать ее тем, что это перевод.

Местный колорит не наносится на холст после того, как фигуры уже написаны, но все оттенки в людях и вещах — величественно скандинавские. Эта история — подлинный роман в том смысле, что действие перенесено далеко от наших дней, а атмосфера сильно отличается от нашей. Эта история — правдивая картина жизни, поскольку в ней изложены поступки мужчин и женщин, находящихся во власти главной страсти. И поэтому для целей литературы эта поэма не является скандинавской, или, вернее, она больше, чем скандинавская, она универсальна. Время от времени, конечно, в поэме излагаются вытесненные скандинавские идеалы, но таким образом, что мы почти сожалеем о том, что старый порядок ушел в прошлое. Странник, рассказывающий эту историю, заверяет своих слушателей в ее правдивости в этих последних словах интерлюдии между «Историей Родопы» и «Возлюбленными Гудрун»:

Know withal that we

Have ever deemed this tale as true to be,

As though those very Dwellers in Laxdale,

Risen from the dead had told us their own tale;

Who for the rest while yet they dwelt on earth

Wearied no God with prayers for more of mirth

Than dying men have; nor were ill-content

Because no God beside their sorrow went

Turning to flowery sward the rock-strewn way,

Weakness to strength, or darkness into day.

Therefore, no marvels hath my tale to tell,

But deals with such things as men know too well;

All that I have herein your hearts to move,

Is but the seed and fruit of bitter love.

Не в наших целях рассказывать эту историю здесь. Чем больше мы изучаем это удивительное произведение, тем больше убеждаемся, что в царстве любви все люди и все литературы едины. Для англичанина это описание исландской девы не более чуждо, чем оно было для людей, сидевших вокруг потрескивающего огня в зале исландца. Здесь описан облик Гудрун:

That spring was she just come to her full height,

Low-bosomed yet she was, and slim and light,

Yet scarce might she grow fairer from that day;

Gold were the locks wherewith the wind did play,

Finer than silk, waved softly like the sea

After a three days' calm, and to her knee

Wellnigh they reached; fair were the white hands laid

Upon the door posts where the dragons played;

Her brow was smooth now, and a smile began

To cross her delicate mouth, the snare of man.

(Earthly Paradise, Vol. II, p. 247.)

Не менее привычны мы и к таким героям, как Кьяртан:

And now in every mouth was Kiartan's name,

And daily now must Gudrun's dull ears bear

Tales of the prowess of his youth to hear,

While in his cairn forgotten lay her love.

For this man, said they, all men's hearts did move,

Nor yet might envy cling to such an one,

So far beyond all dwellers 'neath the sun;

Great was he, yet so fair of face and limb

That all folk wondered much, beholding him,

How such a man could be; no fear he knew,

And all in manly deeds he could outdo;

Fleet-foot, a swimmer strong, an archer good,

Keen-eyed to know the dark waves' changing mood;

Sure on the crag, and with the sword so skilled,

That when he played therewith the air seemed filled

With light of gleaming blades; therewith was he

Of noble speech, though says not certainly

My tale, that aught of his he left behind

With rhyme and measure deftly intertwined.

(P. 266.)

Древнескандинавский оттенок здесь присутствует в последних трех строках, которые намекают на то, что воин часто был бардом; но следует помнить, что елизаветинский воин тоже мог сочинить сонет.

Мы уже говорили, что «Сага о Льосветнингах» (Laxdæla Saga) знаменита своим изображением характеров. Эта английская версия ничуть не уступает оригиналу в этом качестве. Уже процитированные строки показывают Гудрун и Кьяртана внешне. Но это драма творений из плоти и крови, и по ней движутся мужчины и женщины, а не марионетки. Здесь обнажаются души в трепещущей, пульсирующей агонии. Грандиозная фигура этой истории — не Кьяртан, не Гудрун и не Рефна, а Бодли, и, безусловно, в английской повествовательной поэзии нет второго такого образа, как он. Ум обращается к Шекспиру, чтобы найти достойную компанию для Бодли в поэзии, а к Джордж Элиот и Томасу Харди — в прозе. О шекспировских качествах Джордж Элиот говорили многие великие критики, в том числе Эдмон Шерер; [31] у Харди и Морриса мы находим те же способности к исследованию души. Эти писатели создали страдальцев титанического величия, и в присутствии их трагедий мы безмолвны.

Английский художник превратил путешествие Наполеона на корабле Ее Величества «Беллерофонт» к острову-тюрьме в картину, которую память отказывается забыть. Образ Бодли, плывущего обратно в Исландию, которая, будучи его домом, станет его тюрьмой и местом смерти, не менее впечатляющ:

Fair goes the ship that beareth out Christ's truth

Mingled of hope, of sorrow, and of ruth,

And on the prow Bodli the Christian stands,

Sunk deep in thought of all the many lands

The world holds, and the folk that dwell therein,

And wondering why that grief and rage and sin

Was ever wrought; but wondering most of all

Why such wild passion on his heart should fall.

(P. 294.)

Здесь мы видим концепцию поэта — и сагамена — о Бодли: человек во власти ужасной Судьбы, который не может свернуть с путей, намеченных ею для него, не больше, чем может прибавить локоть к своему росту. Греческая трагедия воплощает эту идею, и древнескандинавская литература полна ее. Томас Харди позже передает ее в своих современных романах. Мы сочувствуем судьбе Бодли, потому что его агония так ужасна, и мы называем его самой яркой фигурой в этой истории. Но страдают и другие: Гудрун, Кьяртан, Рефна; они противостоят своему горю и произносят храбрые слова перед лицом его. Только Бодли плывет вниз по течению, не сопротивляясь. Гест предсказывает горькие вещи для Гудрун, но добавляет:

Be merry yet! these things shall not be all

That unto thee in this thy life shall fall.

(P. 254.)

И Гудрун обретает мужество. Когда Турид говорит своему брату Кьяртану, что Гудрун вышла замуж за другого, его радость рассыпается в прах перед ним. Но даже тогда он может сказать:

Now is this world clean changed for me

In this last minute, yet indeed I see

That still it will go on for all my pain;

Come then, my sister, let us back again;

I must meet folk, and face the life beyond,

And, as I may, walk 'neath the dreadful bond

Of ugly pain—such men our fathers were,

Not lightly bowed by any weight of care.

(P. 311.)

И Кьяртан делает свое дело в мире. Бедная Рефна, выйдя замуж за Кьяртана, слышит, как женщины говорят о любви, которая все еще существует между Гудрун и Кьяртаном. Она идет к Кьяртану с этой историей, начиная со слов, чей пафос должен покорить самых стоических читателей:

Indeed of all thy grief I knew,

But deemed if still thou saw'st me kind and true,

Not asking too much, yet not failing aught

To show that not far off need love be sought,

If thou shouldst need love—if thou sawest all this,

Thou wouldst not grudge to show me what a bliss

Thy whole love was, by giving unto me

As unto one who loved thee silently,

Now and again the broken crumbs thereof:

Alas! I, having then no part in love,

Knew not how naught, naught can allay the soul

Of that sad thirst, but love untouched and whole!

Kinder than e'er I durst have hoped thou art,

Forgive me then, that yet my craving heart

Is so unsatisfied; I know that thou

Art fain to dream that I am happy now,

And for that seeming ever do I strive;

Thy half-love, dearest, keeps me still alive

To love thee; and I bless it—but at whiles,—

(P. 343)

И так она обретает силы, чтобы прожить свою жизнь.

Итак, в Бодли мы видим еще одну из великих трагических фигур в литературе — больного человека. Их много, даже среди высшего ранга литературных творений: Гамлет, Лир, Отелло, Макбет! Какими бы заблуждающимися и несовершенными они ни были, мы не хотели бы видеть их иными. Жемчужина величайшей цены — результат аномального или болезненного процесса.

Бодли пришел к нам из исландской литературы, и в этом факте мы отмечаем солидарность поэтических гениев. Не только великая фигура Бодли является доказательством этой солидарности, но и многие другие особенности этой поэмы подтверждают ее. «Живое чувство ситуации и способность выразить его составляют поэта», — говорил Гёте. В «Возлюбленных Гудрун» есть драматические ситуации, которые держат читателя в состоянии затаенного дыхания до последнего слова, а затем оставляют его в изумлении перед воображением, которое могло задумать эту сцену, и силой, которая могла ее выразить. В поэме есть и более нежные сцены, где красота и грация задуманы такими прекрасными, о каких только мог мечтать поэт, и мастерство исполнения вполне адекватно. В качестве примера первого возьмем сцену оплакивания Бодли мертвого тела Кьяртана. Именно здесь мы получаем то знание о горе Бодли, которое лишает нас причин быть против него. Что за агония может говорить так над телом мертвого соперника!

. . . Didst thou quite

Know all the value of that dear delight

As I did? Kiartan, she is changed to thee;

Yea, and since hope is dead changed too to me,

What shall we do, if, each of each forgiven,

We three shall meet at last in that fair heaven

The new faith tells of? Thee and God I pray

Impute it not for sin to me to-day,

If no thought I can shape thereof but this:

O friend, O friend, when thee I meet in bliss,

Wilt thou not give my love Gudrun to me,

Since now indeed thine eyes made clear can see

That I of all the world must love her most?

(P. 368.)

Примеры более нежных сцен щедро разбросаны по всей поэме, и нет необходимости перечислять их.

Еще один признак того, что искусство исландского сагамена было родственно искусству английского поэта. Последняя строка этой поэмы приведена Моррисом так:

I did the worst to him I loved the most.

Это точные слова Гудрун из саги, и, подытоживая ее мнение о Кьяртане, они служат образцом той сжатости, которой так восхищаются в нашей поэзии. Много таких строк multum in parvo встречается в поэме Морриса, и порой они обладают удивительной красотой. В сочетании с этим качеством проявляется особая заслуга Морриса — живописность, и поэтому читатель часто чувствует, закончив книгу Морриса, как турист Кука после того, как он «осмотрел» страну Европы — ее нужно осматривать снова и снова, чтобы воздать ей должное.

О двух других древнескандинавских поэмах в «Земном рае» не нужно много говорить. «Земля к востоку от Солнца и к западу от Луны» — это сказка в духе прозаических романов Морриса. Она была навеяна «Святочными историями» Торпа, а сюжет взят из «Саги о Вёлунде». В ней есть некое очарование, которое делает ее приятным чтением в часы мечтаний, но, кроме имен и нескольких сцен на усадьбе, в ней нет ничего исландского. Мужественный элемент лучшей исландской литературы здесь отсутствует, и оправдание героя за то, что он оставляет оружие дома, когда идет на стражу, совсем не естественно:

Withal I shall not see

Men-folk belike, but faërie,

And all the arms within the seas

Should help me naught to deal with these;

Rather of such love were I fain

As fell to Sigurd Fafnir's-bane

When of the dragon's heart he ate.

(Vol. II, p. 33.)

Этот отрывок номинально написан тем же метром, что и начальные строки поэмы:

In this your land there once did dwell

A certain carle who lived full well,

And lacked few things to make him glad;

And three fair sons this goodman had.

Согласно старинной английской просодии, это тот же метр, что и в «Мармионе» Вальтера Скотта!

В отрывках, процитированных из «Возлюбленных Гудрун», мы видим размер, называемый так же, как и в «Опыте о человеке» Поупа! Нередко в «Возлюбленных» мы забываем, что строки зарифмованы попарно; на самом деле, часто мы вообще не замечаем рифмы. У нас иногда возникает искушение подумать, что в этом произведении, если не в «Земле к востоку от Солнца», можно было бы вообще обойтись без рифмы, поскольку она часто заставляет использовать архаичные слова и выражения. Но в целом о работе Морриса с метром в древнескандинавских произведениях можно сказать, что она всегда была достаточной для достижения его цели, будь то пересказ древнескандинавской истории на английском языке или передача древнескандинавского духа на английский. Об этом втором достижении мы поговорим подробнее при рассмотрении «Сигурда Вольсунга».

В «Земном рае» есть еще одна сказка, берущая начало в скандинавской легенде. «Воспитание Аслауг» взято из «Северной мифологии» Торпа, которая резюмирует более старые источники. Аслауг — дочь великого героя Исландии Сигурда и великой героини Исландии Брюнхильд, и ее жизнь описана в этой поэме очень красиво. Мы снова отмечаем, что добавленные штрихи поздних поэтов не оставляют ощущения напряженности в картине. Аслауг похожа на любимое изображение Брюнхильд, которое мы видели, — дева-лилия или Маргарита. Мужественность ее матери исчезла, а вместе с ней и древнескандинавский колорит. Привилегия нашего века — наслаждаться как мужественностью древнескандинавского, так и утонченностью средневековых концепций, и Уильям Моррис уловил и то, и другое.

3.

В начальных строках «Воспитания Аслауг» наш поэт написал о своих сомнениях в способности воспеть жизнь Сигурда подобающим образом. В то время он сказал:

But now have I no heart to raise

That mighty sorrow laid asleep,

That love so sweet, so strong and deep,

That as ye hear the wonder told

In those few strenuous words of old,

The whole world seems to rend apart

When heart is torn away from heart.

(Vol. III, p. 28.)

Обычная жалоба на поэзию Уильяма Морриса заключается в том, что она слишком многословна. О вкусах не спорят, но мы просим обратить внимание на одну строку в приведенном выше отрывке:

In those few strenuous words of old.

Какова бы ни была склонность Морриса, когда он писал свою собственную поэзию, он знал, когда лаконичность является достоинством в поэзии других. Нет лучшего описания «Саги о Вольсунгах», чем приведенная выше строка, и Уильям Моррис дал английскому народу буквальную версию саги, если, возможно, эта напряженная скупость могла передать старый дух. Но, словно зная, что многие читатели не смогут извлечь многого из этой версии, он попробовал еще раз в большем масштабе, и результатом стал великий том «Сигурд Вольсунг», эпический по характеру и пропорциям. Об этих двух мы сейчас и поговорим.

«Сага о Вольсунгах» была опубликована в 1870 году, всего через два года после того, как Моррис начал изучать исландский язык с Эйрикуром Магнуссоном. Имя последнего стоит на титульном листе как первого из двух сопереводчиков. Сага была дополнена некоторыми песнями из «Старшей Эдды», которые были введены переводчиками в тех местах, где они естественно вписывались в историю. Работа, как в прозе, так и в стихах, выполнена хорошо, и попытка сделать, как предлагается в предисловии, «перевод близким и точным, и, если возможно, в то же время не слишком прозаичным», увенчалась успехом. Последние два абзаца этого предисловия особенно интересны тому, кто прослеживает влияние древнескандинавской литературы на английскую, потому что это слова, обладающие силой, которые взволновали людей и будут волновать их, чтобы узнать больше о чудесной земле и ее преданиях. Мы копируем их полностью:

«Что касается литературного качества этой работы, мы могли бы сказать многое, но мы думаем, что можем довериться читателю с поэтической проницательностью, чтобы он прорвался сквозь любые сплетения странных манер или непривычных элементов, которые могут поначалу смутить его, и встретил природу и красоту, которыми она наполнена: мы не можем сомневаться, что такой читатель будет глубоко тронут, обнаружив среди всей ее дикости и отдаленности такой поразительный реализм, такую тонкость, такую близкую симпатию ко всем страстям, которые могут волновать его самого сегодня.

«В заключение мы должны еще раз сказать, как странно нам кажется, что эта Сага о Вольсунгах, которая на самом деле является нестихотворной поэмой, никогда прежде не была переведена на английский язык. Ибо это Великая История Севера, которая должна быть для всей нашей расы тем же, чем Сказание о Трое было для греков — сначала для всей нашей расы, а впоследствии, когда изменение мира сделает нашу расу не более чем именем того, что было — тоже историей — тогда она должна быть для тех, кто придет после нас, не менее, чем Сказание о Трое было для нас».

Моррис написал пролог в стихах для этого тома, и это изысканная поэма, какую, казалось, мог сочинить только он. Так часто читатель Морриса натыкается на подобные жемчужины, что возникает искушение обрушиться на общее невежество относительно него:

O hearken, ye who speak the English Tongue,

How in a waste land ages long ago,

The very heart of the North bloomed into song

After long brooding o'er this tale of woe!

. . . . . . . . .

Yea, in the first gray dawning of our race,

This ruth-crowned tangle to sad hearts was dear.

. . . . . . . . .

So draw ye round and hearken, English Folk,

Unto the best tale pity ever wrought!

Of how from dark to dark bright Sigurd broke,

Of Brynhild's glorious soul with love distraught,

Of Gudrun's weary wandering unto naught,

Of utter love defeated utterly,

Of Grief too strong to give Love time to die!

4.

Шесть лет спустя, в 1877 году (английское издание), Моррис опубликовал длинную поэму «История Сигурда Вольсунга и падение Нифлунгов», и в ней дал несравненную корону всем английским поэмам, берущим начало из древнескандинавских источников. Поэт считал это своей самой важной работой, и он гордился ею больше, чем любой другой литературной работой, которую он сделал. Тот, кто изучает ее, может понять эту гордость, но он не может понять пренебрежение читающей публики к этой замечательной поэме. История книжной торговли последнего десятилетия показывает странные возрождения интереса к давно умершим авторам; можно смело предсказать такое возрождение для Уильяма Морриса, потому что ценные сокровища не всегда будут оставаться скрытыми. В его случае, однако, это не будет возрождением, потому что пробуждения еще не было. Это пробуждение должно прийти, и тысячи увидят, что Уильям Моррис был великим поэтом, которые еще не слышали его имени. Давайте взглянем на его величайшую работу с некоторой степенью тщательности.