«Письма Харта Крейна, 1916–1932»

Я солидарен с вами в моем восхищении Берком. Повторяю в одиннадцатый раз, я хотел бы быть в Нью-Йорке, чтобы поговорить с ним, особенно в последнее время я чувствую острую потребность в контакте и разговоре с правильными людьми. Я довольно сильно скучал по стимуляции Лесказа с тех пор, как он уехал, в то время как Лавмен, единственный другой человек, оставшийся здесь, становится все более бессвязным с каждым днем. Я, действительно, страдаю довольно сильно в эти дни, и худшее в том, что у меня почти нет импульса к письму. Эта оптовая «фертилизация» Америки такими полусырыми людьми, как банда Алгонкин, является одной из самых депрессивных черт всего этого, потому что она лишена какого-либо чувства ценностей. Бен Хехт и Элиот получают равные почести в такой компании. Но в любом случае я могу соперничать с вами в некоторых отношениях. Там, где у вас Унтермейер, я могу выставить Брейтуэйта. Письмо от Брейтуэйта пришло на прошлой неделе с приглашением или, скорее, просьбой о моей «Похвале урне» для «Антологии» 1922 года. Наконец-то я буду тереться плечами с Флоренс [sic] Уилкинсон!

Аллен Тейт был на неделю позже, чем ожидалось, в прибытии в Н. Й., но вы, вероятно, уже встретились с ним к этому времени. Я довольно с нетерпением жду его двух дней здесь — у него есть энтузиазм и мозги, как бы неразвит ни был его стиль. Переводы Мэтти из Супо в последней «Метле», несомненно, умны, но я не вижу, как он может так бредить концепциями этого человека. Мэтти упоминает свою недавнюю любовь к Франсису Жамму и Вьеле-Гриффену, последний как гораздо более способный, чем Лафорг. Куда он направляется, в конце концов? Его статья о Джойсе была поразительна в своем отсутствии признания великих элементов в Джойсе. Я с нетерпением жду его окончательного самоубийства с Фрэнком. Но, в конце концов, — Мэтти всегда будет держать голову высоко и зловеще принюхиваться. —/—/

117: Горэму Мансону

[Кливленд] 20 ноября 1922 г.

Дорогой Горэм: Я погружен полностью в срочную работу и буду еще неделю или около того. Эти кампании — обременительные дела и очень ограничивающие, так что я не могу много писать. Но я действительно хочу заверить вас в моем восторженном желании как написать обложку для вашего «Исследования Фрэнка», так и написать сообщение в «Двойной череп» [24] (восхитительное название) об этом. Что касается последнего, — оно обязательно будет очень коротким, так как они однажды вернули разумного размера рецензию, которую я написал на «Назад к Мафусаилу» Шоу, на том аргументе, что она слишком длинная для сравнительной важности книги! Пожалуйста, пришлите мне корректурные оттиски, как только они выйдут, и я начну.

Надеюсь, вам понравилось — — — —. Я взял на себя смелость написать ему, чтобы он нашел вас, потому что вы однажды упоминали определенный интерес к нему, возникший в «Их день в суде» Полларда. — — — — восхитительная компания, идет ли он на пост-бердслеевские отношения или нет. Эпизоды «Сатирикона» мягки по сравнению с его обычными подвигами в Н. Й. во время отпусков. —/—/

Вы продолжаете с рекламными инструкциями? Что вы думаете о «Бесплодной земле» Элиота? Я был довольно разочарован. Она была хороша, конечно, но такая чертовски мертвая. Также она, на мой взгляд, не добавляет ничего важного к достижению Элиота.

Мне нравятся наставления, которые вы предложили по Мэйси и т. д. в «Нью Рипаблик». Вы развиваете ужесточенную хватку в критике, которая является благоприятной противоположностью восторженной технике Тернера-заката мистера Розенфельда.

118: Горэму Мансону

[Кливленд] День благодарения 1922 г.

Дорогой Горэм: —/—/ Я не видел Соммера неделями и неделями. Он очень своеобразен, никогда не ищет вас, никогда не звонит и не проявляет ни малейшего интереса. Я устал вечно таскаться за ним и буду ждать, пока у меня не будет каких-то важных новостей для него, прежде чем я снова ворвусь в его космос. Я не думаю, что он даже ответил запиской с благодарностью Уильямсу за его покупку и прекрасную, щедрую дань похвалы. Я не могу этого понять. Но, возможно, хорошо стать безличным в восхищении искусством.

Бедный — — — —! Я боялся, что он вам не очень понравится. Моя привязанность к нему основана на определенной общности вкуса и занятий, которые у нас есть, что вы поймете. Поскольку он был так долго заперт с неприятной работой — — — — в городе, где разговор и письма никогда не существовали — он, из чистого ennui, был вынужден искать развлечение способами, которые взяли лучшее от него, чтобы питать то, что стало своего рода одержимостью. Его творческий импульс никогда не был очень сильным, но в его письмах и на его любимую тему вы получаете такую же сильную сатиру, как у Петрония! Жизнь ужасно приручила его, — все же он много жил, если чувства что-то значат.

У меня не было времени прочитать все №3 [25]. Но я хорошо понимаю ваше смятение по поводу Мэтти. Со всем его хваленым временем и досугом он должен был сделать лучшую работу. И этот глупый уклон в сторону Джойса — ставя его вместе с Кэбеллом! «Веселый интеллектуализм» Мэтти в конечном итоге подвергнет его насмешкам психоаналитика, если он продолжит такие свободные оценки, как его статья в «Метле» о рекламных дисплеях. Некоторые вещи, которые он говорит, могут быть правдой, — но как чертовски вульгарны становятся его рапсодии! Я предпочел бы быть на стороне «священного искусства» с Андервудом, чем признать, что великое искусство присуще мишуре рекламных щитов. Техника есть, конечно, но такой грубый материализм не имеет ничего общего с искусством. Артистизм и фантазия будут пределом Мэтти, пока он не готов признать силу и красоту эмоциональной интенсивности — чего, как он доказал, у него нет.

Берк обладает египетским качеством твердой и солидной спекуляции. Египетская литература, конечно, не мое сравнение, — но при взгляде на скульптуру этой нации получаешь то же впечатление, ту же строгость. Я решил, возможно, я повторяюсь, что никакого прогресса в скульптуре не было сделано со времен египтян, насколько это касается существенной пластики. Это после просмотра 200 или около того фотографий в современной немецкой книге на эту тему, которую я получил недавно.

Сэму Лавмену не понравилась ваша рецензия на Салтуса. Сказал, что она разбросана и т. д. Я ее не читал. Его книга о человеке и его работах прогрессирует, говорит он. Думаю, она, вероятно, будет очень плохой. Он тот тип «критика», который чувствует необходимость проклинать всех остальных, чтобы хвалить. Он сделал ужасное утверждение, что «пока Салтус постоянно работал, пренебрегаемый в безвестности, Генри Джеймс был аплодируем в двух странах за свою блевотину». Джеймс никогда не делал этого, что бы еще вы ни могли сказать о нем. Нелепо. Конечно, я не воспринимаю Сэма всерьез ни в какой критике. Человек Рихтарик и его жена — действительно лучшая компания, которая у меня сейчас есть. (Обратите внимание на написание его имени, правильное на этот раз.) Его инициалы — У. Р. Я упоминаю это, потому что было бы печально ошибиться в его имени для этой обложки. Он был очень доволен вашим принятием и похвалой. —/—/

119: Уолдо Фрэнку

[Кливленд] 30 ноября 1922 г.

Дорогой Уолдо Фрэнк: Я слышал через Мансона, что вам нравятся некоторые из моих стихотворений. Позвольте мне воспользоваться случаем №3 «Сецессии», чтобы сказать вам, как мощно, я думаю, вы можете писать в таком рассказе или эпизоде, как «Надежда». Это настолько прекрасно, что я не могу удержаться от того, чтобы не написать вам.

Я никогда не читал прозы раньше, которая текла бы с таким лиризмом и интенсивностью. — Полагаю, обязательно будут шокированные крики, но прекрасная манипуляция символизмом в этой вещи сделала вашу смелость (если она потребовала ее) бесконечно стоящей того. Писать подобное — это настоящее наследие, и ничто не могло бы быть чище!

Вам может быть интересно увидеть шесть репродукций работ У. Соммера, которые я отправил Горэму сегодня. В таком случае, во всяком случае, этот выплеск мог послужить какой-то цели.

120: Горэму Мансону

[Кливленд] 7 декабря 1922 г.

Дорогой Горэм: «Надежда» Фрэнка поразила меня так сильно, что я написал ему несколько похвал. Я также написал Фишеру, заказывая копию монографии Куниёси. Его ответ включал упоминание, что он не смог попасть в Нью-Йорк на прошлой неделе, но ожидал увидеть вас на этой неделе; что он не сможет опубликовать ничего из работ Соммера в течение некоторого времени в любом случае, пока не получит некоторые денежные возвраты от своих недавних коллекций и т. д. Надеюсь, Стиглицу они понравятся.

Я не слышал ничего вообще от Тейта, даже слуха. Он должен быть довольно болен, расстроен или что-то в этом роде. Если, случайно, он зол на меня, я не могу объяснить причину.

Статья Унтермейера была по крайней мере приличной, это был не оскорбительный вид бюллетеня и одна из лучших вещей, которые могли случиться с «Сецессией» и ее группой. Я был очень удивлен, что этот пародист и легкий оценщик мог так изящно подняться до случая нового отношения. Нравится нам он или нет, его «позиция» на американской сцене имеет некоторый вес, так что я скорее надеюсь увидеть, что он продолжит свой интерес. —/—/

121: Кому ——

Кливленд 10 декабря 1922 г.

Мой дорогой ——: Моя мать не потерпит вина в доме, поэтому я бунтую. Я всерьез подумываю о переезде в постоянное отдельное жилье, где не нужно отчитываться о каждой детали жизни и где можно не слушать описания еды, ее состава и способа приготовления во время трапезы за столом. С этой целью я сейчас несколько дней живу в отеле. Возможно, я съеду, как указал выше, а возможно, вернусь; все зависит от того, как она себя поведет. Поскольку я боюсь оставлять ее из-за того положения, в которое это ее ставит, я надеюсь, что она будет ко мне снисходительнее. Я прошу немногого, и то небольшое количество вина, которое мне удается достать, никогда не приводило к тому, чтобы она чувствовала себя неловко. Я никогда не «устраиваю сцен» дома и не раздражаю ее. Сам факт наличия вина — это то, что приводит в ярость ее пуританские инстинкты. Все это утомительно и сентиментально писать, но именно этот факт в некоторой степени служит оправданием моему нынешнему безрадостному взгляду на вещи. Жизнь и так тяжела, Бог свидетель, без того, чтобы мириться с сотней дополнительных ограничений только ради того, чтобы иметь комнату и кровать!

Как тебе удается находить такие изысканные удовольствия каждый раз, когда ты отправляешься в Метрополию?! Твое письмо было превосходным. Я также могу понять, почему тебе не удалось «сойтись» с Мансоном и его друзьями. Ты настолько человек девяностых, что этого вряд ли стоило ожидать. У тебя были те же реакции, что были бы у Х—— на такую встречу. Я не говорю, что существует какое-то единственное отношение к искусству, которое является окончательным. Однако я утверждаю, что Мансону, Берку, Каммингсу и Уолдо Фрэнку есть что предложить — новое и прекрасное. И согласен ты или нет с их критическим «жаргоном», ты все равно найдешь их творческие результаты интересными и жизненными. В «Новой республике» (The New Republic) на прошлой неделе была статья о группе, написанная Луисом Унтермейером — уклончивая, но умная, — о «Сецессии» (Secession) и ее авторах, где я был упомянут вскользь. Мы все довольно разные. Наши отличия от позиции нынешнего поколения, находящегося у власти, в каждом случае индивидуальны. Я, вероятно, никогда ничего из себя не буду представлять, но другие, которых я только что упомянул, сделают вещи значительного масштаба. Фрэнк в «Раав» (Rahab), а Берк в своих критических статьях и ряде коротких идеографических рассказов уже заняли свое место в современной литературе.

Я совершенно разбит. Семейные дела и «разборки» были моим разрушением с восьми лет, когда мои отец и мать начали ссориться. Эта фаза закончилась лишь недавно, и малейшее беспокойство теперь имеет тенденцию с огромной силой вызывать в памяти все прошлое и его ужасные воспоминания под предлогом малейшего нарушения равновесия. Пока я пишу, я устроился в своем офисе. Все остальные ушли, ведь сегодня воскресенье. И все же, в забытьи кто-то был очень добр, оставив галлон восхитительного хереса. Я уже выпил два хороших бокала без разрешения. Вероятно, я выпью еще два, прежде чем пойду сегодня вечером смотреть Айседору Дункан и вернусь в неинтересный номер отеля. Ибо без моих книг вокруг меня, моих картин и моего виктролы с пластинками Равеля, Дебюсси, Штрауса и Вагнера — я нахожу, что я безутешен. Я привык к существованию в своего рода «башне из слоновой кости». Я весьма преуспеваю в своей работе копирайтера. Зарплату повысили, есть обещания большего, и люди, с которыми я работаю, — достойные, они наслаждаются Джойсом, Кейбеллом, Пейтером и лучшими вещами в жизни. И все же — жизнь для меня скудна. Я неудовлетворен и всегда остаюсь в поисках красоты. Я привязан к столбу — сгорая чуть более расточительно каждый день моей жизни, в то время как вся Америка говорит: «с каждым днем я становлюсь лучше и лучше во всех отношениях», а доктор Куэ делает свои миллионы!

Я достаточно наполнен вином во время написания этого письма, чтобы делать признания, которые будут тебе скучны. И все же, как ни странно, именно в такие моменты мне больше всего хочется писать тебе и Х——. Он плывет под сенью бамбука вверх по рекам Китая под звездами дракона. Ты и я в офисах — ищем одни и те же вещи, — но мой дар юмора покинул меня сегодня.

122: Горэму Мансону

[Кливленд] Вторник, 12 декабря

Дорогой Горэм: Ты, как и некоторые из моих местных друзей, должен разделить мой восторг от того, что я видел, как Айседора Дункан танцует в воскресенье вечером. Она представила ту же программу (все Чайковский), что и в Москве на советском праздновании, и, думаю, ты видел ее недавно в Нью-Йорке. Это было великолепно до невозможности, и так же печально до невозможности из-за грубого и небрежного приема, который она получила здесь. Это было похоже на волну жизни, пылающий шторм, который пронесся над головами девяти тысяч зрителей, не вызвав отклика, кроме тишины и нескольких сводящих с ума выкриков. После первой части «Патетической» она вышла к авансцене, протянув руки. Тишина, — самая ужасная тишина! Я начал неистово хлопать, пока она не скрылась за портьерами. По крайней мере, один крошечный звук должен был последовать за ней от всей этой аудитории. Она продолжала выступление с полным безразличием к публике и с такой интенсивностью жеста и такой пластической грацией, каких я никогда не видел, хотя музыка иногда почти заглушалась шумом из зала. Мне хотелось броситься на сцену, но я был возбужден почти сверх всякой меры, чтобы идти прямо. Когда все закончилось, она снова вышла на авансцену в том самом маленьком красном платье, которое так шокировало Бостон, как она сама заявила, и, среди прочего, сказала людям идти домой, взять с книжной полки произведения Уолта Уитмена и открыть раздел под названием «Аир» (Calamus). Девяносто девять процентов из них, конечно, никогда не слышали об Уитмене, но это было частью красоты ее жеста. Великолепно было видеть ее там, с обнаженной правой грудью и соском, говорящей аудитории, что правда не красива, что она на самом деле непристойна, и рассказывающей им (болванам!) о Бетховене, Чайковском и Скрябине. Сейчас она, как я понимаю, возвращается в Москву, где кто-нибудь даст ей несколько роз за ее труды.

Я в большом смятении и уже несколько дней живу в отеле, пока не поговорю с матерью о некоторых вещах, которые определят, буду ли я продолжать жить дома или нет. Это в основном мелочи, но такие мелочи накапливаются почти в комплекс, с которым [мне] слишком тяжело работать. Нет смысла обсуждать их здесь, но просто постоянное сдерживание, необходимое при жизни с другими, ты можешь понять, — вещь, которая убивает. Если не произойдет чего-то, что освободит меня от таких раздражителей, я теряю надежду на какую-либо удовлетворительную писательскую работу.

123: Уильяму Райту

Cleveland, O. December 24, 1922

Дорогой Уильям: Как бы много скуки ты ни находил в Уоррене — уверяю тебя, это будет не так утомительно, как та горячая вода, в которой я варюсь. Pittsburgh Water Heater определенно не выходит у меня из головы последние три недели, и бремя все еще не сброшено. Я лысею, пытаясь наскрести новые идеи по ведению домашнего хозяйства и личной гигиене — чтобы рассказать людям, почему им нужно больше горячей воды и быстрее. Прошлой ночью я напился хереса. Даже в этой дикой оргии мой разум был скован комплексом горячей воды, — и я сел и выдал лучшие строки, написанные до сих пор в рамках моей кампании. Все мои стихи в будущем будут свидетельствовать об этом стерилизующем влиянии ГОРЯЧЕЙ ВОДЫ!

Здесь тоже ничего не происходит. Я благодарен только за вино. У меня нет ни женщин, ни песен. Поездки на кливлендском трамвае дважды в день отнимают всякую надежду на эти последние элементы. Я думаю о Нью-Йорке и следующем лете, когда настоящее становится слишком острым (или оно тупое!). Но главные недостатки не только в нашем городе. Они в эпохе. Период, который расшатан со всех сторон, без какого-либо видимого направления. В некотором смысле самая удивительная эпоха, которая когда-либо была. Ужасающая и скучная одновременно.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Нью-Йорк (1923-1925)

1923

124: Горэму Мансону

[Кливленд] 5 января 1923 г.

Дорогой Горэм: Я не могу припомнить более суматошного месяца, чем последний, если только не вспомнить старые бивуаки нью-йоркских дней, когда я рикошетил «с крыши на крышу» без перерыва. Две срочные кампании для написания, подарки и сувениры, которые нужно купить и отправить слишком многим людям — ужины, вечеринки и вечера — много суеты, — «тюрьма, дворец и эхо»! Вот почему я так медленно пишу.

В настоящее время я ошеломлен и туп. Но мое кутеж в канун Нового года имел один хороший результат; он начал третью часть «Фауста и Елены» с большим энтузиазмом, чем прежде. Когда я переведу дух, надеюсь довести ее до конца.

Уолдо Фрэнк написал мне очень сердечное письмо в ответ на мою письменную похвалу «Надежды». Я хотел бы быть сейчас в Нью-Йорке и послушать его лекции в Школе Рэнда. Я надеюсь совершить свой визит где-то в мае или июне, когда погода будет мягкой и некоторые шоу еще будут идти. Я появлюсь с новой тростью, которую мне подарили на Рождество. Несмотря на мои возражения против ношения трости прошлым летом, я нахожу это очень приятным. Перчатки цвета пус дополняют нужный штрих.

Я замечаю, что «Метла» (Broom) была неизменно слаба в поэзии. Вещи Каули были, безусловно, лучшими, но (при всей должной скромности) я думаю, что мой «Ф. и Е.» будет улучшением по сравнению с их прошлыми предложениями. Мэтти, кажется, почивает на лаврах, с миллионами Гуггенхайма и международным размахом редакционного авторитета. (Принимая мои стихи, он лишь упомянул, что, по его мнению, Лебу они тоже понравились!) Что ты думаешь о его рекламе «Метлы» в декабрьском номере? Он спросил мое мнение на том основании, что литературная реклама обычно самая плоская в мире. Мне она кажется достаточно «привлекательной», но от предложения с призовой подпиской я отказываюсь как от вопроса политики в журнале такого типа.

Стиглиц высказал мое старое чувство по поводу работ Билла [Соммера] — отсутствие завершенности, очевидное во многих из них. Это всегда причиняло мне боль. В целом его комментарии кажутся очень справедливыми. Но я склонен не соглашаться с ним в одном пункте, общем с другими критиками, которые настолько одержимы важностью текущих событий в искусстве, что не признают определенных положительных и вневременных качеств.

Я имею в виду качество линии в работах Соммера. Это, в частности, имеет не больше отношения к современным работам, чем мастерство Микеланджело. Это то, что может не выделять человека как великого новатора или личность, но это, тем не менее, редкое и чудесное качество. Из того, что ты пишешь, у Стиглица хватает ума распознать это качество и оценить его. Но такой человек, как Джорджия О’Кифф, у которой есть своя собственная дудка, пренебрежительно относится ко всему, что не является эволюцией и революцией.

Иногда бывает облегчением отделить свое суждение от таких соображений, как у нее, и посмотреть на произведение как на полностью оторванное от времени и моды, а затем судить о нем исключительно по его индивидуальной привлекательности. Я думаю, что в случае с Соммером ты, Уильямс и я — ценители такого рода. Я могу наслаждаться вещами Билла независимо от их происхождения, очевидного или иного, от французских или немецких художников последнего поколения. У него есть определенные совершенства, которых не хватало многим из самых восхваляемых. ЧЕРТ ВОЗЬМИ эту постоянную ностальгию по чему-то всегда «новому». Это презрение ко всему, в чем есть след прошлого!!! Этот вид критики похож на газету, всегда со своим dernier cri. Она порождает свой собственный быстрый распад, потому что вся ее теория построена на истерической теории эволюции. Я, вероятно, всегда буду наслаждаться Эль Греко и Гойей. Мне все еще нравится смотреть на вещи, которые делает Соммер, потому что многие из них наполнены твердой и ясной красотой.

Я часто задавался вопросом, почему ты был так медлителен в своем интересе к Элиоту. Твое недавнее объявление доставляет мне много удовольствия в предвкушении. Пожалуйста, дай [мне] знать, что ты находишь в Элиоте. Когда ты столкнешься лбами с Берком по такой теме, должны возникнуть некоторые прекрасные озарения. Ты уже знаешь, я думаю, что на мою работу за последние два года (эти скудные капли!) больше всего повлиял Элиот, чем любой другой современник. Он был очень хорошим противовесом переменчивому моральному духу Мэтти и его яростным призывам. Мое удивление по поводу принятия Мэтти «Ф. и Е.» значительно усилилось воспоминанием о нескольких хитрых намеках против Элиота, которые содержались в некоторых из его более поздних писем.

На мой взгляд, нет никого, кто писал бы на английском языке и мог бы вызывать такое уважение, как Элиот. Однако я беру Элиота как точку отправления к почти полному изменению направления. Его пессимизм вполне оправдан в его собственном случае. Но я бы применил столько его эрудиции и техники, сколько смогу впитать и собрать, к более позитивной, или (если [я] должен выразиться так в скептический век) экстатической цели. Я бы не думал об этом, если бы своего рода ритм и экстаз не были (в редкие моменты, и редкие!) очень реальной вещью для меня. Я чувствую, что Элиот игнорирует определенные духовные события и возможности, столь же реальные и мощные сейчас, как, скажем, во времена Блейка. Конечно, этот человек вскопал землю и похоронил надежду так глубоко и ужасно, как это только возможно. Он превзошел Бодлера с разрушительным юмором, которого не хватало более раннему поэту.

После этого совершенства смерти — в движении невозможно ничего, кроме воскрешения того или иного рода. Или же, как все упорно объявляют в глубоком и заунывном «Дайале» (The Dial), плоды цивилизации полностью собраны. Все, конечно, хотят умереть как можно скорее и безболезненнее! Сейчас время для юмора и Пляски смерти. Все, что я знаю через очень много страданий и скуки (почему-то мне кажется, что я все время чувствую боль сильнее), — это то, что мне интересно все еще утверждать определенные вещи. Это будет постоянной темой последней части «Ф. и Е.», как это было все время.

125: Горэму Мансону

[Кливленд] 10 января 1923 г.

Дорогой Горэм: Твое «Исследование» пришло позавчера. Пока у меня было время только на одно прочтение, но я готов принести самые искренние поздравления. Оно ЗНАЧИТЕЛЬНО улучшено по сравнению с фрагментом, который я читал прошлым летом, и я думаю, что ты провел критику, которая, помимо того, что она довольно точна и справедлива, является драматичной — и очень конструктивной за пределами реальных границ человека и рассматриваемого предмета. Я перечитаю его еще раз сегодня вечером. К началу следующей недели надеюсь написать несколько слов для суперобложки, — позже рецензию для Double-Skull. Я пришлю их оба тебе, как только они будут готовы, для предложений или «исправлений». К этому времени, согласно твоему недавнему письму, ты станешь также своего рода критиком «копирайтинга».

Благодарность Соммера тебе за твой интерес и успех в помощи ему никогда не достигнет неистового накала письма, — но я знаю, что он чувствует глубокую признательность. Поскольку я являюсь его официальным и неофициальным секретарем в других делах, я включаю упоминание о его чувствах здесь. Должен признаться, что лично я получил от этой новости больший «кайф», чем от любых личных принятий за многие дни.

126: Горэму Мансону

[Кливленд] 14 января 1923 г.

Дорогой Горэм: Это (прилагаемое) [27] может быть, а может и не быть законченным. Во всяком случае, я думаю, что оно достаточно округлое, чтобы им можно было немного насладиться.

Некоторые вещи в нем удивляют и удовлетворяют меня. В нем есть немного дионисийского великолепия, возможно, отзвук некоторых наших вечеров вместе прошлым летом. Оно настолько наполнено тангенциальными наклонами, переплетенными символизмами, что я не уверен, будет ли оно [понято]. Однако я уверен, что оно идеально сочетается с двумя другими частями поэмы, как я их задумал:

Часть I: Медитация, Эвокация, Любовь, Красота. Часть II: Танец, Юмор, Удовлетворение. Часть III: Трагедия, Война (вечный солдат), Резюме, Экстаз, Окончательная декларация.

В III части есть организация и симфонический ритм, которые, как я не думал, я смогу сделать. Последние три вечера были для меня чудесными, во всяком случае! Своего рода экстаз и сила для РАБОТЫ.

III часть сейчас не кажется мне наполовину достаточно длинной — но я слишком сильно с ней и в ней, чтобы знать.

127: Шармион Виганд

[Кливленд] 20 января 1923 г.

Моя дорогая Шармион: Мне не потребовалось много времени, чтобы решить, что «Греческая вазопись» (Graechische Vasenmalerei) Бушора — это книга, которую я всегда буду носить с собой, даже несмотря на то, что мне потребовалось непростительно много времени, чтобы сказать тебе об этом. Ты и Герман [Хабихт] имеете мою искреннюю благодарность за такой неожиданный и прекрасный праздничный подарок.

За некоторыми исключениями я предпочитаю египетскую скульптуру греческой, и эта книга заставляет меня чувствовать, что грекам было больше что выразить в линии и дизайне, чем в третьем измерении. В керамике вы получаете менее амбициозное и менее «космополитичное» стремление и выражение этих людей. В керамике есть интимность и деревенскость, которые особенно привлекают литературный инстинкт. Знаменитая Ника Самофракийская всегда оставляла меня несколько холодным. Леди Мило немного внушительна (Юпитер слишком близко за углом), и все эти идеализированные человеческие куклы слишком сильно стоят на своем достоинстве. О, я знаю, как они повергали Гейне, Пейтера и других, и я уважаю их — но дайте мне эти прекрасные вазовые инталии и арабески — и служанок и непослушных сатиров с их грубой похотливой жизнью, и листьями, и рассолом, и вином!

Я думаю, это делает честь платформе и письму Мансона, что «Сецессии» (Secession) уже уделено столько внимания. Вначале я был очень равнодушен и призывал его не «тратить время» на какой-либо журнальный проект. Но после его визита сюда прошлым летом я быстро переключился, тем более что «С» содержала такой новый и наводящий на размышления материал, как последние 2 номера. «Сецессия» уходит от «темпераментного» редакционного отношения «Маленького обозрения» (The Little Review) (хорошего во многих отношениях, как это было) и основывает свое суждение на большей традиции, в то же время будучи гораздо более смелой в своих экспериментах, чем такие журналы, как «Дайал» (The Dial). Было обескураживающе видеть, как очень «безопасно» иногда играет «Дайал», несмотря на свои протесты против обратного.

Я обнаружил, что получил значительный стимул от «Сецессии». Без нее оставалась бы только смутная надежда на то, что устойчивый пессимизм, который пронизывает «Дайал» с тех пор, как Элиот и другие объявили, что счастье и красота живут только в памяти, — может иногда развеяться. Я взываю к позитивному отношению! Когда ты увидишь первые две части моего «Фауста и Елены», которые выходят в «Метле» (Broom) в феврале или марте, ты лучше поймешь, что я имею в виду. Я почти закончил третью и последнюю часть сейчас и доволен финалом.

Я довольно измотан непрекращающейся деятельностью последних двух недель — последнего месяца, на самом деле. Я не выношу много «общества» даже с интересными людьми, и мое знакомство в Кливленде как-то так расширилось за последние два года, что с работой, чтением, письмом и т.д. вещи становятся слишком лихорадочными. Ты извинишь мое упоминание таких «недугов», я надеюсь, как часть моего оправдания за задержку в написании. Но я уже, вероятно, утомил тебя сверх «обид» такого рода этим длинным порывом.

128: Горэму Мансону

[Кливленд] 24 января 1923 г.

Дорогой Горэм: Я подожду твоего следующего письма, прежде чем отправлять какие-либо другие версии «Ф. и Е. III». Последние два дня были заняты этой странной психоаналитической вещью. Я не могу вполне оправдать название словами, но оно пришло ко мне совершенно свободно как правильная вещь. Дай знать, как оно тебе.

129: Горэму Мансону

[Кливленд] 6 февраля 1923 г.

Дорогой Горэм: Все пишут мне такие обнадеживающие записки о «Ф. и Е.», что я вдвойне сожалею, что когда-либо отправлял что-то в «Метлу» (Broom) для публикации. Фрэнк написал мне очень проницательную оценку Части II, которую он, вероятно, повторил тебе. Упоминание Унтермейера обо мне среди Новых Патрициев побудило меня отправить ему копию после прочтения его статьи об Элиоте в недавнем «Фримене» (Freeman). Я открыто не согласился с ним по многим пунктам, но содержание его последнего абзаца заставило меня думать, что ему было бы интересно прочитать поэму. Я был довольно глуп, поддавшись такому импульсу, но его ответ был вполне приличным. Он, однако, выдвинул обвинение в новом типе «риторики», что как раз то, что Фрэнк взял на себя труд упомянуть как полностью отсутствующее. Унтермейер приезжает сюда с лекцией 11 марта и говорит, что хочет поговорить со мной, если возможно. Это все хорошо, но я не горю желанием спорить. Аллен Тейт пишет мне самые восторженные похвалы, называет меня величайшим современным американским поэтом и т.д., и т.д., так что я чувствую себя готовым изложить свои мемуары и умереть в розах. А потом, твоя оценка была особенно приятна. Ты «понимаешь» форму и расположение поэмы «Stark Major» гораздо лучше, чем Фрэнк, но он прав насчет того, что второй абзац слишком сложен и расплывчат, а ты неправ насчет того, что последний стих избыточен. Когда я доработаю второй стих, чтобы он меня устраивал, я пришлю тебе еще одну копию. Тем временем я размышляю над новой длинной поэмой под названием «Мост» (The Bridge), которая продолжает тенденции, проявившиеся в «Ф. и Е.». Будет чрезвычайно трудно осуществить ее, как я вижу сейчас, так много времени будет потрачено на размышления о ней. Твои новости о «Метле» обескураживают ввиду того, что я только на прошлой неделе отправил часть III «Ф. и Е.» Мэтти. Все было испорчено с самого начала. Надеюсь, я смогу собрать достаточно материала в течение следующих нескольких месяцев для небольшого тома, где вещи можно будет расположить в правильном порядке. Я так смертельно устал манипулировать вещами с журналами, включая «Дайал» (The Dial). Последний отказывается от моего «Ф. и Е.», а затем берет такую глупую вещь, как та женщина Эплтон или как-ее-там, содержащаяся в этом месяце на его обложках. Я был так завален обществом, что до сих пор не добрался до рецензии на твое исследование, но она будет сделана в течение двух недель в любом случае. Было гораздо легче набросать эту прилагаемую рецензию для Фиттса. Дай знать, что тебе нравится или не нравится в ней. Я очень неловок в рецензиях, главным образом, полагаю, потому что процедура для меня чужда. Я закончил делать вещи для Соммера, пока он не начнет лучше сотрудничать. Он получил уведомление и фотографии от «Дайала», как я узнал из вторых рук. Десять дней назад это было. Я специально просил его позвонить мне, как только он услышит что-то определенное от них, конечно, небольшая задача, но он ни гугу и не приближается. Я не пришлю обратно фотографии тебе, чтобы показать кому-либо, пока он не вернет их мне. Он знает, что я заплатил двадцать долларов за них и что я хочу, чтобы они продолжали циркулировать и т.д. Он знал, что я буду тем, кто напишет в «Дайал» и разнесет их, если они не сдержат свое слово по поводу репродукций, и, естественно, хочу знать факты ситуации, но он держит свою стоическую дистанцию. Какой смысл? Это слишком много хлопот со всем остальным, что мне нужно сделать, хотя я был бы только рад продолжать это бесконечно, если бы он проявил хоть немного интереса.

130: Аллену Тейту

[Кливленд] 6 февраля 1923 г.

Дорогой Аллен: Я никак не могу собраться написать тебе достойный разбор твоих недавних стихов, «Желтая река» и т.д. Когда у меня появляется время писать, как сейчас в офисе, их нет со мной, а ты уже получил доказательства моего состояния ума в другие случайные моменты. Тем временем, не думай, что я равнодушен, пожалуйста.

Боюсь, тебе придется отложить свои добрые провозглашения в отношении «Ф. и Е.», пока три части не появятся в книжном виде и в правильной последовательности. Непреднамеренность «Источников виновной песни» (The Springs of Guilty Song) в «Метле» (Broom) слишком сложна, чтобы объяснить полностью. Джозефсон крайне бессовестен в своем редакторстве, и требуется так много времени, чтобы получить ответ туда и обратно, что я, вероятно, не буду посылать больше ничего в «Метлу», даже если они закончат «Ф. и Е.» с двумя другими частями. Это весьма маловероятно, так как Мансон пишет мне печальные предзнаменования о ее финансовых затруднениях. Еще два выпуска, и она, вероятно, прекратит существование. Однако, в случае, если они напечатают третью часть, которую я отправил около двух недель назад, она будет включать примечание внизу страницы, объясняющее последовательность и т.д., и исправляющее неверное название «Источники виновной песни». В отношении последнего я получил очень прекрасную оценку от Уолдо Фрэнка, который был весьма удивлен этим. Затем, с твоей прекрасной похвалой и похвалой Мансона, я чувствую себя более обнадеженным, чем когда-либо, относительно своей работы. Я уже начал новую поэму, «Мост» (The Bridge), которая продолжает тенденции, очевидные в «Фаусте и Елене», но она еще слишком расплывчата и туманна, чтобы говорить о ней.

В следующем S4N у меня есть забавная пародия на Каммингса, и я попросил Фиттса, редактора, прислать тебе копию. Не смущайся названием этого журнала, оно взято из знаков отличия флотилии москитов во время войны, я думаю. Я хотел бы приобщиться к подлинной Татианской теории, но она не так универсальна в своем применении, боюсь, как раньше. Херес и плохой портвейн — это почти все, что удается безопасно поглощать здесь. Когда мне ожидать обещанный портрет тебя?

131: Уолдо Фрэнку

Кливленд, Огайо 7 февраля 1923 г.

Дорогой Уолдо Фрэнк: Я давно не был так стимулирован, как твоим письмом и его точной оценкой тех самых вещей, которые я хотел вложить во вторую часть «Для брака Фауста и Елены» или ее неверное название «Источники виновной песни». Тот факт, что ее намерение было совершенно очевидно для тебя без каких-либо объяснений или «примечаний» от меня, возобновил мою уверенность и сделал меня довольно счастливым. Это также заставило меня вдвойне желать, чтобы у тебя была копия всей поэмы для прочтения. Она прилагается, и, конечно, она твоя, чтобы оставить ее, если хочешь. Было очень обескураживающе то, как «Метла» (Broom) справилась с публикацией этой поэмы. Почта медленная и ненадежная, а Джозефсон поспешен, мягко говоря, в своих методах. В лучшем случае теперь она выйдет в нарушенной последовательности, и окончательное Примечание к части III не может сильно исправить ситуацию. Я хочу, чтобы по крайней мере несколько моих друзей имели эту вещь в приличном виде.

Несколько досок строительных лесов могут заинтересовать тебя, поэтому я грубо укажу несколько своих намерений. Часть I начинается с повседневного, поднимается к эвокации, экстазу и утверждению. Вся поэма — это своего рода сплав нашего собственного времени с прошлым. Почти каждый символ текущего значения сопоставлен с коррелятом, предложенным или фактически заявленным, «древних дней». Елена, символ этого абстрактного «чувства красоты», Фауст — символ меня самого, поэтического или творческого человека всех времен. Устройство трамвая — самый конкретный символ, который я мог найти для перехода воображения от повседневных деталей к универсальному рассмотрению красоты, — тело все еще «центрировано в движении», воображение ускользает от своих ежедневных сетей и самосознания. Символически также, и в отношении Гомера, эта первая часть имеет значение похищения Елены Парисом. Одним словом, однако, Часть I просто означает ЭВОКАЦИЮ красоты.

Часть II — это, конечно, ТАНЕЦ и чувственная кульминация. Это также ускорение экстаза ЧАСТИ III. Эта последняя часть начинается с катарсиса, принятия трагедии через разрушение (Падение Трои и т.д., также в ней). Она дионисийская по своему отношению, творец и вечный разрушитель танцуют рука об руку и т.д., все заканчивается переутверждением воображения, как в Части I. Ты, вероятно, понял бы все эти вещи без моего грубого и поспешного упоминания о них, но для меня вся поэма настолько наполнена перекрестными течениями и множественными предположениями, что я беспокоюсь, чтобы ты увидел вещь так, как я, даже если я, возможно, не преуспел в «проведении» всех пунктов, которые, как я думаю, у меня есть. Если ты чувствуешь желание для суровой критики в каких-либо случаях, я, конечно, буду приветствовать ее. Конечно, я не был «задет» очень точной критикой, которую ты предложил в своем последнем письме.

«Нюансы» (Nuances) в Части II принимают американское произношение, то есть «es» озвучено. Ты был совершенно прав насчет второго стиха в «Stark Major». Я никогда не был удовлетворен им в плане ясности, и он подвергнется пересмотру перед публикацией где-либо.

132: Горэму Мансону

[Кливленд] 9 февраля 1923 г.

Дорогой Горэм: Ты не заслуживаешь моих мучений в копировании этих двух очаровательных вещей Аллена Тейта, пока не пришлешь обратно ту многострадальную поэму Харриса, но поскольку они твои, чтобы оставить или выбросить, я представляю их небрежно, как возможный материал для «Сецессии» (Secession). Тейт прислал их мне на этой неделе и, кажется, написал их в настроении развлечения, без идеи их публикации где-либо. Я не буду говорить ему ничего вообще о вышеуказанных соображениях, если только ты не захочешь одну или обе из них. Тейту есть что предложить, когда он найдет свой путь из идиомы Элиота, которая, как ты знаешь, естественна для него, и была до того, как он когда-либо слышал об Элиоте. Эти вещи, конечно, не являются подражательными кому-либо в [какой-либо] заметной степени. Они определенно бьют Гертруду Стайн на ее собственном поле — то есть с точки зрения ее объявленного желания разбить поэзию на идиому, соответствующую кубизму и т.д. Тейт имеет гораздо большую точность, давая тот же самый разбитый эффект. Не то чтобы меня чертовски волновали такие теории, кроме того, что они просто интересны, но это может быть потому, что с этого момента я чувствую, что личных проблем моих собственных, вытекающих из опыта написания «Ф. и Е.», будет достаточно, чтобы заинтересовать себя.

Я в очень неблагоприятном настроении, и как раз после того, как поздравил себя с безопасностью от будущих вспышек привязанностей. Видишь ли, два или три года я не был атакован таким образом. Недавний вечер на концерте, некоторые взгляды такого очень волнующего отклика и красоты бросили меня в такой час агонии, как я предполагал, я был выше того, чтобы чувствовать когда-либо снова. С чувствами можно справиться без таких эффектов, но я обнаруживаю, что я так же бессилен, как всегда, против тех высших и, безусловно, безнадежных проявлений плоти. О Боже, что я должен жить в этих американских ограничениях вечно, где нельзя прошептать ни слова, по крайней мере не обменяться несколькими словами! В таких случаях они почти достаточны, ты знаешь. Страсти такого рода полностью сбивают меня с пути чего-либо творческого на дни, — и это самое худшее.

Тейт написал мне очаровательный старомодный сонет на мою фотографию, которую я недавно послал ему. Поскольку, в свободном смысле, он такой ясновидящий, я доверяю его тебе, акт, который был бы почти нескромным в других обстоятельствах.

133: Аллену Тейту

[Кливленд] 12 февраля 1923 г.

Дорогой Аллен: Позволь мне поздравить тебя с «Терцетами триады», как бы насмешливо они ни задумывались. Это среди твоих самых лучших результатов, как и «Булавки и иголки» (Pins and Needles). О, я скоро не забуду «колени дедушки» и т.д., и т.д. Переплетение строк очень хитрое. Я думаю, ты проявляешь большое количество ловкости также в «Булавках и иголках» — хотя я не уверен, что аплодирую названию для этого. Могли бы быть другие более уместные. На мой взгляд, ты бьешь «Герти» Стайн на ее собственной гоночной трассе. То есть ты преуспеваешь гораздо лучше, чем она, в достижении того, что является ее заявленной целью — разбить лирические или картинно-словесные последовательности на куски таким же образом, как кубисты делают в живописи. Она развлекает только ценой всей связности, тогда как ты разбиваешь вещи на острые впечатления и также сохраняешь очертания разбросанных кусков. Это сравнение, теперь, когда я вижу его написанным, бесцельно, потому что ваши направления и темпераменты настолько совершенно разные. И все же его запись здесь может позабавить тебя как идея, которая немедленно пришла мне в голову, когда я прочитал твою поэму.

Странные парадоксы случаются. Эти вещи, которые ты утверждаешь, что написал только для развлечения, кажется, несут через себя, насколько полнота формы касается, лучше, чем «Желтая река» и «Качество милосердия», где твоя «серьезность» была, если что, слишком очевидна. Ты не поймешь меня неправильно в этом, я надеюсь. Я просто имею в виду, что твои сатирические наклонности очень сильны... что их терпкость часто разбивает твои лирические пассажи, а в другое время перегружает их до степени неясности. В безразличном или веселом настроении ты избегаешь этих обременений, так же как [и] легкой тенденции, которую такие дарования всегда несут с собой — опасность случайных провалов в сентиментальность. Не смущайся. То же самое было верно для не меньшего человека, чем Жюль Лафорг, который был похож на тебя во многих отношениях и который, естественно, имел гораздо меньше искушений в Париже и Берлине, чем ты и я, Аллен и Харт в Кентукки и Огайо (США) соответственно. Если я смогу найти это, я пришлю тебе отрывок из эссе Де Гурмона о Лафорге, который я перевел прошлым летом. Это более освещающее, чем что-либо, что я мог бы предложить.

Я думаю, тебе нужно культивировать большую простоту утверждения в твоих более эмоциональных вещах, — как бы хорошо твоя нынешняя легкость ни подходила к более украшенным и искусственным конгруэнтностям сатиры или блестящего импрессионизма. В «Желтой реке» есть много строк, которые слишком благородны, чтобы быть потраченными впустую, — некоторые большой проницательности и красоты. Так что все это заставляет меня желать, чтобы ты посвятил некоторое дополнительное усилие совершенствованию этой поэмы, намеренно извлекая более очевидные отголоски Элиота. Ты, конечно, достаточно богат, чтобы обходиться без них. Не позволяй своему интересу к «Беглецу» (The Fugitive) увлечь слишком много вещей в слишком поспешную печать. Прости мой педантичный бас и поднятый палец, но я думаю, что ты склонен к слишком поспешным отправкам рукописей иногда.

Реклама зовет, так что прощай. Мне хочется процитировать первый стих «Моста» для бойкого завершения:—

Macadam, gun grey as the tunny’s pelt,

Leaps from Far Rockaway to Golden Gate,

For first it was the road, the road only

We heeded in joint piracy and pushed.

134: Аллену Тейту

[Кливленд] 15 февраля 1923 г.

Дорогой Аллен: —/—/ Я прилагаю записку от Джеймса Дэйли, чью поэзию ты, возможно, пробовал в «Метле» (Broom). Он был здесь прошлой осенью, навещая общего друга, и я думаю, я показал ему некоторые твои стихи. После того, как ты увидишь, что «некоторые другие» думают о тебе, пожалуйста, верни приложенное. «Метла», кстати, лопнула; нью-йоркский офис закрылся в прошлую субботу; мартовский выпуск, последний, будет распространяться из Берлина, пока колышки палатки выдергиваются. Я радуюсь в некотором роде. По крайней мере, у них не будет шанса убить мой «Ф. и Е.» больше. «Сецессия» (Secession) опубликует три части вместе, вероятно, где-то следующим летом. (Нет смысла мне посылать что-либо еще в «Дайал» (The Dial); они только что отвергли мой «Stark Major», и ясно, что их интерес к помощи американской литературе очень случайный. Заметь преобладание, отданное переводам старшего поколения немцев и т.д., у которых абсолютно нет ничего, чтобы дать нам, кроме определенной довоенной «утонченности». Они не печатают младшую толпу какой-либо страны.) Все это должно убедить тебя, так же как и меня, в реальном месте и необходимости для «Сецессии». Конечно, я сожалею теперь, что дурачился, посылая «Ф. и Е.» куда-либо еще вообще. У «Дайала» был шанс на это тоже, ты знаешь.

Ты можешь быть не расположен к Уолдо Фрэнку, но я должен порекомендовать тебе «Городской квартал» (City Block) как самый богатый по содержанию из любой «художественной литературы», которая появилась в американском 20-м веке. У Фрэнка есть видение настоящего мистика. Его постижения поражают. Я также наслаждался чтением «Tertium Organum» Успенского в последнее время. Его подтверждение нескольких опытов в сознании, которые у меня были, придало ему особый интерес.

135: Горэму Мансону

[Кливленд] 18 февраля 1923 г.

Дорогой Горэм: — — — — Твое резюме похвал для «Ф. и Е.» было такой прекрасной данью, что это могло бы объяснить мою боль в спине и заточение в постели вчера. Но более вероятная причина для этого, однако, — ликер и размышления и церебральные возбуждения, в которые он бросил меня относительно моего нового предприятия, «Моста» (The Bridge), накануне вечером. Я слишком заинтересован в этой вещи «Мост» в последнее время, чтобы писать письма, рекламу или что-либо. Он только начинает принимать малейший контур, — и чем больше контур концепция вещи принимает, — тем больше ее окончательные трудности ужасают меня. Все это предварительное мышление должно привести, конечно, к некоторым канальным формам или форме, в которую я бросаю себя при белом калении. Очень грубо, это касается мистического синтеза «Америки». История и факт, местоположение и т.д., все должны быть преображены в абстрактную форму, которая почти функционировала бы независимо от своего предмета. Первоначальные импульсы «наших людей» должны быть собраны к кульминации моста, символа нашего конструктивного будущего, нашей уникальной идентичности, в которую включены также наши научные надежды и достижения будущего. Мистическое предзнаменование всего этого уже стекается через мой разум (когда я говорю это, я должен сказать «мистические возможности», но это все, что стоит объявлять, в любом случае), но фактическое утверждение вещи, выстраивание сил, займет у меня месяцы, в лучшем случае; и я, возможно, должен буду отказаться от этого полностью до того; это может быть слишком невозможная амбиция. Но если я преуспею, такое размахивание знаменами, такое восхождение башен, такие танцы и т.д., никогда прежде не будут положены на бумагу! Форма будет симфонической, что-то вроде «Ф. и Е.» с его обработкой разнообразного содержания, и она, вероятно, будет приближаться к той же длине в строках. Это, возможно, довольно глупо продолжать таким образом, прежде чем более дюжины строк были написаны, но в любом случае это служит оправданием моих возможных недостатков в переписке в ближайшем будущем, если одержимость унесет меня гораздо дальше. Я ненавижу ходить на работу каждый день! Когда я закончу «Мост» или что-то равной длины, я думаю, будет время попробовать Liveright или Huebsch или Knopf для коллективной публикации. Прямо сейчас у меня едва ли достаточно даже качества и тона, чтобы удовлетворить меня. Конечно, я рад знать, что Уилер и Уэскотт заинтересованы во мне, особенно так как я приведен к уважению их стандартов, но я мог бы так же хорошо отказаться от моих рукописей в ящик стола, как предложить их публикацию Уилеру, по крайней мере, насколько я знаю. Опубликовал ли он Тербифилла в Чикаго? или это был Берлин? Ты, естественно, увидишь мои причины для по крайней мере попытки сначала более стандартных издателей, я уверен. И пока у меня нет дополнительного и необходимого количества, чтобы добавить, нет смысла обязывать себя к каким-либо договоренностям вообще. Мимоходом я хочу поблагодарить тебя, Горэм, за твой постоянный интерес в интерпретации меня другим, чей добавленный интерес все делает меня уверенным, что у меня есть больше предложить, чем я предполагал когда-то. И я еще более благодарен за твои очень богатые предложения, лучше всего изложенные в твоем «Исследовании» Фрэнка об обработке механических проявлений сегодняшнего дня как предмета для лирической, драматической и даже эпической поэзии. Ты должен уже заметить это влияние в «Ф. и Е.». Оно должно фигурировать еще больше в «Мосте». Поле возможностей буквально сверкает вокруг одного с восприятием и словарем, чтобы выбрать значительные детали и переварить их во что-то эмоциональное.

Твой визит к Эми Лоуэлл был характерным литературным опытом в американской литературе дня, крещением, как бы, из епископальной купели, наделяющим тебя правильным благословением и наказанием, необходимым для младшего поколения. Да здравствует поэтическая пропаганда Эми! но я не наслаждался бы разговором с ней.

Я думаю, ты обнаружил слабые точки в моей рецензии довольно хорошо. Однако я думаю, недавнее письмо Уилрайта о «Сецессии» в «Фримене» (The Freeman) отобразило очень мало доказательств как прозаическое мастерство, даже самого фундаментального характера. Он, конечно, поддерживал себя гораздо лучше как «Дориан Эбботт». В письме его partis pris эмоциональность была слишком очевидна, чтобы убедить его читателей должным образом. В этом смысле курс по рекламе был бы хорош для него, что напоминает мне, что я скоро пришлю тебе одну из моих кампаний, которая не только «прошла на ура», но и теоретически является хорошим куском работы. Ты все еще изучаешь эту современную науку?

Должно быть довольно адски читать так много книг каждую неделю, что глаза вылезают. Поистине, ты должен искать какой-то редакционный пост, работу копирайтера или что-то, что избавит тебя от таких напряжений. Я думаю, ты, вероятно, найдешь вещи гораздо более гладкими в твоей новой квартире, о которой я с восторгом думаю. Она в Виллидже? Я не могу точно определить ее. Когда я приеду в июне, я, вероятно, планирую остановиться с тобой и Элизабет [миссис Мансон].

Прямо сейчас, это Вулкан обратно к Печи! Поэма «кишки» выходит в следующем S4N, к которой кучке Тейт пишет, что он только что присоединился через мои коммуникации. Он представил «Булавки и иголки», которые, я воображаю, Фиттс использует. Я жду сейчас, чтобы «Дайал» (The Dial) прислал обратно мой «Stark Major». Только что отправил карикатуру Пола Розенфельда в «Маленькое обозрение» (The Little Review), говоря им опубликовать ее, если они заботились, «вместе с остальной моей непреднамеренной перепиской». Она называется «Помазание нашего хорошо одетого критика», или «Зачем тратить яйца?» — Трехмерная перспектива, Харт Крейн. Вперед!

136: Кому ——

[Кливленд] [20 февраля]

Дорогой ——: Те, кто плакал во тьме, иногда бывают вознаграждены случайно оброненными листьями. С момента нашего последнего общения у меня [было] одно из тех редких переживаний, которые случаются — всегда, но которые почти достаточны в своей незавершенности. Это было лишь вчера вечером на водевильном шоу с — — — —. — — — — и раньше проявлял очаровательные черты, но рядом всегда был старший брат. Прошлой ночью — это звучит довольно глупо, если рассказывать (но не в свете его подлинной красоты) — о, это было лишь дело легких, ласковых, случайных прикосновений — и полунамеков в речи. Но они были искренними и в этом смысле — одни из немногих вещей, которые я могу вспоминать с радостью. Говоря о — — — —, вы должны представить кого-то умеренно трезвого, с лицом не слишком худым, но с фавновской точностью линий и черт. Четкие уши, немного заостренные, тонкие и послушные волосы, почти золотистые, но темнее, — глаза, которые немного тяжеловаты, — но широко расставлены и обычно слегка прищурены, — аристократические (английские) челюсти и рот, который [является] достаточно подвижным, чтобы намекать на чувственность. Сильная, довольно стройная фигура, небрежно несущая себя, совершенная от бедер, сохраняющих легкую устойчивость, до плеч, которые мягки, но полны и тверды. Гладкая и довольно оливковая кожа, которая прохладна — поначалу.

Простите за этот длинный каталог — признаю, это в основном для моего собственного удовлетворения, а я сейчас пьян, и в таком состоянии мои удовлетворения всегда пространны. Когда увидимся, попросите меня рассказать вам о нем больше, ибо он стоит большего и лучших слов, уверяю вас. О да, я скоро увижу его снова. Кульминация будет достигнута слишком легко, — но моя благодарность неизменна — хотя бы за то, что однажды ко мне приблизилось нечто прекрасное и, словно это было самым естественным делом на свете, заключило меня в свои объятия и притянуло к себе без малейшего моего призыва. И мы, творцы, должны терпеть — должны держаться за дух, а не только за разум, за интеллект. У них нет мистических возможностей. О, плоть, проклятая на ненависть и презрение! Я слишком часто чувствовал, как моя щека прижата к пустыне в эти дни и месяцы. Как я стар! И все же, странно, сейчас это чувство возраста — вовсе не в моих чувствах — приносит мне совершенно уникальную любовь и счастье. Я чувствую, что проходил через многое из этого снова и снова. Я жажду уехать в Индию и остаться там навсегда. Созерцание солнца — это все, что есть. Не то чтобы этого было недостаточно! Я имею в виду, что нахожу свое воображение все более достаточным. Работа в будничном мире — это то, что мне не нравится. Я провожу вечера в музыке, а иногда и в экстазе. В последнее время я много пишу. —/—/ Я привношу в современную поэзию многое, что является новым. Сейчас я работаю над синтезом Америки и ее структурной идентичности, под названием «Мост». —/—/

137: Уолдо Фрэнку

Кливленд, Огайо 27 февраля 1923 г.

Дорогой Уолдо Фрэнк: Столь серьезная критика, которую вы и Горэм дали моим «Фаусту и Елене», — это самое сильное воздействие, которое я когда-либо испытывал. Это новое чувство, и славное — осознавать, что мои самые сокровенные и тонкие намерения были так полно поняты, как засвидетельствовало ваше последнее письмо. Я чувствую спокойствие на тротуаре — там, где раньше ощущал лишь вызов. И что лучше всего — я уверен, что многие из нас наконец обрели некое сообщество интересов. И с этим общением придет нечто большее, чем просто клика. Это осознание чего-то более жизненного, чем стилистические вопросы и «вкус», это видение, и видение — единственное, в чем нуждается не только Америка, но и весь мир. Мы не уверены, к чему это приведет, но после полного отречения, символизированного в «Бесплодной земле» и, хотя и в меньшей степени, в «Улиссе», мы почувствовали некую новую жизненную силу. Нахожусь ли я в этом потоке — еще предстоит увидеть, но я достаточно «в нем», по крайней мере, чтобы быть уверенным, что вы уже определенно в нем. Что восхищает меня почти до невозможности выразить словами, так это то, что мой естественный идиом (которого я неизбежно придерживался, несмотря на кивающие, ворчливые головы почти всех окружающих) достиг вас и донес до вас самую кровь и кость меня. Есть только один способ сказать то, что приходит к человеку в экстазе. Человек работает и работает над этим, чтобы закончить и организовать это идеально, — но фундаментально это не влияет на его способ выражения. Приложенное стихотворение, боюсь, будет содержать достаточно доказательств этого в определенных изъянах и слабостях, которые я пока не имел изящества исправить. Норма точности в таких вещах, однако, в лучшем случае настолько далека от понимания рядового читателя, что, как бы плоха она ни была, я не могу удержаться от того, чтобы не отправить ее вам сейчас.