«Письма Харта Крейна, 1916–1932»

Пожалуйста, не чувствуйте необходимости отвечать мне, пока не будете совершенно свободны от других забот. Я знаю, чего стоят такие вещи, и знал еще до вашего последнего письма, почему вы медлили. (Теперь, когда я вижу это написанным, это звучит слишком самонадеянно; однако моя признательность была «преждевременно зрелой», ибо эта мысль действительно приходила.)

«Исследование» Мансона пришло ко мне сегодня. Думаю, Ливерайт проделал очень хорошую работу, лучше, чем я ожидал. Фотография подтвердила впечатление, которое я помнил о вас несколько лет назад в Нью-Йорке. Возможно, я повторяюсь, упоминая, что однажды вечером вы зашли в «Brown’s Chop House» и поприветствовали друзей за столиком, где обедали Харрисон Смит и я; — только, конечно, этот портрет Стиглица дает мне гораздо более глубокое впечатление. —/—/

138: Горэму Мансону

[Кливленд] 2 марта 1923 г.

Дорогой Горэм: —/—/ Последние несколько дней были одними из самых напряженных в моей жизни. Раздражение возникает только на виражах подавляющей судьбы. Быть стимулированным до предела, когда голова переполнена идеями и концепциями самого озадачивающего интереса и притягательности — а затем жевать идеи о водонагревателях (я пишу еще одну книгу для домохозяек!) — это было настоящей жестокостью на этот раз, пусть и временной. Чем больше я думаю о своей поэме «Мост», тем более захватывающими становятся ее символические возможности, и после прочтения вас и Фрэнка (я недавно купил «Городской квартал») я начинаю чувствовать себя напрямую связанным с Уитменом. Я чувствую себя в потоках, которые положительно внушают трепет своим размахом и возможностями. «Фауст и Елена» были лишь началом — но в них я нащупал новые тембры, которые подсказывают десятки других, все уникальные, но пронзительные и выразительные для нашей эпохи. Современная музыка почти сводит меня с ума! Я ходил слушать Вторую симфонию Д’Энди прошлой ночью, и у меня волосы встали дыбом от ее откровений. Чтобы облечь их и другие произведения таких людей, как Штраус, Равель, Скрябин и Блох, в слова, нужно перерыть словари Шекспира, Джонсона, Уэбстера (ибо их словари были самыми богатыми) и добавить научные, уличные, торговые и психологические термины и т. д. И все же я утверждаю, что такие вещи можно сделать! Современному художнику нужны гигантские ассимилятивные способности, эмоции — и величайшее из всего — видение. «Испещренный нюансами, нервозностями, наследниками которых мы являемся» — это для меня больше, чем случайное наблюдение. А затем — структура! Что меня очень порадовало в комментарии Фрэнка, так это замечание о большом структурном доказательстве в «Ф. и Е.». Потенциально я чувствую себя вполне подходящим, чтобы стать достойным Пиндаром для зари так называемого машинного века. Я потерял последние остатки философского пессимизма за последние несколько месяцев. О да, «фон жизни» — и все такое — все еще там, но это лишь трехмерность. Именно в ритме великого динамизма должна вращаться моя работа. Нечто ужасно свирепое и в то же время нежное.

Вы, несомненно, задавались вопросом, почему я вел себя так странно по поводу рецензии на ваше «Исследование». Она будет когда-нибудь. В настоящее время у меня развилась хроническая нерешительность по отношению к ней, которая должна казаться почти патологической. Я настолько увлечен ею, что, кажется, не могу принять уравновешенную, критическую позицию. Кроме того, место для таких соображений, которые я хотел бы [включить?], слишком ограничено в «Double-Skull», чтобы позволить что-то большее, чем либо неэффективную или сбивчивую заметку, либо просто рекламный текст для обложки. Надеюсь, вы в любом случае не истолкуете мое промедление превратно. Как я сказал в своей последней записке, типографика, бумага, обложка, фотография — все, по сути, отличается лучшим вкусом и изяществом. Эта книга обязательно принесет вам столько же пользы, сколько и Фрэнку. Последний, как показывает снимок Стиглица, является крайне мистическим типом. Не сочтите меня глупым, когда я называю голову и глаза чрезвычайно красивыми. Фрэнк принес мне огромную пользу своим последним письмом (в котором обещал еще одно в ближайшее время, включая дальнейшие пункты о «Ф. и Е.»), и, как я написал ему, теперь я чувствую, что могу спокойно идти по тротуару, тогда как раньше ощущал только вызов. Он настолько глубоко ухватил мистическое содержание поэмы, что я отчаиваюсь когда-либо найти более удовлетворяющего энтузиаста.

А теперь к вашему вопросу о распространении доброго слова. Я обнаружил, что был слишком легкомыслен все это время, раздавая объявления о своих сексуальных предпочтениях. Не то чтобы случилось что-то неприятное или что-то назревает. Но это в некоторой степени ставит меня в обязательные отношения с «теми, кто знает», и меня это иногда раздражает. В конце концов, когда ты мертв, это не имеет значения, и одно это утверждение доказывает мой иммунитет от любого «стыда» по этому поводу. Но я нахожу обычное дело зарабатывания на жизнь слишком жестким, чтобы хотеть добавлять какие-либо предрассудки против меня такого рода в умах любых мытарей и грешников. Такие вещи имеют свойство просачиваться наружу в массовом порядке! Все теперь знают о Б——, Х—— и других — список слишком длинный, чтобы с ним возиться. Я слишком свободен на язык и, несомненно, всегда таким буду — но я собираюсь попросить вас посоветовать мне и помочь мне вести себя более осмотрительно. —/—/

139: Шарлотте и Рихарду Рыхтарикам

[Нью-Йорк] Воскресенье [март]

Дорогие Лотте и Рихард: —/—/ Я совершенно счастлив. Долгая прогулка сегодня днем на соленом воздухе и при ясном солнечном свете. Все с тросточками и в яркой одежде. Завтра обед с Уолдо Фрэнком. Мансон в восторге от того, что я останусь с ними. У них свежая и очаровательная квартира с достаточным местом для меня, так что все ПРЕКРАСНО.

Я долго сидел и думал о том, как прекрасны вы оба были, когда я оставил вас прошлой ночью. Да, конечно, жизнь очень прекрасна, когда есть такие люди, которых можно встретить и любить, как я люблю вас обоих. Будьте очень счастливы. Вместе со мной. Я никогда не чувствовал себя лучше.

140: Уолдо Фрэнку

[Нью-Йорк] Пасха

Дорогой Уолдо: —/—/ Мне не нужно упоминать, что было здорово пожать вам руку и поговорить. Однако я должен упомянуть вот что — у нас еще не было настоящей встречи. Мой разум был переполнен вещами, которые нужно обсудить с вами, когда условия будут подходящими. Я не намекаю на что-то таинственное. Но я с нетерпением жду того времени — возможно, тех времен, — когда мы соберемся вместе и (используя замечательный сленг) «заискрим». С момента прочтения «Городского квартала» я не колебался в восторженном убеждении, что ваше сознание — самое жизненное в Америке, и что потенциально у меня есть отклики, которые могли бы оказаться интересными, даже ценными для нас обоих. Мои высказывания неуклюжи, и я действительно не знаю, как подступиться к таким разговорам: они «обычно», как вы знаете, «просто случаются». Все это, однако, ведет к очень простому предложению — я надеюсь, вы дадите мне знать, когда будете в следующий раз в городе, чтобы мы могли вместе пообедать или поужинать. — — — —

141: Шарлотте Рыхтарик

Нью-Йорк 13 апреля 1923 г.

Дорогая Лотте: Я рад, что вы можете использовать блузу. Иллюстрация Рихарда, где вы в ней, очень эффектна, а рисунок «покрывает землю» действительно образцовый и вдохновляющий. —/—/

Я рад, что вам нравится «Наша Америка». Фрэнк говорит очень замечательные вещи в этой книге. Она выходит снова в следующем году, с новыми дополнениями. В этот раз, насколько я его понял, он намерен упомянуть в ней мою работу. Встреча с некоторыми из старых поэтов и писателей здесь — странный опыт. Большинство из них очень неприятны и не говорят на том же языке, что и мы, их не волнуют те же проблемы. Я читал «Фауста и Елену» группе людей вчера вечером, и очень немногие из них, конечно, поняли, о чем я говорил. Если бы не похвала и понимание, которые я получил от таких людей, как Фрэнк, Мансон, Аллен Тейт и др., я бы начал думать, что, возможно, виноват сам. Но это «новое сознание» — то, что требует много времени, чтобы «донести». Я хочу, чтобы Рихард встретился с моими друзьями, Хабихтами, у которых квартира наполнена прекрасными вещами, которые хочется трогать и рассматривать, и которые подают чудесный херес и бенедиктин. У меня слишком много приглашений, чтобы по-настоящему наслаждаться. Ваши друзья здесь быстро превращаются во врагов, если вы не ограничиваете время, которое уделяете светским делам. —/—/

142: Альфреду Стиглицу

[Нью-Йорк] 15 апреля 1923 г.

Дорогой великий и добрый человек, Альфред Стиглиц: Не знаю, упоминал ли я вам вчера, что намерен включить свое краткое словесное определение вашей работы и целей в довольно всеобъемлющее эссе о вашем творчестве. Я не думал об этом, пока вы так всесторонне не подтвердили мои догадки как единственно абсолютно верное утверждение, которое вы до сих пор слышали о своих фотографиях. Тот момент был огромным в моей жизни, потому что я смог разделить всю истину, к которой стремлюсь в своем собственном медиуме, поэзии, с другим человеком, который явно сделал много шагов в том же направлении в своей работе. Поскольку мы, таким образом, уже так хорошо знакомы, у меня есть просьба к вам относительно ядра моего эссе, которое я цитирую ниже, как вы и просили. Пока я не смогу придать форму остальной части моего эссе о вашей работе, я бы предпочел, чтобы вы сохранили мое заявление в строгой конфиденциальности. Я хотел бы дать ему свежую подачу с другими дополнениями и деталями относительно того, что я считаю вашей позицией как ученого, философа или какого бы то ни было чуда, которым вы являетесь. Вы знаете мир лучше меня, но мы, вероятно, согласились бы относительно определенных умолчаний и их защиты от неточных рук. Я, вероятно, скоро приду к вам, и мы сможем поговорить снова. Причина, по которой я не сопровождаю г-на Мансона сегодня днем, однако, заключается в том, что я хочу углубиться в определенные объяснения ваших фотографий, по поводу которых теперь чувствую некую гордую ответственность.

* * *

«Камера была хорошо доказана как инструмент личного восприятия в руках многих живущих, но в руках Альфреда Стиглица она становится инструментом чего-то более специально жизненного — постижения. Жуткая скорость затвора более адекватна, чем человеческий глаз, чтобы запоминать, улавливая даже переход пылинки тумана в облако, мысль, которая выбрасывается из глаза, чтобы покинуть его мгновенно навсегда. Скорость лежит в основе всего — сотая доля секунды, пойманная так точно, что движение продолжается из картины бесконечно: момент, ставший вечным.

Этот озадачивающий захват — самоцель. Кажется, он даже добирается до движения и эмоции так называемой неодушевленной жизни. Именно пассивность камеры в сочетании с безграничным уважением этого фотографа к ее механической совершенствуемости позволяет природе и всей жизни отражать себя так интимно и так неожиданно, что мы приходим к высшим гармониям, глядя на эти неподвижные, но странно движущиеся картины.

Если бы сущности вещей заключались в их массе и объеме, нам не нужна была бы ясновидческая фотография Стиглица, чтобы остановить их для изучения и оценки. Но они подвешены в невидимом измерении, чья вибрация была отказана человеческому глазу во все времена, кроме как в интуиции экстаза. Альфред Стиглиц может сказать нам сегодня то, что Уильям Блейк сказал столь же озадаченному миру более ста лет назад в своем стихотворении «К христианам»:

‘I give you the end of a golden string:

Only wind it into a ball,—

It will lead you in at Heaven’s gate,

Built in Jerusalem’s wall.’”

143: Шарлотте Рыхтарик

[Нью-Йорк] [ок. 7 мая]

Моя дорогая Лотте: —/—/ Р[ихард Рыхтарик] хотел, чтобы я спросил Фрэнка о привилегии перевода некоторых рассказов из «Городского квартала». Я получил ответ от Фрэнка сегодня утром, в котором он предлагает Рихарду перевести книгу, если я считаю его способным. Что ж, перевод — это сложно, и особенно Уолдо Фрэнка переводить трудно, я уверен. Думаю, было бы хорошо, если бы Рихард взялся за рассказы. Но прежде чем что-либо будет опубликовано, я думаю, было бы мудро попробовать их на других людях, которые делают чешские переводы с чешского на английский, и посмотреть, насколько верно сохранен оригинальный стиль. Вы будете злиться на меня за всю эту суету, я уверен, но видите ли, у меня нет способа судить, насколько хорошо Рихард понимает английский как литературный язык. Я также не хочу неправильно представить Рихарда Фрэнку. Пожалуйста, дайте мне знать, что вы думаете о моем плане. Я пришлю вам обратно экземпляр «Городского квартала», который привез Р. Это ваш экземпляр, чтобы оставить себе; Фрэнк собирается прислать мне другой для меня.

Я иду в офис «Дайала» сейчас, чтобы оставить рисунки Рихарда и т. д. на их рассмотрение. Мы не можем ожидать услышать что-либо о них в течение двух или трех недель. Я дам вам знать, как только узнаю. —/—/

144: Уильяму Соммеру

Нью-Йорк 9 мая 1923 г.

Дорогой Билл: НАКОНЕЦ-ТО письмо от тебя!!! И позволь мне упомянуть, что оно было одним из самых прекрасных, что я когда-либо получал от кого-либо. И я жду еще. Я прочитал его второй и третий раз во время еды прошлой ночью в одном из итальянских ресторанов в нижнем Ист-Сайде. Там можно получить бутылку вина (тоже отличного!) и хороший обед (который радует глаза так же, как и желудок) примерно за 1 доллар. И такое обслуживание! Официанты все сияют и действительно заинтересованы в том, чтобы угодить вам. Как сказал Рыхтарик, когда был здесь на прошлой неделе, это прямо как в Европе. Я не знаю, где бы я был к этому времени, однако, если бы не три или четыре прекрасных человека — Горэм и его жена, и Слейтер Браун (друг Каммингса, «Б» в «Огромной комнате»), который, несмотря на то, что знал меня всего пару недель, приютил меня на ночь в своей комнате во время недавнего приступа гриппа в доме Мансонов, и который поддерживал меня средствами, наливал в меня вино и водил на величайшие бурлеск-шоу в нижнем Ист-Сайде, какие ты только можешь себе представить. Мы ходили на одно прошлой ночью, и я так хотел, чтобы ты был с нами. (Они делают все, кроме самого Акта, прямо на сцене, изумительные джазовые песни, шутки и т. д., и действительно лучшее развлечение, которое есть в Нью-Йорке в настоящее время.) У меня есть заявки на работу в двух очень хороших агентствах. Это фарс, однако, то, как тебя заставляют ждать, чтобы узнать результат одного интервью за другим с различными руководителями. J. Walter Thompson держали меня на крючке три недели, и письмо сегодня утром говорит мне, что в течение следующих нескольких дней я должен снова тащиться туда для еще одного интервью с еще одним руководителем Thompson. То же самое в Batten’s. Мне придется вскоре искать что угодно, от погрузки до работы официантом, если они не зашевелятся.

Конечно, я бегал и по множеству других агентств, но те, что я только что упомянул, — единственные, у кого есть что предложить мне в настоящее время. Я очень рад, что ты напомнил мне о стоимости фотографий, так как я, безусловно, могу использовать столько этих денег, сколько ты можешь позволить себе прислать мне в настоящее время. Хилл взял с меня 20 долларов за шесть репродукций. Я не могу обналичить никакой чек здесь, так что если ты сможешь прислать мне любую часть этой суммы в валюте по почте (я прилагаю адресованный конверт), я буду бесконечно благодарен. Ты понимаешь, нет никакого смысла в моих мыслях о возвращении в Кливленд. Мне просто пришлось бы пройти через тот же процесс поиска работы там, и в неловких условиях. Ты нужен мне ЗДЕСЬ, сейчас, больше, чем там, Билл, так как я хочу сделать все, что могу, чтобы твои картины показывали повсюду и, может быть, покупали. И также, почти во всех отношениях, Нью-Йорк становится действительно потрясающим местом. Это центр мира сегодня, как Александрия стала ядром другой, более древней цивилизации. Более богатые и верхние части города имеют свою собственную красоту, но я предпочитаю как постоянное место замечательные улицы этой нижней части, переполненные жизнью, наполненные движением и драмой, детьми, добрыми и невзрачными женщинами, локтями, упертыми в подоконники, и рядами овощей, выстраивающимися вдоль улиц, которые ты бы полюбил рисовать. Жизнь здесь возможна с большей интенсивностью, чем, вероятно, в любом другом месте в мире сегодня, и я надеюсь и молюсь, чтобы ты смог выбраться сюда на неделю или около того летом. Ты должен запланировать это. Позже я, вероятно, сниму небольшую квартиру с Брауном, и тогда будет много места для тебя, чтобы остановиться у нас без всяких затрат. —/—/

145: Шарлотте и Рихарду Рыхтарикам

[Нью-Йорк] 5 июня 1923 г.

Дорогие Шарлотта и Рихард: Если вы видели или слышали от моей матери в последнее время, вы уже знаете, что я устроился в своей собственной комнате и счастлив, как жук в ковре! Хотел бы я, чтобы вы могли ее увидеть, потому что она очень приятная. Два окна напротив друг друга, так что почти всегда есть ветерок, квадратный высокий потолок, свежевыкрашенные светло-серые стены, черный пол и белый потолок, и вся черная мебель, очень простая, но в достаточном количестве. У меня есть прекрасный большой стол, чтобы писать. Когда моя удача повернулась, она, казалось, повернулась одинаково благоприятно во всех направлениях. Мне не приходится жить в каком-либо меблированном доме с любопытной хозяйкой, всегда заглядывающей в замочную скважину. Друг моего друга, Слейтера Брауна, который только что уехал в долгую поездку в Европу, позволил мне занять его комнату со всей его собственной мебелью, и все это по очень низкой цене по сравнению с высокими арендными платами повсюду здесь. Это также прямо в районе, где живет большинство моих друзей. Добавьте к этой удаче прекрасную новую виктролу, и вы увидите, что я готов снова начать «Мост». Это было бы невозможно сделать, если бы вы не были такими щедрыми и не помогли мне так сильно, — но я не могу передать, как прекрасно я себя чувствую, снова встав на ноги и снова подняв нос в небо на несколько минут под увертюру к «Мейстерзингерам».

Нью-Йорк был как пылающая печь последние два дня, но я буду рад остаться здесь на все лето, работая на своей работе и сочиняя. Я чувствую, что сейчас попадаю именно туда, где так долго мечтал быть. У меня может быть абсолютная тишина и уединение, когда я этого хочу, вино, когда оно мне нужно, и интенсивное и интересное зрелище улиц и всех разнообразных людей. —/—/

146: Его матери

[Нью-Йорк] 10 июня 1923 г.

Дорогая Грейс: —/—/ Действительно, я провожу лучшее время в своей жизни. Нет смысла пытаться описать людей, с которыми я общаюсь. Не то чтобы их было так много — их легко могло бы быть, но я всегда сокращаю круг до тех немногих, кого люблю больше всего. Прошлой ночью поход за покупками со Сью [Дженкинс] и Биллом Брауном в итальянский квартал (где все выглядят такими счастливыми!) был настоящим цирком. Мы носили кастрюли и сковородки, шпинат, спаржу и т. д., и т. д. из места в место — покупая только один вид вещей в каждом магазине — толкаясь в толпе и т. д. Я никогда не был с молодыми людьми, которыми наслаждался бы так сильно, и они, конечно, прожили настоящие жизни. Затем есть Кеннет Берк в офисе «Дайала», Мэтти Джозефсон (который внезапно стал высоко ценить меня), Эдвард Нэгл, Гастон Лашез, Малкольм Каули — но какой смысл продолжать с таким количеством простых имен. Вы можете видеть, как много веселья я получаю — и тем более потому, что у меня есть работа и совершенно другой мир, в котором я живу половину времени. Писал ли я вам, что приобретаю довольно хорошую репутацию со своей поэмой «Фауст и Елена»? Хотя она только сейчас печатается во Флоренции, те критики и писатели, которые ее видели, приветствуют меня с настоящим восторгом. Уолдо Фрэнк пригласил меня на обед с ним недавно и сказал, что я величайший современный американский поэт с одним этим произведением. И Джон Каупер Поуис, чьи «Приостановленные суждения» и «Видения и пересмотры» вы читали, очень восторжен. С тех пор как мне подарили мою виктролу, я готов снова начать «Мост». Уолдо Фрэнк очень хочет, чтобы я закончил его, так как он намерен отвести меня к своему издателю (Boni & Liveright) и опубликовать меня в виде тома. Но, конечно, такие вещи нельзя торопить, как он понимает.

Я не видел и не слышал от мисс Спенсер с тех пор, как сделал ей свой первый поклон. Она говорила о том, чтобы найти мне что-то, но, очевидно, не надорвалась в этой попытке. Это все нормально, однако. Было мало причин, почему она должна была. Я не просил ее, в любом случае. Я не увижу ее снова, так как она ваша подруга, и у нас все равно нет ничего общего. Уолдо Фрэнк, Элис Грегори и другие использовали некоторое влияние, чтобы помочь мне получить мою работу в J. Walter Thompson (запомните название правильно в этот раз!), но я бы никогда не получил ее, если бы мои образцы и разговор не убедили их. Я начинаю видеть Нью-Йорк гораздо более интимно с тех пор, как работаю. Это делает жизнь здесь гораздо более приятной, чем когда-либо прежде. Такого цвета и стиля (даже на мужчинах) я никогда раньше не видел — нет двух одинаковых. Вот что так интересно — полная свобода носить то, что хочешь, ходить той походкой, которая тебе нравится (у меня гораздо менее поспешная походка, чем та, к которой вы привыкли), и никто тебя не беспокоит.

Я еще не знаю многих в офисе. Он слишком огромен, и я ограничен узкоспециализированным отделом, но меня уже пригласила на чай секретарь по персоналу. Они нанимают много настоящих писателей в качестве копирайтеров в Thompson’s и имеют совершенно другое отношение к искусству и бизнесу, чем то, с которым вы сталкиваетесь в любом месте к западу от Нью-Йорка. На самом деле, это перо в вашей шляпе, если вы знаете немного больше, чем «должны» здесь. Я думаю, что выиграл неизмеримо, приехав сюда сейчас, вместо того чтобы влачиться в Кливленде месяц за месяцем. —/—/

147: Рихарду Рыхтарику

[Нью-Йорк] 21 июня 1923 г.

Дорогой Рихард: —/—/ Д-р Уотсон, президент «Дайала» (журнала), видел ваши рисунки и т. д. и хочет, чтобы я спросил вас, не хотели бы вы продать ему «один» из них, и права на репродукцию для двух других в «Дайале». Он предлагает ту же цену и условия вам, которые он сделал Соммеру, — 25 долларов за оригинал и права на репродукцию без какой-либо оплаты. Так что не будете ли вы любезны дать мне знать, что вы думаете по этому вопросу очень скоро?

Я не знаю, какие именно он выбрал, и, вероятно, у меня не будет времени видеть его неделями, так как у меня рабочие часы, а он редко бывает в офисах «Дайала», — но независимо от этих деталей, я думаю, что было бы мудростью с вашей стороны принять условия, какими бы скромными они ни были, ввиду того количества престижа, которое это, возможно, даст вам, во-первых, «висеть в его доме», а во-вторых, показать вашу работу примерно 18 000 человек через страницы журнала. Конечно, я очень счастлив, что ему так понравилась ваша работа. Это уже работа Двух художников, к которой я приложил руку, чтобы ее выставили, — оба из моего «родного города». —/—/

148: Альфреду Стиглицу

[Нью-Йорк] Четвертое июля

Дорогой СТИГЛИЦ: Ваше письмо было самой желанной вещью, которая пришла ко мне за эти последние две недели с тех пор, как вы уехали, как бы поздно и частично ни казался мой ответ. Вы должны были услышать от меня гораздо раньше, если бы я не был по горло занят написанием некоторых кульминаций для моей поэмы «Мост». Это просто вынесло меня из себя и всех личных интересов с пяти часов до двух ночи иногда — в течение нескольких дней, во время которых я был чрезвычайно счастлив. Это были также те самые дни, когда я больше всего хотел написать вам, — как бы парадоксально это ни звучало, я был, конечно, за вас, и мы встречаемся на одной платформе в наших лучших и самых безличных настроениях, — ТАК ЧТО я был с вами очень много. Вещь, которая ранит меня сейчас, когда у меня есть время писать письма, заключается в том, что я не только оставил творческие потоки, которые побудили бы меня к лучшим высказываниям, чем те, на которые я обычно способен, — но также и то, что я в подавленном состоянии реакций на все, после вечера с г-ном Дж.——. Злоба, кажется, оседает инертно, но очень позитивно в некоторых людях, и так как он каким-то образом привязан к нескольким действительно прекрасным друзьям моим, чьим обществом я не хотел бы жертвовать по такой причине, я полагаю, я должен научиться встречать этого маленького клоуна с лучшими результатами. Пока что я могу только сказать, что вино — не союзник против таких шансов. Оно даже превращается в уксус! И это гораздо менее приятно, чем чистая вода. Мне не нужно говорить вам больше об этом человеке, его пустом уме, смутных глазах и пустых руках. Мы уделили этому достаточно внимания. Я разглагольствую здесь только потому, что меня обманули (волей-неволей) в том, чтобы налить сегодня более чистую чашу, как я планировал. В конце концов, виноват действительно я.

Когда я говорю, что приветствовал ваше письмо, это не значит, что я был недостаточно обеспокоен его свидетельством боли и несчастного случая, чтобы не думать о вас и вашей ситуации много часов. Каковы были детали тех дел, конечно, не помогло бы мне лучше осознать, что вы проходили через очень бурный период и что было очень удачно, что вы прибыли в страну, когда прибыли, не то чтобы вы избежали их, — но что вы смогли увидеть их более спокойно. Город — это место «разбитости», драмы; но когда достигается определенное развитие в этой интенсивности, создается новая стадия, или должна быть, произвольно, или происходит сокращение, потеря и преждевременный распад опыта. Вы задаете сейчас тон для более высокого спокойствия, чем когда-либо. Это также еще более широкая интенсивность. Видите ли, я пишу вам, возможно, очень эгоистично, но вы поймете, что я всегда вижу вашу жизнь и опыт очень солидно как часть моего собственного, потому что я чувствую, что наши идентичности так похожи в духовном направлении. Когда дело доходит до действия, мы расходимся в нескольких направлениях, — но я уверен, что мы сходимся в общих преданностях, в своего рода вневременном видении.

В вышеуказанном смысле я чувствую, что вы очень сильно входите в определенные разработки в «Мосту». Могу ли я сказать это и не показаться абсурдным, что вы — первый, или, скорее, самый чистый живой показатель нового порядка сознания, который я встречал? Мы сообщники во многих отношениях, которые мы еще не полностью понимаем. «То, что сейчас доказано, когда-то было только воображаемым», — сказал Блейк. Я должен бороться каждый день с теми действительно искренними, но ограниченными людьми, которые отрицают высшую логику метафоры в пользу своих идеальных сумм, делений и вычитаний. Они не могут сделать и шага, если не для того, чтобы просто догнать некоторые предопределенные и установленные границы, и они не могут осознать, что они не делают ничего, кроме как умело ходят по старой колее, украшенной всякого рода дорожными знаками и «чемпионскими рекордами». Никто не возражает против их усилий, которые часто составляют многое, — но я возражаю против того, чтобы их система суждения так по-королевски применялась к тому, что я заинтересован делать. Такое ограничение не может быть примирено с работой, которую вы проделали и которую я чувствую, что немного начинаю делать. Великие энергии вокруг нас не могут быть преобразованы таким образом в более высокое качество жизни, и, совершенствуя наши чувства, отклик и действия, мы всегда вносим больше, чем можем осознать (рационализировать) в то время. Мы отвечаем им немного смутно, во-первых, потому что наши цели навсегда не достигнуты, и потому что, во-вторых, наша работа достаточно самоочевидна, если бы они могли ее «увидеть». Я почти схожу с ума от интенсивного, но всегда туманного осознания того, что можно сделать, если потенциалы полностью освобождены, выпущены. Я знаю, что вы чувствуете то же самое по поводу своей камеры — несмотря на все, что вы уже фактически сделали с ней. В этом смысле я надеюсь сделать это единственной запоминающейся вещью для вас в этом письме, что я думаю, вам следует продолжать свой фотографический синтез жизни этим летом и осенью, собирая те опасные интересы вне себя в ту более чистую проекцию себя. Это на самом деле не проекция ни в каком, кроме свободного смысла, ибо я чувствую все больше и больше, что в абсолютном смысле художник идентифицирует себя с жизнью. Поскольку он всегда имел так много окружающего безразличия и сопротивления, такое «действие» принимает более относительный и ограниченный термин, который был злоупотреблен и неправильно понят несколькими поколениями, — эта самая «проекция». Но в истинном мистическом смысле, а также в смысле, который Аристотель имел в виду под «имитацией природы», я чувствую, что я прав.

Я буду продолжать думать о вас, яблоках и фронтоне, и писать вам, когда смогу выкроить момент. Так много нужно втиснуть в мои узкие вечера и праздники, что я становлюсь плохим корреспондентом со всеми, боюсь. Вы поймете, как много я с вами, я уверен, по другим признакам. Я посылаю вам грубо напечатанный лист, содержащий несколько строк из «Моста». [29] Они символизируют его главные намерения. Однако, поскольку они фрагментарны и не в полностью законченной форме, пожалуйста, не показывайте их никому. Я только хочу, чтобы вы получили лучшее представление о том, что я говорю, чем могло бы быть «сказано» в прозе. Некоторые из строк будут достаточно ясными, чтобы дать проблеск некоторых моих идей, независимо от того, можно ли уловить Целое из таких фрагментов или нет. — — — —

149: Шарлотте Рыхтарик

[Нью-Йорк] 21 июля 1923 г.

Дорогая Шарлотта: Ваше прекрасное письмо пришло ко мне сегодня утром... Я прочитал его по дороге на работу. И я полон счастья, что вы думаете обо мне так, как думаете, — и вы, и Рихард. Да, это мой день рождения, и я должен быть немного сентиментальным, — особенно потому, что все мои друзья недавно покинули город ради мест более прохладных, зеленых и водных. Это был ужасный день, знойный и жарящий. И я только что вернулся с одинокого обеда на Принс-стрит — места, где Рихард ел со мной и где я был много раз с тех пор, как он уехал. Ах, да, там есть вино, но что такое вино, когда пьешь его в одиночестве! И все же я счастлив здесь, в своей комнате, с виктролой, играющей Равеля, — пьесу «Сказочный сад», которую вы и я слышали так часто вместе у меня в комнате в Кливленде. Когда я думаю об этой комнате, это почти заставляет меня дать волю слезам, потому что я никогда не найду пути назад к ней. Не обязательно, конечно, чтобы я находил, но все же это был центр и начало всего, чем я являюсь и когда-либо буду, центр такой боли, что меня разорвало бы на части, если бы я рассказал вам о ней, и в равной степени центр великих радостей. «Мост» кажется мне таким прекрасным, — и именно там я впервые подумал о нем, и именно там я написал «Фауста и Елену», которые, как говорит Уолдо Фрэнк, настолько хороши, что меня будут помнить по ним, напишу я больше или нет. И все это, конечно, связано очень интимно с моей Матерью, моей прекрасной матерью, которую я так рад, что вы любите и о которой говорите. Действительно, было прекрасно с вашей стороны пойти и навестить ее, как я просил вас сделать, Шарлотта и Рихард! И могу ли я также сказать, на одном дыхании, что ваше письмо было очень болезненным? Оно действительно было, — потому что я знал все вещи, которые вы сказали о ее несчастье, в течение многих, многих месяцев. И там действительно ничего нельзя сделать: это самое худшее. Я уверен, если вы подумаете минуту о возрасте моей Бабушки, вы поймете из одного этого, что моя Мать никак не могла оставить ее, чтобы приехать сюда или куда-либо еще. И моя Бабушка в своем возрасте не может двигаться. Моя мать получила свою полную долю страданий, и я тоже получил много. У меня было достаточно, во всяком случае, чтобы понять, что все это очень прекрасно в конце, если вы пронзите до центра этого и увидите это в отношении к реальным эмоциям и ценностям Жизни. Не думайте, что я совершенно счастлив здесь, — или когда-либо буду, если говорить об этом, за исключением нескольких моментов за раз, когда я, возможно, пишу или получаю ответную любовь. Истинная идея Бога — это единственное, что может дать счастье, — и это идентификация себя со всей жизнью. Это свирепое и смиренное счастье, оба в одно и то же время, и я надеюсь, что моя Мать найдет это чувство (ибо это не обязательно должна быть сознательная мысль) в то или иное время. Она должна принять все и так, как оно приходит (как мы все должны), прежде чем она сможет прийти к такому счастью, славной печали или как вы хотите это назвать. Вы никогда не должны думать, что я не делаю всего, что могу, чтобы сделать жизнь моей Матери как можно более яркой, даже если мне не всегда это удается. Я делаю работу такого рода, которую я бы вообще не выбрал делать, если бы она не приносила мне (или не принесет мне) больше денег в конце, чем более простые вещи, которые удовлетворили бы мои собственные единственные требования, — и просто потому, что я хочу обеспечить будущее моей матери, насколько могу. Мы будем вместе все больше и больше, по мере того как время будет идти, и это расставание в настоящее время лишь временное. Вы не знаете, как я благодарен, что вы дали ей свое сочувствие и любовь, и это было реальным, или она не доверилась бы вам так, как она это сделала. —/—/

Надеюсь, я не доставил вам и Рихарду слишком много хлопот с этими книгами. Они будут прекрасно здесь со мной в моей комнате. Мать прислала мне мой сундук (тот самый много обсуждаемый вопрос, который вы вспомните!) на этой неделе, и он был полон всяких дорогих знакомых вещей, которые вы видели и трогали в моей комнате. Там есть та китайская шкатулка из слоновой кости, например, которая здесь передо мной, пока я пишу. Она выглядит очень очаровательно на черном столе рядом с нефритовым Буддой, которого Гарри [Кэнди] привез мне из Китая.

Я не написал много на этой последней неделе, — слишком жарко, во-первых, — а потом всегда есть люди, заглядывающие вечером. Но я посылаю вам копию (чтобы оставить себе) последней части «Моста», которая является всем, что я сделал до сих пор, то есть, в куче. [30] Вы вспомните достаточно того, что я говорил вам давным-давно о моих общих идеях и плане всей поэмы, чтобы понять ее довольно хорошо в любом случае. Это чистый экстаз здесь, — то есть, все мои друзья, которые видели это, говорят так. Это было написано стих за стихом в самых огромных эмоциональных восторгах, которые я когда-либо чувствовал. Я могу изменить несколько слов в нем здесь и там, прежде чем вся поэма будет закончена, но будет практически та же расстановка, что вы видите. Если бы у меня было больше времени вне офисной работы, я бы сделал гораздо более быстрый прогресс, — но я совершенно уверен, что она будет закончена в течение года, — и так как она должна быть примерно в четыре или пять раз длиннее, чем приложенный фрагмент, когда она будет завершена, — я буду работать над ней примерно так же быстро, как я когда-либо работал в прошлом. Я особенно хочу закончить ее, однако, потому что тогда у меня будут все мои лучшие вещи, выпущенные в виде книги, и с обложкой или переплетом Рихарда Рыхтарика, я надеюсь. Уолдо Фрэнк хочет представить меня своему издателю, когда придет подходящее время, и поэтому нет сомнений, что книга выйдет в конечном итоге. В то же время есть длинное эссе, которое я надеюсь написать о фотографии Альфреда Стиглица. У меня должно быть около двух недель для этого вдали от всего, когда я мог бы запереться где-нибудь и не позволять своему разуму отвлекаться от этого ни на момент. В нем я должен буду пойти очень глубоко, — в, возможно, некоторые из самых деликатных проблем искусства в будущем. Видите ли, у меня тоже бывают моменты отчаяния, — ибо у меня так мало времени, чтобы думать о таких вещах. Я преуспеваю на своей позиции в рекламном агентстве довольно хорошо, — но все это означает больше работы там, и даже меньше времени для того, что я хочу делать. Я вынужден быть амбициозным в двух направлениях, видите ли, и во многих отношениях это похоже на то, чтобы быть распятым на кресте и разделенным. Я надеюсь преуспеть в них обоих, — причины вы легко поймете. На этой последней неделе я получил повышение в отдел копирайтинга, и во вторник вечером я сяду на поезд до Чикаго. Дела компании, конечно, которые удержат меня вне Нью-Йорка, вероятно, около десяти дней или двух недель. Работа в крупнейшем рекламном агентстве в мире дает мне прекрасный опыт, который позволит мне получить более высокооплачиваемые позиции в других местах через некоторое время. Во многих отношениях мне очень повезло устроиться так хорошо в моем возрасте, так что я ни на что не жалуюсь, кроме того, что я хотел бы, чтобы дни были в два раза длиннее, чем они есть, — для всего, что я хочу сделать. —/—/

150: Альфреду Стиглицу

[Нью-Йорк] 11 августа 1923 г.

Дорогой Стиглиц: Воображение обитает на хрупких ветвях! Десять дней уже я путешествую по среднему западу по делам компании. Исследую определенные факты продаж и цифры среди дилеров оборудования и красок по поводу «Бочкового солнечного света», вида белой краски! Мой разум как тесто, и «Мост» далеко. Ваша открытка была теплым сигналом для меня утром моего радостного возвращения. Я никогда не видел Венеру в ее сфере раньше — смотрящую на мир с ветром из Дельф в ее волосах! Как вы это делаете? Вы обладаете отличием быть классическим и реалистичным одновременно. Это, конечно, то, что означает реальный классицизм. Вы не знаете, как много я думаю о своем эссе о вас и вашей работе! Пожалуйста, не считайте меня неверным. Я впадаю в ярость, когда думаю о жертвах, которые я плачу, просто чтобы прокормить себя в надежде на время — законное наследие всех нас — и нужно время, чтобы сказать и обдумать вещи, которые я чувствую в ваших фотографиях. Я постараюсь написать вам больше скоро, но не поймите превратно никакие молчания с моей стороны. Я ваш брат всегда —

151: Матери

[Нью-Йорк] 11 августа 1923 г.

Дорогие Грейс и бабушка! В середине недели я был близок к срыву: поездка, жара и прочее измотали меня, а из-за тревог я почти не спал — вот как обстоят дела. В Нью-Йорке летом в любом случае плохо: город высасывает все жизненные силы и не дает ничего взамен, чтобы восстановиться. Надеюсь, сейчас дела идут лучше. Возможно, напишу на следующей неделе, но иногда беспокойство о переписке становится бременем, когда у меня так много новой работы, о которой нужно думать. Надеюсь, вы меня поймете в любом случае. Бабушка, мне понравилось твое письмо, оно было не слишком длинным. Ты пишешь необычайно хорошо!

152: Шарлотте и Ричарду Рихтарикам

[Нью-Йорк] Воскресенье, 19 августа

Дорогие Лотта и Ричард! С тех пор как я вернулся, мало что произошло, но вам будет интересно узнать, что —— заходил как-то на обед на прошлой неделе, и мы говорили о книге «Улисс»! Я не стал открыто обвинять его в краже, сказал лишь, что он ее «одолжил», но он явно занял очень слабую позицию, и я теперь еще больше убежден в его нечестности. Он отрицал, что вообще заходил в мою комнату, пока я не напомнил ему, что он сам говорил мне об этом всего несколько недель назад, и что, в любом случае, моя мать упоминала, что он был там и сам говорил о том, чтобы «одолжить» книгу. Это, похоже, привело его в большое замешательство. Он сказал, что поищет среди своих вещей в сундуке и «посмотрит», не взял ли он ее и не забыл ли мне сказать. Представьте себе! Тот, кто берет книгу такого размера и ценности, НЕ ЗАБЫВАЕТ ОБ ЭТОМ ТАК ПРОСТО. Мне кажется, признавшись в подобном, он фактически подтвердил все, что я подозревал. Я сказал ему, чтобы он поискал, но он, вероятно, уже продал ее и, скорее всего, будет избегать меня, пока я не возьмусь за него всерьез. С моей стороны было бы нетактично сразу обвинять его в краже, но если он это сделал, думаю, он об этом пожалеет. Разве в это трудно поверить!!!!

Я также поговорил с ним о том, как он поступил с вашими фотографиями, и сказал, что разделяю вашу позицию. Его, по-видимому, привело в ярость то, что вы рассказали мне об этом, и он сказал, что собирается написать вам — очевидно, гневное письмо. Может быть, вы его уже получили. Все это очень печально — я был просто потрясен, обнаружив такое низкое лицемерие в столь незаурядном уме. Я хотел, чтобы вы знали о моем разговоре с ——, потому что, если он все-таки напишет вам, как обещал, вы будете знать, что я старался быть настолько честным, насколько мог.

Здесь прекрасный день, но я, как обычно, сижу дома, читаю и пишу. Только что завтракал с Горэмом Мансоном и его женой Лайзой. Шарлотта, тебе бы действительно понравилась Лайза. Она преподает танцы, смуглая, тихая и красивая. Мансоны — едва ли не единственные мои друзья, оставшиеся сейчас в городе, все остальные уехали за город.

153: Матери

[Нью-Йорк] 24 августа 1923 г.

Дорогая Грейс! Но я не стал больше ни в чем его обвинять в тот момент — и с тех пор тоже, — надеясь, что он, возможно, сможет раздобыть книгу и как-нибудь вернуть ее мне, если достаточно испугается. Впрочем, письмо к нему я уже написал. Отправлю его, как только будет время напечатать, вероятно, в эти выходные. В том, что я там пишу, нет никаких сомнений. Мне лишь жаль, что против него нельзя предпринять никаких действий. Мы оба находимся вне штата, где произошла кража, а книга в любом случае запрещена к пересылке почтой, так что в суде я бы не добился особого успеха. —— имел наглость прийти сюда на днях (это заставляет меня думать, что он почти не в себе) и вместо того, чтобы дождаться, пока о нем доложат из приемной, начал бродить среди людей в офисе, расспрашивая обо мне, а потом подошел и стоит, болтает у моего стола без малейшего смущения! И — как вы думаете, что ему от меня нужно? Только подумайте о таком идиотском проекте — не говоря уже о том, что он рассчитывал, будто я захочу рисковать своим положением здесь ради такого дела! Затем он продолжает настойчиво, почти отчаянно звать меня в ——, как будто думает, что я могу быть вознагражден за его проступок удовлетворением каких-то «социальных амбиций». Он, конечно, ужасен, к тому же еще и глуп.

Я чувствую себя на сто процентов лучше с тех пор, как вернулся к копирайтингу. Сейчас я на четырнадцатом этаже, откуда открывается чудесный вид на район Мюррей-Хилл, а Ист-Ривер видна прямо с края моего стола. Я далеко не разочарован, как вы предполагали. Простая истина заключалась и заключается в том, что Нью-Йорк забирает у тебя так много, что нужно беречь все, что можно, иначе ты просто выдохнешься. Мне нужна хорошая кровать, но пройдет много времени, прежде чем я смогу ее приобрести, если только вы не захотите отправить мне ту маленькую латунную кровать с третьего этажа. Это было бы прекрасно, и она могла бы служить мне здесь всегда, но вы, вероятно, решите, что отправить ее невозможно. Не имеет большого значения, как рано ты ложишься спать, если не можешь уснуть — вы сами это знаете. А у меня здесь такое состояние уже некоторое время. Впрочем, я чувствую себя вполне нормально. Это просто усталость — и беспокойство о том, что вы очень, очень несчастны — что делать и так далее.

Не знаю, что не так с Шарлоттой и Ричардом. Они не прислали мне книги в обещанный срок, и с тех пор, как я уехал из Кливленда, от них ни слова. Если они собираются расстраиваться и обижаться из-за того, что я, по моим предположениям, даже не говорил, чтобы их задеть, — тогда им, как и многим другим людям, которые только и мечтают о том, чтобы отрубить себе голову, придется это сделать. Возможно, они просто были очень заняты; впрочем, делать какие-либо окончательные выводы пока слишком рано.

154: Альфреду Стиглицу

Нью-Йорк, 25 августа 1923 г.

Дорогой Стиглиц! Надеюсь, что к этому времени вы уже виделись с Уолдо, как упоминали в своем письме. Эта мысль показалась мне очень здравой, зная, как я знаю, о тех неловких трениях, которые беспокоили вас обоих, и так сильно сожалея о явных недопониманиях со всех сторон. Это очень важно для всех нас — то есть для всех, кто пытается создать честную основу для той работы, которую нам удается делать. Это, как вы говорите, не вопрос политики, а нечто сродни нашему духовному хлебу насущному. Не вся наша манна падает с небес. И мы слишком сильно страдаем от социального недоедания, как только пытаемся жить целиком призрачным прошлым. Мы должны как-то коснуться чистейших жил вечности, текущих сквозь толпу вокруг нас, иначе рискуем стать своего рода славными калеками, упустившими важную часть своего наследства.

Приятно слышать, что вы снова «взялись за камеру» и что благодаря физическому и нервному отдыху восстанавливаете ту крайнюю степень тонкого равновесия, которая вкладывается в ваши лучшие работы. Я знаю, что значит быть в изгнании месяцами. У меня это обычное дело, и в последнее время было особенно тяжело разрываться между необходимостью перестройки в офисе (меня перевели в новый отдел, и я до некоторой степени снова получаю удовольствие от написания текстов) и более естественным влечением к таким вещам, как «Мост». Я уже некоторое время в отчаянии из-за последнего! — не видя способа представить его так, как хочу (финал и кульминация, то, что вы видели, — это пока все, что сделано), и не имея необходимых часов, чтобы что-то во мне созрело. Если я смогу однажды избавиться от определенных обязательств в семье, я непременно вырвусь на свободу и буду выполнять только такую простую работу за кров и еду, которая не будет всплывать в моем сознании после «рабочих часов». Потоки рекламных текстов и макетов иногда всю ночь проносятся у меня в голове, пока утром я не чувствую себя как опаленная и скрученная нить. Это был, весьма вероятно, такой же напряженный и такой же расточительный год, какой мне предстоит встретить еще не скоро, хотя никогда нельзя предсказать подобные вещи, пока у тебя есть семья и связи. Но я с нетерпением жду более размеренного графика, когда придет зима, когда окна людей будут закрыты, кошки станут тише, а воздух — бодрящим.

Время от времени я записываю то одно, то другое утверждение относительно моей интерпретации вас и ваших фотографий. В их ясном объяснении все еще есть много вещей, которые просто ставят меня в тупик. Используя современное сравнение, которое пришло мне в голову в этой связи, — это как пытаться найти «провода Акрополя»; в самом деле, возможно, я назову свое эссе этим именем, прежде чем закончу. Недавнее изучение Пикассо и его Арлекинов пролило свет на внутренние реалии и духовные величины, которыми обладаете вы оба, и, возможно, к тому времени, как вы вернетесь в город, у меня будут готовы другие сравнения, которые вы сможете опровергнуть или подтвердить. Я, конечно, скучаю по встречам с вами и хотел бы, чтобы вы прислали мне одну или две из тех распечаток, которые в противном случае отправятся в корзину для мусора, в ближайшее время.

155: Матери

[Нью-Йорк] 8 сентября 1923 г.

Дорогие Грейс и бабушка! Оба ваших последних письма были такими милыми и приятными, что я очень благодарен. Я рад думать, что вы устроились на зиму, запасаетесь углем и обеспечены комфортом, который, как я знаю, вы должны иметь. Горэму и Лайзе подняли арендную плату, и они пытались найти новое место по более разумной цене, но, возможно, они вообще не переедут — настолько обескураживают поиски. Это одно из проклятий Нью-Йорка — здесь большую часть времени живешь на движущемся облаке, ибо либо дом, в котором ты живешь, сносят под квартиру, либо домовладелец постоянно выжимает из тебя последний цент. Я никогда не хочу, чтобы мы остались без какой-либо собственной собственности — земли и здания — неважно, живем мы там или нет, просто чтобы «у нас это было» и мы не зависели полностью от прихотей судьбы. Если у меня когда-нибудь появятся деньги, я знаю, что позабочусь об этой инвестиции, прежде чем путешествовать или делать что-то еще. Нужно иметь где-то якорь, если хочешь иметь хоть какое-то душевное спокойствие.

Что касается последнего — не могу сказать, что в последнее время у меня его было много. Из всех отвратительных змей, о которых я когда-либо слышал, —— — худшая. В среду я получил письмо от ——. Она, очевидно, испугалась, что я разоблачу его перед ними, и, чтобы предотвратить это, взяла на себя труд сказать ей, что я ядовитый человек, расстроенный жарой в городе и пытающийся мучить его ради простого удовольствия. Она порекомендовала дозу таблеток, плавание и т. д. как средство прочистить мне голову — и в остальном оскорбила меня. На следующее утро приходит письмо от самого ——, в котором он отрицает, что его письмо вообще было признанием, говорит, что деньги были отправлены исключительно из сочувствия к моей потере, и прочие слабые, дрянные утверждения. Я не буду ему отвечать, но написал ——, что если она хоть немного интересуется правдой или заботится о том, чтобы облегчить свою собственную ответственность за навязывание мне подобных мнений, она могла бы приехать в город в какой-нибудь день на следующей неделе и пообедать со мной. Я упомянул, что у меня нет времени записывать обширные доказательства, которые у меня есть, но я был бы рад обсудить их с ней лично. Все это дело на следующий день выбило меня из колеи, но худшее теперь позади, получу ли я что-нибудь от —— или нет. Я не буду настаивать на претензии дальше, чем рассказ этой истории ——; это того не стоит. Однако в признании в письме нет абсолютно никаких сомнений, и я держу его в надежном месте в своем сундуке.

К концу лета в Нью-Йорке все находятся на пределе выносливости; нет места, где можно отдохнуть, уйти от постоянного шума и вибраций грузовиков и т. д., а в воздухе есть какая-то коварная нечистота, которая, кажется, просачивается из потных стен и метро. В следующем году у меня будет по крайней мере месяц на открытом воздухе в деревне или у моря — вы же знаете, у меня уже несколько лет не было настоящего отпуска. Время, проведенное в праздности, когда я был без работы, всегда было большим напряжением, чем самый тяжелый труд, так что это для меня мало что значило.

Я часто вижусь с Горэмом и Лайзой — они дают мне отдых и всегда добры. Не думаю, что хотел бы долго оставаться в Нью-Йорке, если бы их здесь не было.

156: Шарлотте Рихтарик

Нью-Йорк, 23 сентября 1923 г.

Дорогая Шарлотта! Я планирую переезд и, вероятно, буду делить [новую] квартиру с Мансонами. Это позволило бы им найти место получше, а у меня была бы горячая вода и хорошее отопление на зиму, чего нет в том месте, где я сейчас живу. Интересно, не могли бы вы с Ричардом одолжить мне пятнадцать долларов, чтобы помочь мне покрыть расходы на перевозку моих вещей? Я до сих пор не получил прибавки к жалованью в офисе, а получал так мало, что все время вынужден ограничиваться лишь самым необходимым для жизни. Когда требуется что-то сверх того, мне не на что рассчитывать, и ситуация действительно далека от приятной. Если бы вы могли это сделать, я думаю, я смог бы вернуть вам деньги в ближайшее время, и был бы тысячу раз обязан.

В офисе у меня все идет очень хорошо, но я намерен очень скоро попросить о повышении зарплаты. Жалованье, которое они мне платили, было намного меньше, чем стоят мои способности, и я не думаю, что у меня возникнут большие трудности с получением этой прибавки, если я поговорю с ними об этом. Они постоянно возлагают на меня новые обязанности, и я довольно многому учусь. Но в жизни, как мы все знаем, нужно что-то еще, кроме учебы. В J. Walter Thompson довольно стильный и почти снобистский круг образованных людей — они очень высокомерны и, безусловно, похоже, думают, что социального престижа этого места достаточно, чтобы компенсировать низкие зарплаты. Когда они могут платить одному из своих арт-директоров 30 000 в год, они могут позволить себе платить некоторым своим копирайтерам больше, чем платят сейчас.

Я все еще работаю над «Мостом», но до завершения еще далеко. Тем временем я работаю над некоторыми небольшими стихотворениями, которые время от времени возникают очень естественно. Ситуация для художника в Америке, как мне кажется, становится все труднее и труднее. Большинство моих друзей измотаны борьбой здесь, в Нью-Йорке. Если ты зарабатываешь достаточно, чтобы прилично жить, у тебя не остается времени на настоящую работу, — а в противном случае ты постоянно рискуешь умереть с голоду. Нью-Йорк не предлагает ничего, кроме круга дружелюбных и понимающих братьев, — за пределами этого он одно из самых глупых мест в мире для жизни. Конечно, друзья того стоят, — но иногда, когда видишь их такими расстроенными из-за лихорадки и перенаселенности, расходов и тревог, — задаешься вопросом, есть ли вообще какой-то толк во всем этом. Я, конечно, довольно устал, когда говорю такие вещи. Вероятно, я буду в другом, лучшем настроении позже, когда похолодает и в воздухе появится жизнь. Я пережил самое тяжелое лето в своей жизни — возможно, самый тяжелый год, если учесть события, через которые я прошел, и материальные трудности, с которыми столкнулся. Я хочу продолжать говорить «ДА» всему и никогда не быть побежденным ни на мгновение, и я, конечно, никогда не буду по-настоящему побежден.

Он сейчас в очень странном состоянии духа, которое опасно. Он и его жена —— разошлись. Я слышал, как каждый из них рассказывал свою историю, и в этом нет ничего неприятного или мелкого — они просто согласились, что не смогли установить ту глубокую связь, которую считали частью причины своего союза, и они по-прежнему очень хорошие друзья. Однако для обоих это осложняется тем, что у них есть маленький сын, к которому оба очень привязаны.

В последнее время я сделал несколько рисунков. Один — Джина Тумера, один — Уолдо и один — забавной молодой леди. Все они очень интересные, и даже Гастон Лашез, который недавно заходил ко мне, счел их стоящими. Если бы у меня было время, я бы сделал больше, но на самом деле только тогда, когда я не занимаюсь тем, чем хочу в своем творчестве, меня очень тянет рисовать. Так что я, вероятно, не буду делать больше рисунков в течение года или около того.

157: Матери

Нью-Йорк, 5 октября 1923 г.

Дорогая Грейс! Вчера вечером я только надел пижаму, как раздался стук в дверь. Я открыл, и вошел Уолдо Фрэнк, а за ним — очень приятный на вид, с искорками в глазах маленький человек в черном котелке. «Позвольте представить вам мистера Чарли Чаплина», — сказал Уолдо, и я улыбнулся одному из самых прекрасных лиц, которые я когда-либо ожидал увидеть. Ну что ж! — меня быстро выпроводили из ночной одежды, и мы втроем, под руку, пошли туда, где остановился Уолдо, на Ирвинг-Плейс, 77 (рядом с Грамерси). Всю дорогу нас преследовали восторженные подростки. Люди, кажется, узнают Чарли в темноте. Он настолько любезен, что никогда не отталкивает никого, кроме тех, кто ведет себя грубо.

В пять часов утра Чарли высадил меня из своего такси у моего скромного жилища. «Было так приятно», — сказал он своим мягким, четким голосом, модулированным акцентом, который по своей правильности напоминает акцент Падрика Колума. Затем он, моргая и сонный, развернулся и, вероятно, вскоре был уже в своей постели в «Ритце».

Я не могу начать рассказывать, что это был за вечер, ночь и утро. Только мы трое — а Чарли уже давно знает Уолдо — они были вместе в Париже и у них есть несколько общих друзей.