«Письма Харта Крейна, 1916–1932»

Я слишком одурел в эти дни, чтобы иметь какие-либо идеи. И у меня может быть лучшая перспектива позже — на Рэнсома. Сейчас, однако, он не производит на меня большого впечатления, по крайней мере, эта последняя книга. Но я читал не так много его, как ты. Он, как ни странно, отчасти причастен и к Харди, и к Уоллесу Стивенсу. Не то чтобы он подражал... но в моем «чтении» он, кажется, разделяет определенные аспекты обоих. И хотя я признаю за ним отчетливую личность, я не могу почувствовать, что ни его техника, ни его отношение не приближаются к важности любого из них. Он очень много эксплуатирует свои «манеры». Но его взгляды не кажутся мне очень глубокими, и он не обладает никакими подавляющими грациями. Ему никогда не удавалось — и, вероятно, никогда не удастся — написать что-либо, что сравнилось бы с твоим «Идиотом» в отношении этих качеств. Он может хорошо сатиризировать временами, очень хорошо.

Харди — чудо мастерства. Если бы не мое безразличие к его никогда не отсутствующему «посланию», я думаю, я бы считал его вторым после Шекспира по чистой ловкости. Я читал его довольно тщательно в последнее время, подстрекаемый частым упоминанием его Уинтерсом, полагаю.

Надеюсь, Торренс относится к нам хорошо... Я еще ничего не слышал. И от Марианны тоже. Какие странные люди эти — — — —. Всегда в волнении из-за страха, что будут упомянуты кишки, вечно продолжая традицию, против которой и По, и Уитмен потратили полжизни, протестуя — и называя себя «либералами». —/—/

277: Аллену Тейту

Паттерсон. 14 марта 1927 г.

Дорогой Аллен: Мисс — — — — даже не пьет чай, знаешь ли, потому что находит его слишком «стимулирующим». Я был у нее дома, так что знаю. И ТАК, чего мы можем ожидать! Я получил свои стихи [«Ван Винкль» и «Рассвет в гавани»] обратно тоже. Они показались слишком просторными для «Новой республики»... Твое письмо было, конечно, безумием, но оправданным. Мисс Т. это не принесет никакой пользы, но это восхитительное облегчение для меня, и, вероятно, для тебя. Я иногда завидую танцорам чечетки и Элам Джолсонам мира. Им не приходится сталкиваться со всеми этими слюнтяями... и они действительно нравятся. Они способны сделать что-то «хорошее» для кого-то, и когда они смеются, люди не думают, что они плачут. Здесь читаешь газету — видишь, как доказательства накапливаются все время — что не осталось места для наших типов умов или эмоций. Если мы не можем преследовать наши тщетности с каким-то постоянным удовольствием, нет смысла продолжать — и мы должны постичь какой-то элемент истины в наших насмешливых церемониях, иначе даже наши глупости не забавны. Я оглядываюсь в поисках какого-то нового рода «увлечения», но, ослепнув наполовину от конъюнктивита (более известного как «розовый глаз»), я жду, пока роговица прояснится, прежде чем совершить какой-либо прыжок.

Фаллосы, как известно, хитро выскакивали из некоторых стихов мистера Гилмора, опубликованных в «Маленьком обозрении» (The Little Review), так что — — — — лучше быть начеку. Но она, вероятно, не узнает его, даже если столкнется! Его стихи, длиной примерно с жужжание цикады, могли бы составить забавную брошюру. Его пьесы еще короче, как мне сказали.

Спасибо за копии «НР» (NR). Мисс Т. проинформировала меня об этом деле, сказав «вы должны следить за этим» (sic), так что я почувствовал, что могу стоять посреди Седьмой авеню, а на меня внезапно несется огромный грузовик. Потревожив тебя так сильно в последнее время, я подумал, что помучаю Билла [Брауна] некоторое время, поэтому попросил его прислать мне копии. У меня теперь точно будет предостаточно! Я отмечаю, что единственный цитируемый абзац (с точки зрения издателя) был отсечен: последний, с намеком на Уитмена. Остальное будет достаточным предупреждением для большинства читателей не читать книгу, ибо это одна длинная диссертация на тему НЕЯСНОСТИ.

Любезная тактика редактора-корректора даже немного помогла Фрэнку, фальсифицировав его рукопись — по крайней мере, копию, которая у меня. Например, «неясным поэтом он, вероятно, надолго останется» было изменено на «всегда останется». Это не только меняет временной лимит до моего возможного допуска к пышущей груди щедрого читателя, но и меняет акцент контекста таким образом, что читатель делает вывод, что пророчество рецензента заключается в том, что я, вероятно, никогда не напишу ничего понятного! С миром, летящим в триллионы таблоидов, я, вероятно, не напишу!

Твоя рецензия на Лауру [Райдинг] была в точности согласно моим оценкам. Если я так же неясен для других, как она для меня — тогда я больше не буду даже ругать мисс Т——.

ЗОЛОТОЙ ТЕКСТ:

Дивны боги, еще дивнее люди,

Еще дивнее, дивнее все еще, петух и курица! — БЛЕЙК

278: Его матери

Паттерсон, штат Нью-Йорк. 19 марта 1927 г.

Дорогая Грейс: Мои глаза сегодня намного лучше, так что я могу немного печатать без напряжения. Мне пришлось заказать пару очков — и это, кажется, принесло больше пользы, чем лекарства. Я потерял свою старую пару на острове, но на самом деле не носил их более чем по несколько дней подряд в течение многих лет. Нервные кризисы всегда влияют на мои глаза, однако, и может быть, что этот нынешний случай конъюнктивита был вызван этим в такой же степени, как ветром и солнечными бликами на снегу. Во всяком случае, вокруг здесь больше нет снега, и воздух такой мягкий, как вы могли бы пожелать. Я очень надеюсь, что сезон окончательно наступил — и больше никакого снега! Мое настроение слишком сильно реагирует на бесконечные мрачные дни, которые у нас были так долго.

—/—/ Я так рад, что тебе понравилась часть про Колумба. Она выходит в сентябре следующего года в «Американском караване» (The American Caravan), ежегоднике американской литературы, только что начатом Полом Розенфельдом, Альфредом Креймборгом и Ван Виком Бруксом и опубликованном компанией Macauley Co. Когда я был в последний раз в Нью-Йорке, владельцы Macauley Co. устроили большую вечеринку для всех авторов в огромной, но невероятно вульгарно обставленной и дорогой квартире на Вест-Энд-авеню. Там, казалось, были все, о ком я когда-либо слышал. Подавались огромные количества вина, коктейлей и хайболов. Я только что прибыл в город после трех месяцев с боссами-коровами — и получил свою долю. Мне потребовались бы века, чтобы рассказать все забавные вещи, которые происходят на таких вечеринках. Но возвращаясь к поэме: Розенфельд был так взволнован ею, что позвонил мне по междугородней связи и убеждал меня позволить им взять ее. Я думал, что мне придется отказать им из-за некоторых осложнений с авторскими правами, возможно, конфликтующих с моими условиями с Лайврайтом (у него есть первый вариант на мои следующие две книги), но после некоторых уступок я был рад, что они взяли ее.

«Дайал» (The Dial) только что проинформировал меня сегодня, что они взяли основной раздел Части II, «Дочь Поухатана». Это индейский «Танец» — и он займет около 4 страниц «Дайала». Я буду рад получить наличность, чтобы оплатить свои долги миссис Тернер и доктору... Я, по какой-то странной причине, до сих пор ничего не слышал из Лондона относительно планируемого британского издания «Белых зданий». То, что ты говоришь о реакциях на нее на Корнелл-роуд, одновременно забавно и трогательно. И когда я прочитал о миссис Джексон, взявшей экземпляр, чтобы прочитать его Федеративным женским клубам Гарретсвилля, я покатывался со смеху! Бедные милые никогда, НИКОГДА не поймут, что, черт возьми, со всем этим делать! —/—/

Я принял достаточно порошков веронала на острове в те безумные последние дни, чтобы убедиться, что нет ничего хуже. И они даже не дали мне крепкого сна! Ощущения на следующий день были странными в высшей степени. Надеюсь, К.А. не будет продолжать их долго. Его отношение и эмоции к жизни, вероятно, заставили бы ахнуть, если бы можно было получить их срез. Долгое время он казался мне таким законченным образцом ненормальности, о каком я когда-либо слышал. Я перестал даже пытаться вообразить, как он видит или думает. Я, вероятно, продолжу не писать ему, пока он не ответит на некоторые из моих предыдущих писем — или не даст мне какой-то знак, что хочет услышать от меня. Я послал ему экземпляр недавней «Новой республики», но без какой-либо записки или комментария. Ему, вероятно, нравится создавать картину, что он ползает в полном позоре из-за публичного «позора», который его сын навлек на себя. Что ж, тридцать тысяч человек, которые читают «Новую республику», вероятно, не проявили бы к нему много сочувствия — независимо от их оценки моей конкретной ценности.

Это была счастливая мысль — прислать мне фотографию дома Кинсмана. Он особенно красив. — — — — Время от времени мне снится сон с сценами Уоррена. Холл Киркхэм, Дональд Кларк, Кэтрин Миллер, Леонард Буллус, миссис П—— с ее огромным бюстом в форме сердца — и миссис Г——, задыхающаяся со своим зобом — что со всеми ними стало? Интересно. Я однажды написал стихотворение с миссис П—— в качестве темы — но оно не вышло ничем, кроме сентиментальности, и я, кажется, выбросил его. Ты права; я должен писать прозу. Но на сегодняшний день я никогда не мог придумать вещи с сюжетами. Почему-то просто не могу. Когда я это сделаю, не будет никаких особых трудностей в выражении себя. Посмотрим, что произойдет, когда я закончу с этой длинной поэмой «Мост». Прямо сейчас я слишком занят ею, чтобы думать о других темах. —/—/

Прилагаемое письмо может вас заинтересовать. Я также прилагаю упомянутое стихотворение — «Остров Кариб!» — которое является одним из трех моих, которые Джолас перевел на французский для появления во французской антологии американских стихов, выходящей этой осенью. «Остров Кариб!» был написан в один адски жаркий день на острове — но сценой поэмы и ее вдохновением был Кайман! Он скоро выходит в «Поэзии» (Poetry) в этой стране. Это неплохая поэма. Я без ума от этих карибских вод и небес — даже если они жаркие! В поэме о Колумбе много того чувства, которое они дают — не находишь? Пожалуйста, верните письмо.

279: Аллену Тейту

Patterson March 21, 1927

Дорогой Аллен: —/—/ Бочонки Б—— полны 150 галлонами успешного и легковоспламеняющегося нектара. — Я праздновал в полной мере — вернувшись в свой будуар поздно в субботу вечером — и сбив сеньору Тернер, а также выбросив свою «Корону» из окна в сильном гневе, потому что она не хотела писать президенту Кальесу автоматически на испанском и выражать мое «невыразимое» восхищение его платформой. Билл отвез ее в больницу на долгое и, боюсь, дорогое лечение. —/—/

280: Аллену Тейту

Паттерсон, 26 марта

Дорогой Аллен! Надеюсь, мое вчерашнее письмо не доставило тебе пока особых хлопот! Написанное (и внезапно задуманное) в настроении ожидания почты, оно отразило слишком резкий всплеск энтузиазма. Вероятно, шансов написать биографию Рёблинга уже нет, но я хотел бы узнать инициалы того самого Фурмана, к которому нужно обратиться в издательстве Macauley’s, и когда-нибудь, когда будешь в библиотеке, ты мог бы заглянуть в картотеку и посмотреть, не написана ли уже чья-нибудь биография Рёблинга. Этот человек был гением, а его достижение — грандиозным для «того времени». Возможно, его работа вызывает лишь слабый общественный интерес. Тем не менее он был истинным шпенглерианским героем, а его усилия принесли семье огромные богатства. Они, возможно, заинтересовались бы — впрочем, вероятно, они захотели бы, чтобы это сделал какой-нибудь друг семьи, инженер. У моих «идей» всегда есть какой-то неожиданный подвох!

281: Аллену Тейту

[Паттерсон] Воскресенье, 27 марта

Дорогой Аллен! Что касается «Краткого обзора» [55], я думаю, ты приводишь веские доводы в пользу того, что его написал Эйкен. Возможно, было бы приятнее установить это более определенно, но я не чувствую, что помимо этого есть какое-то особое оправдание для нападок на него. У него есть полное право утверждать, что многие из этих стихов претенциозны, называть их интеллектуальными подделками и т. д. Он вполне может верить, что прав в этом отношении. Помни, что годами совершенно честные люди не видели ничего, кроме безумия, в таких вещах, как «Тигр» [Блейка]. Единственная жалость — что с этим можно поделать. Ты прекрасно определил сентиментальность Эйкена. Лично мне этот человек довольно симпатичен, но я думаю, что он полон яда. Пусть такие люди, как Хемингуэй, получают всех прозелитов, каких хотят. Когда он напишет что-то уязвимое и подпишется под этим — мы сможем дать отпор, причем публично, и это единственный стоящий способ потратить силы — «у нас так мало дыхания, чтобы его терять». Спасибо за рецензию на Дэвидсона. Я определенно ценю ее тон честности и искренности. Копия первого номера «Перехода» (transition) дошла до меня, и я в восторге от него. Обязательно пришли Джоласу несколько стихотворений, а почему бы не отправить твою статью о Марианне Мур? Знаешь, это не портит возможности перепродажи рукописи здесь. В «Переходе», конечно, есть слабые авторы, но большинство — достойные. Джойс, Гертруда Стайн, Уильямс, Уинтерс, Лора [Райдинг], Ларбо, Жид, Маклиш, Супо и т. д. Это клин, который следует использовать. Малкольму [Каули] тоже стоит прислать свои вещи — и, кажется, у них есть корректор!

Тетушка Харриет [Монро] взяла «Катти Сарк» — надо же — и я чувствую себя бодрее. Ты не посылал ей ничего в последнее время? Сейчас, кажется, самое время.

282: Аллену Тейту

Паттерсон, 30 марта

Дорогой Аллен! Спасибо за рецензию в «Таймс». Сегодня я жду рецензию в «Поэзии», и, кстати, Кэролин [Гордон] забыла вложить письмо Флетчера в «Нью Рипаблик». Мне не терпится узнать, о чем оно было.

Чертовски интересно заметить, насколько очевидно, что твое предисловие задало тон — по крайней мере, в значительной степени — для большинства комментариев Гормана обо всех шести рецензируемых поэтах. Я считаю его комментарии о У. Б. [Уильяме Блейке] совершенно неожиданно благоприятными. Трудно представить, какими бы они были без твоего предисловия... Вижу, мы пришли к тем же выводам относительно спора с Эйкеном — и оставим его в его «болезненной» пустоте! Прилагаю замечательный маленький сюрприз из «Лондон Таймс» [24 февраля 1927 г.]. В целом, это самое приятное упоминание в газете, которое у нас было. Интересно, кто написал эту заметку. Что касается места — они редко дают больше иностранным изданиям. Пожалуйста, не потеряй это, так как оно может понадобиться мне для цитат — я имею в виду для Liveright.

В целом, я думаю, это последний раз в нашей жизни, когда стоит сильно падать духом. Лед тронулся — для нас обоих, насколько я могу судить — в нескольких разных направлениях, и я начинаю замечать много обнадеживающих сигналов. По-видимому, наши идеи и идиомы вызывают некоторый отклик — пусть и медленный. И то, что мы завоевываем на интеллектуальной территории, — это твердо, это не может быть опрокинуто каждой встречной волной, как это было с Мастерсом, Боденхеймом, Линдси и т. д. Мы бы не поверили в развитие событий следующих пяти лет, если бы их можно было описать сейчас!

Я так несчастен без пишущей машинки. Надеюсь, скоро получу новую. Дай нам знать как можно раньше, если (и когда) ты собираешься приехать. У нас в кладовой осталась последняя корка хлеба, и на горизонте не видно никакого транспорта, чтобы съездить за продуктами.

283: Отцу

Patterson, NY May 7th, 1927

Дорогой отец! Твое доброе письмо от третьего числа пришло вчера, и я обдумывал твою любезность, предложив мне столь приятное пристанище на холмах Огайо, как предполагает план с таверной. Есть одна большая проблема, в моем случае постоянная, о которой ты, вероятно, не подумал; и это, в дополнение к довольно временному, но тем не менее важному соображению, заставляет меня чувствовать, что было бы неразумно брать на себя роль трактирщика в Огайо, особенно сейчас.

Я имею в виду такие разные вещи, как сенная лихорадка и «Мосты». Я уверен, что не раз упоминал, что эта конкретная долина здесь — по какой-то неведомой причине — обеспечивает мне, как доказанный факт, почти полную невосприимчивость к этому кошмарному недугу. Так сложилось, что в течение ряда лет ты не видел меня под благотворным влиянием пыльцы Огайо в июне, июле, сентябре и октябре, поэтому ты, вероятно, не так отчетливо помнишь, в какое жалкое существо я превращаюсь в течение тех двенадцати или около того недель каждый год. Кливленд достаточно суров, но что означали бы эти месяцы там, на сенокосных полях — я боюсь даже представить. И разве это не были бы самые активные месяцы в году для гостиницы? Я уверен, ты поймешь мою точку зрения и осознаешь также, что я не был бы тебе особо полезен в такие периоды. Раньше меня просили не приходить в офис — часто на несколько дней — во время моего периода сенной лихорадки в Corday & Gross. Дело в том, что я необычайно восприимчив. Высота и обилие лесов в этих краях, вероятно, и создают здесь разницу.

Другой недостаток — срочность завершения моей поэмы «Мост» к следующей осени. Потребуется вся концентрация, на которую я способен, чтобы достичь этого. И если я приеду, отстав от графика, я очень разочарую Boni & Liveright, моего издателя: он хочет, чтобы она вышла к следующей весне. Так что видишь, как обстоят дела... Было бы безумием с моей стороны добавлять осложнения, как бы прекрасно ни было жить в таком чудесном месте, как ты описываешь, и быть с тобой. Но купи ферму, я думаю, это отличная идея, и ты получишь от нее огромное удовольствие и отдых. На такого рода недвижимости редко теряют деньги, а что касается кого-то подходящего для управления ею — круг твоих знакомых, вероятно, подскажет немало способных людей.

Я искал майский чек в сегодняшнем письме. Надеюсь, ты не забудешь о нем, прежде чем окунуться в канадские дебри, так как я взял на себя некоторые обязательства по оплате бензина и других припасов в приятном предвкушении платежеспособности. Тейты определенно решили не приезжать сюда этим летом, так что это дает тебе возможность с комфортом навестить меня здесь, когда захочешь. Я хотел бы, чтобы ты подумал об этом и приехал!

284: Матери

Patterson May 27th, 1927

Дорогая Грейс! У нас четыре дня шел непрерывный ливень с такими катастрофическими последствиями для моего сада, недавно посаженного, что, думаю, придется сажать новые семена. По грядкам с фасолью и кукурузой плавают несколько ручьев и озер, и я готов поклясться, что есть даже пара гейзеров!

Я сам в изрядном смятении из-за денег. Прекрасные обещания К. А. уже показали свою пустоту. Хуже всего то, что, полагаясь на его слово (я, конечно, думал, что он не подведет в самый первый месяц!), я пошел вперед и закупил оптовую партию товаров, необходимых здесь, и с тех пор беспокоюсь, как я собираюсь за них платить. Тем временем он был настолько занят, заставляя меня писать ему бесконечные оправдания — сначала за то, что не поехал с ним туда, или за то, что не управляю какой-то его новой таверной здесь, или еще что-то — с тех пор у меня не было времени сесть за работу или что-то еще! ЧЕРТ возьми!

В следующем месяце я должен чего-то добиться в работе над «Мостом», иначе я буду совершенно разочарован. С июля прошлого года я не делал ничего, кроме незначительных фрагментов, с тех пор не было сделано никакой крупной работы. И я должен подготовить ее к сдаче издателю этой осенью. Мне нужно очистить голову от множества вещей, приятных и неприятных, и копать.

Не знаю, что сказать тебе по поводу твоей ноги, работы или чего-то еще. Ведь так много зависит от твоих алиментов. Если бы было что-то, над чем ты могла бы поработать некоторое время, например, библиотечная работа, где тебе не пришлось бы долго стоять, я бы порекомендовал это. Но ты сказала, что это тебя не интересует. Я хочу, чтобы ты приехала сюда и навестила меня позже летом, когда станет жарко и когда в саду появятся хорошие зеленые продукты. А пока, не можешь ли ты свести концы с концами? Пока ты здесь, твои расходы не превысят десяти долларов в неделю. Пожалуйста, пойми меня правильно; тебе здесь всегда рады. У меня весь дом в распоряжении, и так будет и дальше — есть спальня для тебя и т. д. А природа вокруг просто великолепна. Я никогда не видел такого изобилия полевых цветов. И здесь прохладно по ночам круглый год. Лучшее в мире для тебя — провести здесь долгие дни в сравнительном одиночестве, вдали от всей суеты городской жизни, в совершенно новой обстановке. Я думаю, что твои нервные ощущения — главная причина опухшей ноги; расстроенные нервы порождают всевозможные яды, и ты должна запланировать приезд сюда хотя бы на некоторое время летом.

Если это письмо звучит немного ворчливо, пожалуйста, не обращай внимания. Я чувствую себя в отличной форме — даже слишком хорошо — но ты не можешь винить меня за то, что у меня есть совесть и я иногда расстраиваюсь из-за медленного прогресса, который, кажется, делает моя работа! И если я не всегда отвечаю так быстро, как тебе хотелось бы, ты поймешь, я знаю, что письмо обычно означает потерю целого дня работы — мне все равно, насколько оно короткое или кому оно адресовано, оно требует совершенно другой настройки и полностью вырывает из творческого материала.

285: Ивору Уинтерсу

Patterson, New York May 29th, 1927

Дорогой Уинтерс! Тебе нужна хорошая взбучка за все твои недавние легкие разговоры о «цельном человеке», поэте и его этическом месте в обществе и т. д. Боюсь, у меня сейчас нет времени пытаться сделать то, что я мог бы назвать относительно полным оправданием моей приверженности вышеуказанным чувствам, — к тому же я обременен изрядной долей симпатии к твоей точке зрения в целом. Статья Уилсона была достаточно сырой, чтобы вызвать раздражение. Таким, как он, рожденным в достатке, окончившим модный университет и занявшим критическое кресло с видом на Вашингтон-сквер и т. д., чертовски легко сидеть сложа руки и строчить маленькие советы поэтам не быть такими «профессиональными», как он утверждает, будто все имена, которые он только что упомянул, были так же мягко вскормлены, как он — будто 4 из 5 из них не были чертовски вынуждены большую часть своей жизни добывать любой вид работы, какой только могли, правдами и неправдами и страхом божьим, чтобы выжить! Да, почему бы не шагнуть в Госдепартамент и не вступить в дипломатический корпус для разнообразия! Действительно, или в какое-то другое придворное занятие, которое привело бы тебя в широкий и активный контакт с мировыми делами! На самом деле я слишком готов признать, что есть несколько других карьер, более привлекательных, чем карьера поэта. Но обстоятельства рождения, поведение родителей, текущая экономическая структура общества и тысяча других местных факторов имеют столько же или больше влияния на выбор таких занятий, вопреки наивным волеизъявлениям поэта. Я согласен с тобой, конечно, что поэт должен в максимально возможной степени приспособиться к обществу. Но вопрос всегда будет оставаться в том, насколько совесть оправдана в компромиссах с требованиями эпохи.

Образ «цельного человека» — хорошее идеалистическое противоядие от истерии специализации, которая населяет современный мир. И я решительно поддерживаю твое желание некоторого определенного этического порядка. Мансон, однако, и ряд других моих друзей, не так давно, будучи охвачены тем же порывом и чувствуя, что с этим нужно что-то делать, бросились в порталы знаменитого Института Гурджиева и с тех пор подвергли себя всевозможным индуистским ужимкам, песням, танцам, заклинаниям, психическим сеансам и т. д., так что теперь, по-видимому, левые доли их мозга и правые доли соответственно функционируют (любимое слово М.) в идеальном унисоне. Я провел часы за пишущей машинкой, пытаясь объяснить некоторым из этих настойчивых людей, почему я не могу восторгаться их методами; все было тщетно, так как мне сказали, что у «цельного человека» другая логика, чем у меня, и далее, что нет способа обрести или понять эту логику, не подчинившись предварительно необходимому обучению. В конце концов меня оставили валяться в канаве моих древних предрасположенностей и позволили получить изрядную долю ненужной жалости за мое упрямство. Некоторые из них, найдя хорошую замену своему прежнему интересу к писательству с помощью более полных формул самовыражения, вообще перестали писать, что, вероятно, даже к лучшему. Во всяком случае, они стали герметично запечатанными душами в моих глазах, и я действительно не в состоянии судить.

Я не отождествляю твой совет каким-либо образом с их советами, ибо ты, безусловно, логичен, настолько, что я склонен сомневаться в успехе твоей программы даже для тебя самого. Также ты не предлагаешь таких парадоксальных стимулов, как чайные танцы на Эвересте! В конце концов, я лишь уклоняюсь от ответа и прошу тебя не судить меня слишком поспешно по тем сокращенным утверждениям, которые приходится использовать как суррогат необходимых глав, требуемых для более явных и окончательных объяснений. Я подозрителен, боюсь, из-за уклончивости. Но я не могу льстить себе, придумывая столь же определенные рецепты эффективности, как ты, одна из причин, полагаю, в том, что я не такой уж ярый претендент на те довольно классические характеристики, которые ты приводишь как желательные. Это не значит, что я не «завидую» человеку, который их достигает, а скорее то, что я давно оставил это поле — и сомневаюсь, что был рожден для достижения (с моим особым видением) тех более богатых синтезов сознания, которые мы оба соглашаемся классифицировать как высшие; по крайней мере, отношение Шекспира или Чосера не принадлежит мне по органическим правам, и зачем пытаться обманывать себя, что я обладаю таким типом видения, когда очевидно, что нет!

У меня есть определенный кодекс этики. Я еще не пытался свести его к какой-то точной формуле, а если бы попытался, то, вероятно, начал бы бесконечный том с ежемесячными дополнениями и отступлениями каждый год. Кажется очевидным, что определенная достойная осанка и действие являются первостепенным требованием для любого поэта, дьякона или плотника. И хотя я оставляю за собой приятное право определять эти стандарты несколько индивидуальным образом, а также кричать и жаловаться, когда обстоятельства против меня, кажется, оправдывают это, с другой стороны, я верю, что говорю честно, когда заявляю, что никогда не мог сожалеть — долго — о том, что со мной случилось, особенно о тех решениях, которые временами допускали свободную волю. (Не вини меня полностью за то, что я обрушил всю эту простоту на твою голову — твое письмо почти напрашивается на это!) И я так же полностью не разделяю знакомую хныкающую карикатуру на художника и его «божественные права», как, кажется, и ты. Я не стоик, хотя думаю, что мог бы больше склониться в этом направлении, если бы пришел к тому (как, возможно, когда-нибудь приду), чтобы больше ценить воображаемые выгоды такого курса.

Ты ставишь меня в слишком хорошую компанию, ты делаешь мне слишком много комплиментов, чтобы я мог оказать хоть малейшее сопротивление твоим суждениям о структуре моей работы. Думаю, я совершенно недостоин таких соратников, как Марло или Валери — за исключением, возможно, в некоторой степени «по роду». Если я смогу избегать жемчужных врат достаточно долго, я, возможно, сделаю лучше. Твоя фумигация легенды о Леонардо — достаточно здоровая реакция, но я не думаю, что твои причины сомневаться в его интеллекте и широте взглядов очень весомы. Я никогда близко не изучал достижения или биографию этого человека, но твой аргумент, безусловно, достаточно слабо подкреплен на единственной опоре его пола — или его отсутствии. Не обязательно обращаться к гомосексуалистам, чтобы найти примеры отсутствия чувствительности. Конечно, я сыт по горло всеми этими разговорами о б—х и ц—х в критике. Очевидно, что б—ы нужны, и что у Леонардо они были — по крайней мере, записи флорентийских тюрем, как мне сказали, говорят об этом. Ты, кажется, не осознаешь, что вся эта тема в любом случае является своего рода мифом и, следовательно, модифицируется в характеристиках образа каждой эпохой в каждой цивилизации. Том Джонс, персонаж, к которому я питаю величайшую привязанность, представлял модель в Англии XVIII века, по крайней мере, насколько это предполагают заявленные требования в твоем письме, и для англосаксонской модели он все еще довольно хорош, если не считать исчисления, дарвиновской теории и нескольких других ментальных дополнений. Кстати, я думаю, что Том Джонс (Филдинг сам, конечно) представляет гораздо более «сбалансированное» отношение к обществу и жизни в целом, чем наш друг Томас Харди. Глубина Харди реальна, но она выражена в довольно одном монотонном ключе. Я считаю его, возможно, величайшим техником английского стиха со времен Шекспира. Он великий поэт и могучий человек. Но нужно быть фанатиком, чтобы чувствовать, что он выполняет необходимый «сбалансированный рацион» для современного потребления. Ни одному из его персонажей ни на мгновение не позволено выразить ни одной радостной страсти без нотки хардиевского рока, входящего в непосредственное описание. Мог бы Харди создать что-то вроде Фальстафа? Я думаю, что Йейтс был бы так же склонен — даже больше.

Вот к чему я клоню... Я не хочу, чтобы мне приписывали слишком масштабные амбиции, ибо, как я сказал, я осознаю свои ограничения и уже частично свернул свой флаг. Структурные слабости, которые ты находишь в моей работе, вероятно, вполне реальны, ибо я не мог бы просить о более дотошном и чувствительном читателе. Моя надежда, конечно, не только улучшить свое высказывание, но и расширить охват и точку зрения, насколько это возможно. Но я не могу довериться столь методичному и предопределенному методу развития, ни в коем случае, как ты рекомендуешь. Также я не могу добровольно позволить тебе сохранить предположение, что я ищу какие-либо «короткие пути через круг» или намеренно исключаю любой опыт, который кажется мне значимым. Ты, кажется, думаешь, что опыт — это какой-то товар, который можно искать! Можно реагировать только на определенные обстоятельства; что именно представляют собой барьеры и где пересекаются границы, никогда нельзя узнать полностью. И самый верный способ сорвать возможность любой свободной реализации — это, как мне кажется, намеренно направлять ее. Я ничего не могу поделать, если ты считаешь меня бесцельным и безответственным. Но попробуй и посмотри, всегда ли ты получаешь такие логические ответы от Природы, как, кажется, думаешь! Моя «бдительная слепота» была глупой двусмысленностью для использования в любом определении — но мне кажется, что ты сам прибегаешь к такой же «слепой бдительности» с некоторыми из своих ожиданий.

Если бы ты знал, насколько я не метафизик в схоластическом смысле этого термина, ты бы вряд ли приписывал моим стихам такой сознательный метод (в отношении этого элемента), как ты это делаешь. Я полный невежда во всем этом предмете, никогда не читал Канта, Декарта или других докторов. Все это случайность, что касается моего стиля. Так случилось, что первое стихотворение, которое я когда-либо написал, было слишком плотным, чтобы его можно было понять, и теперь я обнаруживаю, что могу доверять большинству критиков, которые говорят мне, что все мои последующие усилия были столь же тщетны. Услышав, что кто-то пишет в метафизическом ключе, обычный критик немедленно закроет глаза или будет смотреть с полным самодовольством на страницу — предполагая, что черное — это больше не черное, и что поэт имеет в виду что угодно, кроме того, что он говорит. Ясно как день, что я говорю о войне и аэропланах в отрывке из «F & H» («коримбозные формации механики» и т. д.), процитированном Уилсоном в «Нью Рипаблик», однако, изолируя эти строки от контекста и внезапно объединяя их со строками из совершенно другого стихотворения, он имеет шанс (и использует его) выставить меня полным дураком. Если бы я сказал, что это самолеты Фоккера, тогда, может быть, критик должен был бы заметить жизненность метафоры и ее уместность. Все это разглагольствование кажется почему-то необходимым... Если я метафизичен, я доволен продолжать в том же духе. Поскольку я был «размещен» в этой категории рядом людей, я могу так же хорошо продолжать ссылаться на определенные (что также называют) метафизические отрывки у Донна, Блейка, Воэна и т. д., как на имеющие особую привлекательность для меня на основе общих характеристик с тем, что я люблю делать в своих собственных стихах, как бы мало научных знаний о предмете у меня ни было.

Я пишу чертовски мало, потому что заинтересован в записи определенных ощущений, очень жестко отобранных, с прицелом на то, что, согласно моему вкусу и сумме предрассудков, кажется подходящим — или достаточно интенсивным — для стихов. Если бы я писал прозой, как, вероятно, когда-нибудь сделаю, я бы, наверное, включил гораздо более толстый кусок себя — и хотя это верх самомнения с моей стороны предполагать это, я осмелюсь сказать, что ты, возможно, получил несколько ограниченное представление о моих интересах и реакциях, судя обо мне только по моим стихам. Я полагаю, что в отношении этого ограничения поэтического фокуса следует проконсультироваться с текущим положением поэзии по отношению к другим интеллектуальным и политическим характеристикам времени, включая множество психологических факторов, которые могут или не могут способствовать полнейшему расцвету конкретного средства, такого как стих. Я не извиняюсь. И я не пытаюсь проникнуть дальше определенной точки в такие лабиринты догадок и анализа. Это кажется невыгодным. Следует быть в некоторой степени удовлетворенным, если работа приближается к правдивой записи таких моментов «озарения», которые иногда возможны. Обострение реальности, доступное поэту, в такой степени невозможно через другие средства. Это одна причина превыше всех остальных — почему я никогда не буду ожидать (или, действительно, желать) полного сочувствия от любого писателя такой оригинальности, как ты. Я, возможно, забыл сказать, что восхищаюсь твоим общим отношением, включая твое недоверие к метафизическим или другим патентованным методам. Берегись, однако, чтобы не задушить себя каким-нибудь контрметодом собственного изобретения!

286: Отцу

Patterson, New York June 9th, 1927

Дорогой отец! Твое доброе письмо с чеком пришло вчера. Я, безусловно, испытываю облегчение, зная, что теперь могу выполнить свои обязательства и продолжить «Мост» со свободным разумом и воображением. Ты, безусловно, имеешь мою восторженную благодарность за твою лояльность и общее отношение, которое ты имеешь к моей работе. Я берусь предсказать, что ты не будешь разочарован окончательными результатами.

287: Миссис Т. У. Симпсон

Patterson, N.Y. July 4th, 1927

Дорогая тетушка Салли! Солнечный свет и определенное количество тепла, кажется, стимулируют меня к письму, то есть, судя по интенсивной работе, которую я проделал на острове с тобой прошлым летом, и по вернувшейся активности, которая у меня была в последнее время. У нас не было какой-то особенно жаркой погоды, но было достаточно тепло, чтобы немного вспотеть, и это, кажется, идет мне на пользу. В качестве небольшого доказательства моей деятельности я прилагаю новую часть «Моста» под названием «Река». Она идет между «Ван Винклем», который я послал тебе в последнем письме, и индейским «Танцем», с которым ты знакома.

Я пытаюсь в этой части поэмы наметить пионерский опыт наших предков — и рассказать историю задом наперед, так сказать, на «спинах» бродяг. Эти бродяги — просто «психологические пони», чтобы перенести читателя через страну и обратно к Миссисипи, которая, как ты заметишь, описана как великая Река Времени. Я также отпираю дверь в чистый индейский мир, который открывается в разделе «Танец», так что читатель постепенно переносится назад во времени в чистый дикий мир, существуя в то же время в настоящем. Это была очень сложная вещь, и я думаю, что работал усерднее и дольше над этим разделом «Моста», чем над любым другим.

Ты найдешь свое имя в нем. Я как бы хотел, чтобы ты была в этом разделе книги, и если у тебя нет возражений, ты останешься в книге. Ибо ты — мое представление о соли всех пионеров, и наши маленькие разговоры о Новом Орлеане и т. д. заставили меня думать о тебе с улыбкой Луизианы. Я продолжаю находиться в своего рода «жаре» — и, возможно, у меня будет готов еще один раздел или около того до августа. Я точно хочу закончить все к декабрю.

Ну вот, снова Четвертое июля. Я все время думаю о прошлом годе в это время. Думаю, мои уши к тому времени почти зажили, но я все еще был в унынии, и помню, как я поехал в город и после четырех или пяти «Тропикалов» вернулся домой и читал. У нас здесь в этом году почти нет никакого празднования. Брауны довольно разорены, как и я — никто из нас не может позволить себе ни петард, ни огненной воды в какой-либо степени. Элеанор Фицджеральд, однако, собирается устроить небольшой прием у себя, и, может быть, будет немного сидра.

Я получил открытку из Нью-Йорка на днях, в которой говорилось, что мой старый друг-моряк Дж. Ф. вернулся из своей долгой поездки в европейских водах, так что я просто заскочил и увидел его! Он стоял на носовой палубе, когда я увидел его с пирса, и после того, как он показал мне весь корабль (эсминец), мы очень приятно провели вечер, посмотрев кино об охоте в джунглях, полное изумительных крупных планов тигров и бегущих слонов.

Я получаю очень мало новостей из Кливленда. Но из всего, что я слышал, мама и бабушка обе довольно здоровы. Они переехали в новую квартиру, но, кажется, я упоминал об этом изменении, а также об адресе в своем последнем письме. Я перестал писать маме что-либо вообще об острове и островной собственности, потому что не получаю от нее больше ответных комментариев по этому вопросу, чем, кажется, получаешь ты. Она, похоже, не может сосредоточиться на каких-либо вопросах, связанных с этой проблемой. Я не понимаю почему, но я уверен в этом, и я надеюсь, ты поверишь мне — она испытывает только благодарность к тебе за все, что ты сделала, и, безусловно, постоянно питает самые дружеские чувства к тебе.

Я не могу перестать думать о том, как мило с твоей стороны было продать четыре экземпляра «Белых зданий». Они благополучно прибыли от издателя? Если нет, я позабочусь об этом. Я почему-то представляю тебя сегодня в парусной лодке в заливе Батабано. Я прав? Как бы я хотел быть на воде! Море — единственное место для меня, с моим носом. Я только сейчас немного отхожу от своего весеннего приступа сенной лихорадки. А следующая сессия начнется до сентября.

Жаль, что я не могу прочитать «Реку» вслух тебе, как я делал это прошлым летом! Чертовски жаль, что случился ураган — мне так нравилась моя маленькая комната для занятий там, с деревом манго, на которое можно было смотреть через заднее окно... Я совершил несколько триумфов в той маленькой комнате.

288: Отцу

Patterson, N.Y. August 12th, 1927

Дорогой отец! Жизнь здесь идет довольно ровно и монотонно. Мне удалось написать немало, но не так много из этого вошло в «Мост», как я хотел бы закончить к этому времени. «Трудно» — это не слово, чтобы описать те вещи, которые я пытаюсь «донести» в этой поэме, и я в последнее время был слишком напряжен из-за ряда вещей, чтобы уделить этому необходимую концентрацию. Грейс и ее нынешние жалкие обстоятельства — одна причина, а мои собственные приготовления к предстоящей осени и зиме — другая. Очевидно, что я должен найти работу в городе, и я уже даже закидываю удочки — ибо обычно требуется целая вечность, чтобы добиться чего-то определенного. Я не прошу заверений, но я надеюсь, что могу рассчитывать на твою помощь в размере ежемесячной суммы, пока не смогу что-то поймать на свой крючок — иначе у меня может не хватить денег на проезд, чтобы приехать, когда придет время для предварительного собеседования!

289: Отто Кану

Patterson, New York September 12th, 1927

Дорогой мистер Кан! Я принимаю как должное ваш неизменный интерес к прогрессу «Моста», в который я все еще погружен и который достиг стадии, когда его общий план ясно виден. Посвящение (недавно опубликованное в «Дайал») и Часть I (сейчас в «Американском караване») вы уже видели, но, поскольку у вас их, возможно, сейчас нет под рукой, я включаю их в рукопись всего произведения на сегодняшний день, которую посылаю вам отдельным отправлением.

Рискуя усложнить ваше восприятие Части II («Дочь Поухатана»), я, тем не менее, чувствую себя обязанным упомянуть несколько моих намеренных замыслов в этой части поэмы и дать некоторое описание моего общего метода построения. Дочь Поухатана, или Покахонтас, — это мифологический символ природы, выбранный для представления физического тела континента, или почвы. Она здесь берет на себя почти ту же роль, что и традиционная Герта древней тевтонской мифологии. Пять подразделов Части II в основном связаны с постепенным исследованием этого «тела», первым владельцем которого был индеец. Казалось совершенно неэффективным с поэтической точки зрения подходить к этому материалу с чисто хронологического угла — начиная, скажем, с высадки «Мейфлауэра», продолжая резюме Революции через завоевание Запада и т. д. Эту точку зрения можно получить в любом учебнике истории. Что я ищу, так это ассимиляцию этого опыта, более органичную панораму, показывающую непрерывное и живое свидетельство прошлого в самой жизненной субстанции настоящего.

Следовательно, я прыгаю от монолога Колумба в «Аве Мария» — прямо через четыре промежуточных столетия — в гавань Манхэттена 20-го века. И с этой точки во времени и пространстве я начинаю работать в обратном направлении через пионерский период, всегда в терминах настоящего — наконец, к самому ядру мира природы индейца. То, с чем я действительно имею дело, видите ли, — это Миф об Америке. Тысячи нитей пришлось искать, сортировать и переплетать. В некотором смысле мне самому пришлось проделать большую пионерскую работу. Это потребовало огромной энергии — что было не так трудно вызвать, как необходимое терпение ждать, просто ждать большую часть времени — пока мои инстинкты не заверили меня, что я собрал свои материалы в надлежащем порядке для окончательной сварки в их естественную форму. Ибо каждый раздел всей поэмы представлял свою уникальную проблему формы, не только в отношении материалов, воплощенных в его отдельных границах, но также в отношении других частей, в серии, главного дизайна всей поэмы. Каждая — это отдельный холст, так сказать, но ни одна не отдает своего полного значения, если смотреть отдельно от других. Можно взять Сикстинскую капеллу в качестве аналогии. Возможно, было бы лучше прочитать следующие заметки после, а не до вашего чтения рукописи. Они не необходимы для понимания поэмы, но я думаю, что они могут оказаться интересными для вас как комментарий к моему архитектурному методу.

1. «Рассвет в гавани»:

Здесь движение стиха находится в значительном контрасте с движением «Аве Мария», с его морским крещендо и кульминационным видением Колумба. Это легато, в котором образы размываются, как объекты, лишь наполовину постигнутые на грани сна и сознания, создает восхитительный переход между промежуточными столетиями.

Любовный мотив (курсивом) несет в себе символизм жизни и возрастов человека (здесь посев семени), который далее развивается в каждом из последующих разделов «Дочери Поухатана», хотя он никогда особо не подчеркивается. Во 2-м («Ван Винкль») это Детство; в 3-м это Юность; в 4-м — Мужественность; в 5-м это Старость. Этот мотив переплетен и стремится быть скорее имплицитным в образности, чем где-либо подчеркнутым.

2. «Ван Винкль»:

Протагонист покинул комнату с ее звуками гавани и идет к метро. Ритм ускорен; это переход между сном и имманентными задачами дня. Пространство наполнено музыкой шарманки и свежим солнечным светом, и создается впечатление всего континента — от Атлантики до Тихого океана — свежевосставшего и движущегося. Прогулка к метро пробуждает воспоминания о детстве, а также «детстве» континентального завоевания, а именно: конкистадоры, Присцилла, капитан Джон Смит и т. д. Эти параллели объединяются в фигуре Рипа Ван Винкля, который, наконец, отождествляется с протагонистом, как вы заметите, и который действительно садится в метро вместе с читателем. Он становится «ангелом-хранителем» путешествия в прошлое.

3. «Река»:

Метро — это просто фигуральное, психологическое «транспортное средство» для перевозки читателя на Средний Запад. Он приземляется на железнодорожных путях в компании нескольких бродяг в сумерках. Экстравагантность первых двадцати трех строк этого раздела — намеренная бурлеска на культурную путаницу настоящего — великое скопление шумов, аналогичное резкому впечатлению от быстрого экспресса, проносящегося мимо. Ритм — джаз.

С этого момента ритм оседает до устойчивой пешеходной походки, как у странников, бредущих вдоль. Мои бродяги — тоже психологические транспортные средства. Их странствия, как вы заметите, переносят читателя из интерьера в интерьер, наконец, к великой Реке. Они — остатки пионеров, по крайней мере, в этом отношении — что их странствия переносят читателя через опыт, параллельный опыту Буна и других. Я думаю, [я] уловил здесь некоторый сущностный дух Великой Долины и в процессе приблизился к первобытному миру индейца, который появляется с полным оркестром в последующем танце.

5. «Танец»:

Здесь наконец-то оказываешься на чистой мифической и дымной почве! Я не только описываю конфликт между двумя расами в этом танце — я также отождествляюсь с индейцем и его миром, прежде чем все закончится, что является единственным возможным методом действительно обладания индейцем и его миром как культурным фактором. Я думаю, что мне действительно удается влезть в шкуру этого славного и умирающего животного, в терминах выражения, в символах, которые он сам бы понял. Покахонтас (континент) — общая основа нашей встречи, она переживает вымирание индейца, который, наконец, будучи поглощенным элементами природы (как он их понимал), сохраняется только как своего рода «глаз» в небе, или как звезда, которая висит между днем и ночью — «тусклый вечный трон сумерек».

6. «Индиана»:

Я сожалею, что этот раздел еще не завершен. Это будет монолог фермера из Индианы; время — около 1860 года. Он потерпел неудачу в золотой лихорадке и вернулся, чтобы возделывать землю. Его монолог — прощание с сыном, который уезжает на жизнь в море. Это лирическое резюме периода завоевания, и его жена, мать, которая умерла на обратном пути с золотой лихорадки, упоминается таким образом, который подразумевает ее преемственность символизму природы Покахонтас. У меня этот раздел почти готов, но нет смысла включать [его] в настоящую рукопись без последних слов.

Следующий раздел, «Катти Сарк», — фантазия на период китобоев и клиперов. Он также начинается в настоящем и «прогрессирует назад». Форма поэмы может показаться беспорядочной, но она призвана представить галлюцинации, сопутствующие пьянству в баре на Саут-стрит, а также крен лодки в сильном море и т. д. Поэтому я позволяю себе некоторую свободу, которую часто использует Э. Э. Каммингс.

«Катти Сарк» построена по плану фуги. Два «голоса» — голос мира Времени и голос мира Вечности — переплетены в действии. Тема Атлантиды (тема Вечности) — это трансмутированный голос никелевой пианолы, и этот голос чередуется с голосом заброшенного моряка и описанием действия. Воздушная регата призрачных клиперов, видимая с Бруклинского моста по пути домой, довольно эффективна, я думаю. Было приятно использовать исторические имена для этих прекрасных призраков. Музыка все еще преследует их имена долго после того, как ветер покинул их паруса.

«Мыс Гаттерас», который следует далее, не закончен. Это будет своего рода ода Уитмену. Я сейчас работаю над ней как можно больше. Она представляет очень грозные проблемы, как, впрочем, и все разделы. Я действительно пишу эпос современного сознания, и неописуемо сложные факторы должны быть разрешены и смешаны... Я не хочу утомлять вас слишком расширенным анализом моей работы, поэтому оставлю другие завершенные разделы объяснять себя самими. В рукописи, где встречаются оставшиеся незавершенные разделы, я, однако, включаю краткий синопсис их соответствующих тем.

Диапазон «Моста» был назван колоссальным не одним критиком, который видел рукопись. И хотя я обнаружил, что предмет оказался обширнее, чем я сначала осознавал, я все еще высоко уверен в его окончательной артикуляции в непрерывный и красноречивый пролет. Уже есть очевидные признаки признания: следующие журналы взяли различные разделы:

“Dedication: To Brooklyn Bridge”The Dial “Ave Maria”The American Caravan “The Harbor Dawn”transition (Paris) “Van Winkle”“ “The River”The Virginia Quarterly “The Dance”The Dial “Cutty Sark”Poetry (Chicago) “Three Songs”The Calendar (London) “The Tunnel”The Criterion (London)

(Я был особенно удовлетворен приемом, оказанным мне «Критерионом», чей директор, мистер Т. С. Элиот, является представителем самых требовательных литературных стандартов нашего времени.)

Некоторое время назад я искал работу в Нью-Йорке, но пока безуспешно. Это обычная проблема механических предрассудков, с которыми я уже поседел, пытаясь справиться. Но сейчас это еще сложнее, так как единственные рекомендации, которые я могу дать за последние два года, — это моя собственная пишущая машинка и сборник стихов. Я, как вы, вероятно, помните, по крайней мере, открыто — вполне хороший рекламный копирайтер. Я задаюсь вопросом, не могли бы вы дать мне какую-нибудь рекомендацию в отдел рекламы Метрополитен-опера, где я уверен, что смогу быть полезен. Я был в Нью-Йорке два дня на прошлой неделе, пытаясь устроиться официантом на одну из американских линий. Я обнаружил, что мне нужно что-то вроде диплома из Аннаполиса, прежде чем надеяться на собеседование. Несколько лет назад я зарегистрировался в линии Мансона в отношении моей квалификации для конкретной должности, которую включает каждое судно — «корабельный писарь» или «палубный писарь»; но я всегда обнаруживал, что такие рабочие места раздавались знакомым капитана или офисным работникам, и что мои рекомендации никогда не брались из файла. Я не привередлив, что делать, однако, пока есть разумный шанс, что я сделаю это хорошо, и любая рекомендация, которую вы могли бы предложить в любом практическом направлении, будет очень приветствоваться. Мое нынешнее обеспокоенное состояние ума практически запрещает любой прогресс в «Мосте», шансы на который значительно лучше даже при сильно ограниченных временных условиях.

Я все еще уверен в определенном наследстве, ранее упомянутом в моем первом письме к вам; и если вы хотите рассмотреть возможность авансирования мне, скажем, 800 или 1000 долларов на той же основе страхового обеспечения, что и ваша предыдущая помощь, я был бы рад приехать в Нью-Йорк и обсудить это. Я знаю, что нет денежного стандарта оценки произведений искусства, но я не могу не чувствовать, что великая поэма вполне может стоить по крайней мере расходов, необходимых только на декорации и костюмы многих броских и эфемерных пьес, или на автомобиль. «Энеида» не была написана за два года — ни за четыре, и в более чем одном смысле я чувствую себя оправданным в сравнении исторического и культурного охвата «Моста» с этой великой работой. Это, по крайней мере, симфония с эпической темой, и работа значительной глубины и вдохновения. Даже с мучительной жарой моего пребывания на Кубе я мог работать быстрее, чем до или после этого, в Америке. «Иностранность» моего окружения стимулировала меня к осознанию исконно американских материалов и точек зрения во мне, ранее не подозреваемых, и за один месяц я смог сделать больше работы, чем за три предыдущих года. Если бы я мог работать в Мексике или на Майорке этой зимой, я мог бы закончить «Мост» к следующей весне. Но это спекуляция, которая зависит исключительно от вашего интереса.

Пожалуйста, простите чрезмерную длину этого письма. Я, конечно, буду надеяться услышать от вас о ваших впечатлениях от поэмы в ее нынешнем виде. Вместе с рукописью я прилагаю три критические статьи, которые могут вас несколько заинтересовать.

290: Сэмюэлю Лавмену

Паттерсон, штат Нью-Йорк, 18 сентября 1927 г.

Дорогой Сэм! Я был рад получить от тебя весточку. Я был совершенно в тупике, пытаясь объяснить основу твоего негодования, и до сих пор не совсем ясен в этом вопросе — но так как ты говоришь, что оно теперь устранено, возможно, ничего не будет достигнуто зондированием старых ран и вопросами о том, что именно это было. Конечно, если я занял у тебя немного денег и забыл вернуть их, я заслужил полную меру неодобрения. Память иногда играет с нами злые шутки, и моя не более верна мне, чем должна быть.

291: Отцу

Brooklyn, N.Y. October 11th, 1927

Дорогой отец: У меня только что состоялась встреча с Отто Каном после того, как он прочитал рукопись «Моста». Кан в полном восторге от того, что я сделал, и очень хочет, чтобы я продолжал работу без перерывов, пока она не будет закончена. Я рассказал ему о твоей готовности оказывать мне помощь в виде ежемесячного пособия в 50 долларов, и он предложил дополнительные 300 долларов, которых хватит на оплату проезда на корабле до Мартиники на зиму. Это гораздо более приятный остров, чем остров Хувентуд, к тому же там я смогу выучить французский и испанский, что позволит мне позже зарабатывать на жизнь здесь переводами.

Я достаточно наслышан о Мартинике от людей, которые недавно там были, чтобы быть уверенным: пособия, которое ты мне присылаешь, хватит на покрытие моих расходов на жизнь там. Зимний сезон избавит меня от той изнуряющей жары, которую я испытал на острове Хувентуд, и я смогу сделать гораздо больше.

Я, вероятно, отплыву 20-го числа (линия Furness-Bermuda) и прибуду примерно через 8 дней. Сейчас занят оформлением паспорта. Пожалуйста, дай о себе знать в ближайшее время.

292: —— и ——

[Brooklyn] Nov. 16, 27

Дорогие —— и ——: Время поездки приближается, но надеюсь, что жизнь не продолжит становиться от этого все более суматошной, как это было до сих пор! Я уже несколько раз чуть не потерял билет, который мне вручили несколько дней назад. Особенно во вторник вечером в тюрьме...

После бурного соревнования с Каммингсом и Энн [Каммингс], в котором (не знаю как, но уверен) я выиграл коктейльный конкурс, я обнаружил себя на станции Кларк-стрит около 3 часов ночи играющим с чьим-то потерявшимся эрдельтерьером. Полицейский, который подбежал ко мне с вопросом, что я делаю, как сообщается, получил в ответ громкое: «Какого черта тебе нужно знать?!!!», после чего меня затащили в такси и повезли на станцию (по пути я украдкой выбросил в окно все улики, такие как любовные записки, опасные адреса и т. д.), а в следующий момент дверь с грохотом захлопнулась, и я оказался за решеткой. Я довольно неплохо имитировал Шаляпина, пока не забрезжил рассвет, или, вернее, его ограниченные проявления, такие как шестичасовые гудки и предполагаемая толчея грязных ног у утренних кофеен.

Я был по-настоящему зол. Выступил со страстной речью перед переполненным залом суда и был освобожден в 10 часов утра даже без штрафа. Днем пил пиво с Каммингсом, что было почти лучше, чем накануне вечером, так как гиперболы К. еще более забавны, чем чье-либо поведение, особенно когда он берется описывать то, чего ты не помнишь. Как бы то ни было, никогда раньше я не получал столько удовольствия за 24 часа, и если бы это зависело от меня, я бы взял с собой на небо и К., и Энн, когда придет мой черед. —/—/