«Письма Горация Уолпола, графа Орфорда. Том 1»

Я повторю лишь еще один пример ее дерзкой язвительности, который вызвал восхитительный ответ знаменитой леди Мэри Уортли Монтегю. Леди Сандон получила пару бриллиантовых серег в качестве взятки за получение значительного поста в свите королевы Каролины для одного пэра; и, украшенная этими драгоценностями, нанесла визит старой герцогине, которая, как только та ушла, сказала: «Какая наглая тварь, прийти сюда со своей взяткой в ушах!» — «Мадам, — ответила присутствовавшая при этом леди Мэри Уортли, — откуда людям знать, где продают вино, если не вывешен куст?»

Герцогиня Бекингем была так же вознесена тем, что обязана своим рождением Якову II (125), как Мальборо — благосклонностью его дочери. Леди Дорчестер (126), мать первой, пыталась обуздать эту гордыню и, как можно было подумать, применила действенный метод, хотя немногие матери стали бы так поступать. «Тебе не нужно быть такой тщеславной, — сказала старая распутница, — ибо ты не дочь короля, а полковника Грэма». Грэм был модным человеком тех дней и славился сухим юмором. Его законная дочь, графиня Беркшир, была чрезвычайно похожа на герцогиню Бекингем: «Ну что ж! — сказал Грэм. — Короли всемогущи, и жаловаться нельзя; но, безусловно, один и тот же человек породил этих двух женщин». Чтобы дискредитировать остроумие обоих родителей, герцогиня никогда не переставала трудиться ради восстановления дома Стюартов и подчеркивать свою сыновнюю преданность ему. Частыми были ее поездки на континент с этой целью. Она всегда останавливалась в Париже, посещала церковь, где лежало непогребенное тело Якова, и плакала над ним. Бедный бенедиктинец из монастыря, наблюдая ее сыновнюю набожность, заметил ее светлости, что бархатный покров, покрывавший гроб, стал потертым — так он и остался.

Обнаружив, что все ее усилия тщетны, и, возможно, осознавая, что ее заговоры не остались незамеченными сэром Робертом Уолполом, который славился своей осведомленностью, она совершила искусный маневр и решила попробовать, что можно сделать через него самого. Я забыл, как она с ним познакомилась: я помню, что не раз он получал письма от самого Претендента, которые, вероятно, передавались через нее. Сэр Роберт всегда относил их Георгу II, который их визировал и возвращал. Эта попытка не удалась, и герцогиня предприняла более решительный шаг. Узнав о его крайней любви к дочери (впоследствии леди Мэри Черчилль), она послала за сэром Робертом и спросила его, помнит ли он, что не считалось слишком большой наградой лорду Кларендону за восстановление королевской семьи? Он притворился, что не понимает ее. «Разве ему не позволили, — настаивала ревностная герцогиня, — выдать свою дочь за герцога Йоркского?» Сэр Роберт улыбнулся и оставил ее.

Когда сэра Роберта вынудили уйти со двора, герцогиня сочла момент (127) благоприятным и предприняла новую поездку в Рим; но, осознавая опасность разоблачения, она передала свое имение знаменитому мистеру Палтни (впоследствии графу Бату) и оставила документ на хранение у него. Каково же было ее изумление, когда по возвращении она потребовала документ обратно! — Он затерялся — он не мог его найти — он никогда не мог его найти! Герцогиня подняла шум. Наконец его друг лорд Мэнсфилд сказал ему прямо: он никогда не сможет показаться на людях, если не удовлетворит герцогиню. Лорд Бат тогда подписал ей отказ от ее имения. Эта сделка была зафиксирована в печати сэром Чарльзом Хэнбери Уильямсом в памфлете, который имел большой успех, под названием «Поздравительное письмо», с множеством других анекдотов о той же особе, и был не менее острым, чем оды сэра Чарльза о том же герое. Герцогиня скончалась вскоре после вступления сэра Роберта в Палату лордов, и лорд Оксфорд, один из ее душеприказчиков, сказал ему там, что герцогиня вычеркнула лорда Бата из своего завещания и сделала его, сэра Роберта, одним из своих попечителей вместо него. «Тогда, — сказал сэр Роберт, смеясь, — я вижу, милорд, что я занял место лорда Бата раньше, чем он занял мое». Сэр Роберт искусно предотвратил последнее. Прежде чем покинуть короля, он убедил Его Величество настоять, в качестве предварительного условия перемен, чтобы мистер Палтни перешел в Палату пэров, так как его огромное влияние заключалось в другой палате; и я помню жест моего отца, когда он вернулся со двора и рассказал мне, что сделал: «Я повернул ключ от кабинета на нем», — сделав это движение рукой. Палтни ухватился за предложенное графство, но понял свою ошибку, когда было слишком поздно; и был так разъярен собственным недосмотром, что, когда пошел приносить присягу в Палату лордов, швырнул свой патент на пол и поклялся, что никогда его не поднимет — но он уже поцеловал руку короля за него, и отступать было поздно.

Но хотя мадам Бекингем не смогла добиться коронации по своему желанию, она тешила свой помпезный ум кукольными представлениями, подобающими ее рангу. Она устроила похороны своему мужу, столь же пышные, как у великого Мальборо: она повторила это зрелище для своего единственного сына, слабого юноши, умершего в несовершеннолетии; и для себя; и приготовила и украсила восковых кукол его и себя, чтобы выставить их в стеклянных шкафах в Вестминстерском аббатстве. Именно для процессии на похоронах сына она написала старой Саре Мальборо, чтобы одолжить триумфальную колесницу, которая перевозила тело герцога. «Она возила моего лорда Мальборо, — ответила та, — и никогда не будет использована ни для кого другого». — «Я проконсультировалась с гробовщиком, — ответила Бекингем, — и он говорит мне, что я могу получить более красивую за двадцать фунтов».

Одним из последних актов жизни Бекингем была женитьба ее внука на дочери лорда Херви. Тот интриган, уязвленный, как я сказал, своей опалой, бросал взгляды повсюду, чтобы отомстить или возвыситься. Заявления или отречения от любых принципов ничего ему не стоили: по крайней мере, освященный день, назначенный для его первой встречи с герцогиней, заставил предположить, что, чтобы получить ее богатство, выдав ее внука за свою дочь, он должен был присягнуть на верность дому Стюартов. Это было в день мученичества ее деда: она приняла его в большом салоне Бекингем-хауса, сидя в парадном кресле, в глубоком трауре, в окружении своих женщин в таких же нарядах, в память о королевском мученике.

Подходящим завершением истории этих любопытных дам будет упоминание анекдота о Поупе, связанного с ними. Нарисовав свой знаменитый портрет Атоссы, он показал его каждой из герцогинь, притворяясь, что он направлен против другой. Бекингем поверила ему: у Мальборо было больше ума, она узнала себя и дала ему тысячу фунтов, чтобы он его уничтожил, — и все же он оставил копию после себя! (128)

Епископ Бернет, из-за рассеянности, нарисовал столь же сильный портрет самой герцогини Мальборо, как Поуп под прикрытием другой дамы. Обедая с герцогиней после опалы герцога, Бернет сравнивал его с Велизарием: «Но как, — сказала она, — мог столь великий полководец быть так брошен?» — «О, мадам, — сказал епископ, — разве вы не знаете, какая дьявольская жена у него была!»

Возможно, вы знаете этот анекдот, и, возможно, несколько других, которые я рассказывал. Неважно; они пойдут под рубрикой моего слабоумия — и вполне уместно — я начал со сказок моей детской и доказываю, что пишу во втором детстве.

Г. У. 13 января 1789 г.

(121) Леди Генриетта, вышедшая замуж за лорда Годольфина, который по акту парламента унаследовал титул герцога Мальборо. Она умерла в 1738 году бездетной, и потомство ее следующей сестры, леди Сандерленд, унаследовало герцогство Мальборо. — Ред.

(122) «По причинам, — говорит доктор Джонсон, — либо не известным, либо не упомянутым, Конгрив завещал герцогине около десяти тысяч фунтов; накопление внимательной бережливости, которое, хотя для нее было излишним и бесполезным, могло бы оказать огромную помощь древнему роду, из которого он происходил, в то время, из-за неосторожности его родственника, доведенному до трудностей и бедствия». — Ред.

(123) Леди Сандерленд была великим политиком; и, имея, как и ее мать, прекраснейшую копну волос, имела обыкновение, расчесывая их во время туалета, принимать мужчин, на чьи голоса или интересы она хотела повлиять.

(124) У нее был старший сын, который умер молодым, будучи еще графом Сандерленд. Он обладал способностями и всем честолюбием своих родителей и своей семьи (чего не было у его младшего брата); но Георг II питал такую неприязнь к его отцу, что не хотел его нанимать. Молодой граф в конце концов попросил у сэра Роберта Уолпола чин прапорщика в гвардии. Министр, удивленный столь скромной просьбой человека такого значения, выразил свое удивление. «Я прошу об этом, — сказал молодой лорд, — чтобы убедиться, решено ли, что у меня никогда ничего не будет». Вскоре после этого он умер в Париже.

(125) Кэтрин Седли, пожалованной ее королевским любовником титулом графини Дорчестер пожизненно. — Ред.

(126) Леди Дорчестер хорошо известна своим остроумием и тем, что говорила, что удивляется, почему Яков выбирал своих любовниц: «Ни одна из нас не красива, — говорила она, — а если у нас есть ум, то у него недостаточно, чтобы его обнаружить». Но я не знаю, известно ли так же широко, что ее стиль был грубым и бесстыдным. Встретив герцогиню Портсмут и леди Оркни, фаворитку короля Вильгельма, в приемной Георга Первого, она сказала: «Боже! Кто бы мог подумать, что мы, три шлюхи, встретимся здесь?» Выйдя после отречения короля замуж за сэра Дэвида Коллиера, от которого у нее было два сына, она сказала им: «Если кто-нибудь назовет вас сыновьями шлюхи, вы должны это стерпеть, ибо вы таковы: но если они назовут вас бастардами, деритесь до смерти, ибо вы сыновья честного человека». Сьюзен, леди Белласис, другая любовница короля Якова, тоже была остроумна и некрасива. У миссис Годфри не было ни того, ни другого. Граммон записал, почему ее выбрали.

(127) Я не совсем уверен, что, записывая по памяти спустя пятьдесят лет, я помещаю это путешествие точно в правильный период, и не произошло ли оно до падения сэра Роберта. Ничего существенного от точного периода не зависит.

(128) История рассказывается доктором Уортоном так: «Эти строки были показаны ее светлости, как если бы они предназначались для портрета герцогини Бекингем; но она вскоре остановила человека, который читал их ей, как сообщила мне герцогиня Портленд, и громко воскликнула: «Я не могу быть так обманута; я ясно вижу, для кого они предназначены»; и вдоволь обругала Поупа по этому поводу: хотя впоследствии она примирилась с ним, ухаживала за ним и дала ему тысячу фунтов, чтобы он уничтожил этот портрет, что он принял, как говорят, по убеждению миссис М. Блаунт; и после смерти герцогини он был напечатан на фолиантном листе в 1746 году, а затем включен в его «Моральные эссе». Это величайшее пятно на моральном облике нашего поэта». — Ред.

Следующие выдержки из писем Сары, герцогини Мальборо, были скопированы мной с оригиналов писем, адресованных графу Стэру, оставленных им своему близкому родственнику сэру Дэвиду Далримплу и одолженных мне братом сэра Дэвида, мистером Александром Далримплом, долгое время служившим географом на службе Ост-Индской компании. Они составляли часть большого тома рукописных писем, в основном от того же лица.

Ядовитость герцогини Мальборо, ее предрассудки, ее стиль письма уже хорошо известны, и каждая строка этих выдержек лишь послужит подтверждением того же мнения обо всех трех. Но, вероятно, покажется любопытным иметь возможность сравнить заметки противоположных политических партий и их различные отчеты об одних и тех же пустяковых фактах, преувеличенных предрассудками обеих сторон до дел государственной важности.

January, 1840

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ПИСЕМ САРЫ, ГЕРЦОГИНИ МАЛЬБОРО, ГРАФУ СТЭРУ, ИЛЛЮСТРИРУЮЩИЕ «ВОСПОМИНАНИЯ». (ПУБЛИКУЮТСЯ ВПЕРВЫЕ.)

(См. «Воспоминания», стр. 97.)

Лондон, 24 февраля 1738 г. ...Что касается Норфолк-хауса (129), я слышала, что там бывает много гостей и что принцесса Уэльская, несмотря на свою молодость, ведет себя так, что нравится всем; и я думаю, что ее манера вести беседу гораздо более подобающая и приличная для приемной, чем была у мудрой королевы Каролины, которая никогда не проводила и получаса, не сказав чего-то шокирующего кому-либо, даже когда намеревалась сделать приятное, и, как правило, вела весьма неуместные для публичного зала разговоры.

[См. стр. 98. «Воспоминания», глава VII]

Лондон, 24 декабря 1737 г. Милорд, вчера я получила любезное письмо от 17 декабря. С момента моего последнего письма мне нечего сообщить вам существенного. Его Величество сначала принял прислугу королевы, что было весьма скорбным зрелищем, ибо все они горько плакали; и Его Величество был так потрясен, что начал говорить, но вышел из комнаты, чтобы прийти в себя. А вчера он принял иностранных министров и своих лошадей, о которых, как я помню, декан Свифт очень хорошо отзывался; и очень сожалел, что оставил их ради общения со своими соотечественниками в Англии; и я думаю, он был во многом прав.

[См. стр. 98. «Воспоминания», глава VII]

Мальборо-хаус, 15 ноября 1737 г. Прошло не так много дней с тех пор, как я писала вашей светлости по почте, но нельзя быть уверенной, что эти письма дошли. Однако мне хочется дать вам отчет о том, что, возможно, вы не получите так подробно из других рук. В этот день, неделю назад, королева сильно заболела; были посланы за врачами, и, судя по отчету, они лечили ее так, словно у нее была подагра в желудке: но после тщательного обследования хирург попросил ее положить руку туда, где она чувствовала боль, на которую жаловалась, что она и сделала; и хирург, следуя ее рукой за своей, обнаружил, что это была очень большая грыжа, которая долго скрывалась. После этого они немедленно прооперировали ее, и некоторая небольшая часть кишки была обесцвечена. Немногие из знающих людей имели надежду в течение многих дней; ибо они все еще опасались гангрены, и она не может спастись, если врачи не смогут сделать так, чтобы что-то прошло через нее, чего они не смогли сделать за столько дней. Король и королевская семья прощались с ней не раз; и Его Величество дал ей разрешение составить завещание, что она и сделала; но я полагаю, что оно будет составлено таким образом, что немногие, если вообще кто-то, узнают, какова сумма ее денег. Сэр Роберт Уолпол был в Норфолке и приехал в Лондон только вчера вечером. Не могу не думать, что он должен быть крайне обеспокоен этим несчастьем; ибо у меня есть мнение, что многие из его сторонников сильно ослабнут, если не совсем покинут его, когда увидят, что он потерял свою надежную опору. Но здесь так много глупости, подлой коррупции и т. д.

Лондон, 1 декабря 1737 г. ...Что касается того, что произошло во время болезни королевы и после ее смерти, нельзя полагаться на многое из того, что слышишь; и это вещи, не имеющие большого значения, правдивы они или ложны. Но одно было странно: по глупости или по какой другой причине, не могу сказать, но герцог Ньюкасл не сообщил сэру Роберту Уолполу новости о ее болезни, ни о ее опасности, так скоро, как мог бы; и после того, как он приехал в город, что было всего за несколько дней до ее смерти, и когда она могла жить не больше, чем сейчас может выйти из своего гроба, врачам и всем, кто ее обслуживал, было приказано говорить, что ей лучше и что есть некоторые надежды. В чем был смысл этого, я не могу понять. И причина ее смерти до сих пор притворно считается секретом: однако известно, что у нее была грыжа, и она была у нее много лет; что у нее были нарывы, которые прорвались, и что некоторые кишки были поражены гангреной. Это еще одна тайна, которую я не постигаю; ибо что значит, от чего умирают, кроме боли, которую это причиняет больше, чем обычная кончина? и т. д.

[См. стр. 100. «Воспоминания», глава VII]

Я придерживаюсь мнения, основанного на печальном опыте, что из-за лести и недостатка понимания большинство монархов похожи друг на друга; и поэтому нет смысла спорить против их страстей, а нужно защищаться, во что бы то ни стало, от них.

[См. стр. 100. «Воспоминания», глава VII]

Уимблдон, 17 августа 1737 г. При дворе произошла весьма необычная ссора, о которой, я полагаю, никто не даст вам столь точного отчета, как я. 31-го числа прошлого месяца у принцессы начались роды. Король и королева знали, что она должна рожать в Сент-Джеймсском дворце, где все было подготовлено. Это был ее первый ребенок, и до Лондона было так близко, что она сочла меньшим риском немедленно уехать из Хэмптон-Корта в Лондон, где у нее была вся возможная помощь и все подготовлено, чем оставаться в Хэмптон-Корте, где у нее ничего не было и она могла быть вынуждена воспользоваться услугами деревенской повитухи. Нельзя было терять ни минуты на обсуждение этого вопроса, ни на церемонии; принцесса настойчиво умоляла принца отвезти ее в Сент-Джеймс, в такой спешке, что джентльмены ехали позади кареты, как лакеи. Они благополучно добрались до Сент-Джеймса, и через час она родила. Ее Величество последовала за ними, как только могла, но не успела до того, как все закончилось. Однако она выразила принцу большое негодование за то, что он увез ее, хотя она и ребенок были в полном порядке. Я бы подумала, что для бабушки было бы естественнее сказать, что она сильно испугалась, но рада, что все так хорошо закончилось. Принц сказал ей и королю все мыслимые почтительные и сыновние слова, прося Ее Величество поддержать причины, по которым он уехал так, как сделал, не уведомив об этом Его Величество: и, я полагаю, все люди признают, что это было естественно — для человека не обсуждать дело такого рода и не терять ни минуты на церемонии, которые были совершенно бесполезны, учитывая, что король уже давно не разговаривал с ним и не обращал на него ни малейшего внимания. Принц сказал Ее Величеству, что намерен в то утро пойти засвидетельствовать свое почтение королю, но она посоветовала ему этого не делать. Это было в понедельник утром, и она сказала, что среды будет достаточно; и, действительно, в этом, я думаю, Ее Величество была права. Принц подчинился ее совету и лишь написал Его Величеству самое покорное и почтительное письмо, объяснив причины своего поступка. И этот разговор закончился тем, что он выразил надежду, что Его Величество окажет ему честь стать крестным отцом его дочери, и что он будет доволен назвать крестных матерей; и что он оставляет все распоряжения о крестинах на усмотрение Его Величества. Королева ответила, что просьба к королю стать крестным отцом будет сочтена слишком большой вольностью, и посоветовала ему этого не делать. Когда принц провожал королеву до ее кареты, чего она не хотела, собралась большая толпа людей; и, несмотря на все, что было раньше, она выразила столько доброты, что обняла и поцеловала его с большой страстью. Король после этого прислал сообщение в письменном виде через лорда Эссекса следующего содержания: что Его Величество рассматривает поступок принца, увезшего принцессу в Лондон таким образом, как преднамеренное оскорбление, нанесенное ему самому и королеве, возмущен этим в высшей степени и запрещает ему появляться при дворе. Должна признаться, я оправдала сэра Роберта в своих мыслях от этого совета, думая, что его не было в городе: но оказалось иначе, ибо он был в городе; и сообщение составлено таким образом, что никто не сомневается, что это сделано сэром Робертом. Все подхалимы и агенты двора распространяли миллионы лжи по этому поводу; и все разговоры там сводились к тому, что это такое преступление, что даже те, кто поехал с принцем, должны быть изгнаны. Чем это закончится, никто пока не знает; по крайней мере, я уверена, что не знаю; но я знаю, что сегодня в Хэмптон-Корте состоялся совет. Я еще не слышала о назначении крестин, но по этому поводу я нисколько не беспокоюсь: ибо, если ее никогда не крестят, я думаю, она в лучшем состоянии, чем многие набожные люди, которых я знаю. Некоторые говорят, будто они намерены забрать ребенка у принцессы, чтобы он был под присмотром Ее Величества, которая выражает огромную доброту к принцессе; а весь гнев направлен на принца. Среди простых подданных, я думаю, закон таков, что никто, имеющий интерес в имении, не должен иметь ничего общего с лицом, которое является его наследником. Какой вред этот сосущий ребенок может причинить короне, я не вижу; но, конечно, Ее Величество будет очень заботиться о нем. Больше всего я опасаюсь, что корона будет потеряна задолго до того, как эта маленькая принцесса сможет ею насладиться; и если то, что я слышала сегодня, правда, я думаю, план Франции начинает раскрываться; ибо мне сказали, что должен приехать посол из Франции, чьи товары были выгружены в Англии, и что они были отправлены обратно. Но я не ручаюсь за правдивость этого, как ручаюсь за все остальное в этом письме.

[См. стр. 100. «Воспоминания», глава VII]

20 июня 1738 г. Милорд, я пишу вам с этой почтой, чтобы дать отчет о том, что, я полагаю, никто другой не даст так подробно, что мадам Вальмонд (130) была представлена в приемной Его Величеству в четверг. Поскольку она прибыла за несколько дней до этого, не может быть сомнений, что это была не первая встреча, хотя манера ее приема имела вид таковой; ибо Его Величество подошел к ней и поцеловал ее с обеих сторон, что является честью, которой, я полагаю, ни одна леди никогда не удостаивалась от короля публично. А когда Его Величество ушел, лорд Харрингтон представил великих людей министерства и иностранных министров в приемной; первые из которых исполнили свою роль с величайшим уважением и покорностью. Это также совершенно ново; ибо, хотя у всех королей были любовницы, их посещали на их собственных квартирах, а не таким публичным образом. Я заключаю, что они исполнили эту церемонию тоже; но они не могли упустить первую возможность засвидетельствовать свое почтение, хотя бы и столь неуместно.

Этими великими людьми были герцог Ньюкасл, сэр Роберт Уолпол, мой лорд Уилмингтон, мой лорд Харрингтон и мистер Пелхэм. Мой лорд Херви не имел чести быть на положении министра...

Мне больше нечего сказать, кроме того, что эта мадам Вальмонд в настоящее время находится в очень жалком грязном жилье на Сент-Джеймс-стрит. Ее муж приехал с ней, но он уезжает; и тот дом, который был мистера Сеймура, в Гайд-парке, который выходит в королевский сад, обустраивается для нее; и покои герцогини Кендал готовятся для нее в Сент-Джеймсе. В настоящее время ничего больше не известно относительно обеспечения, кроме того, что даны указания для одного на основании ирландского штата. Возможно, это не превысит обеспечение герцогини Кендал, которое составляло три тысячи фунтов в год. Но первому министру легко увеличить это, как ей угодно.

[См. стр. 101.]

Лондон, 3 декабря 1737 г. Я видела вчера одного, кто обедал с моим лордом Фанни (131), который, как только пообедал, был вызван к Его Величеству, и есть все признаки величайшего расположения к его светлости. Я упоминала его в своем последнем письме, и теперь я дам вам отчет о некоторых вещах, касающихся его характера, которые, я полагаю, вы не знаете. То, что я собираюсь сказать, я уверена, так же верно, как если бы я сама была участником этого. И я начну рассказ с того, что мистер Лепелль, отец жены моего лорда Фанни, сделал ее корнетом в своем полку, как только она родилась, что не более неправильно по отношению к замыслу армии, чем если бы она была сыном: и ей платили много лет после того, как она стала фрейлиной. Она была крайне дерзкой и нахальной; и мой лорд Сандерленд выхлопотал ей пенсию от покойного короля, так как было слишком смешно продолжать держать ее офицером в армии. И в придачу она должна была быть шпионкой; но что она могла рассказать, чтобы заслужить пенсию, я не могу постичь. Однако король Георг Первый имел обыкновение очень много разговаривать с ней; и это побудило моего лорда Фанни и ее предпринять весьма необычный проект: и она ходила в приемную каждую ночь и публично нападала на Его Величество самым яростным образом, до такой степени, что это было развлечением всего города; что встревожило герцогиню Кендал и министерство, которое управляло ею, до такой степени, из страха, что король может попасть в руки оппозиционеров, что они решили откупиться от моей леди Х.; и они дали ей 4000 фунтов, чтобы она прекратила, что она и сделала, и мой лорд Фанни купил на них хороший дом и очень хорошо его обставил.

[См. стр. 106. «Воспоминания», глава IX]

Лондон, 19 марта 1738 г. Милорд, я получила любезное письмо от 11-го по почте, но не то, о котором вы упоминаете, из других рук. И поскольку вам могут нравиться такие отчеты, какие я могу вам дать, я буду продолжать это делать. Я думаю, теперь совершенно ясно, что сэр Роберт не считает нужным делать какие-либо предложения там, где когда-то подозревали, что он сделает. И его свадьба праздновалась так, как если бы он был королем Франции, а покои обставлены самым богатым образом: толпы людей первого качества были представлены невесте, которая является дочерью клерка, певшего псалмы в церкви, где был доктор Сашеверелл. После борьбы среди придворных дам, кто удостоится чести представить ее, которую получила герцогиня Ньюкасл, было сочтено более приличным, чтобы ее представил кто-то из ее собственной семьи; иначе выглядело бы так, будто у нее нет родни: и поэтому эта церемония была исполнена женой Горация Уолпола, которая была дочерью моего портного, Ламбара. Я недавно читала в печати, что один старый джентльмен, очень богатый, женился на девице с двумя детьми без отца, но печатник тогда не знал имени джентльмена.

27 марта 1738 г. Кажется, я не говорила вам, что герцог Дорсет посетил мою леди Уолпол, чтобы поздравить ее с бракосочетанием, с той же церемонией, как если бы она была из королевской семьи, со своим белым жезлом, который не использовался много лет, кроме как когда они сопровождают Корону. Но такой мерзавец, как он, мне едва ли известен; и его жена, чья страсть — только деньги, помогает ему в его гнусном деле с леди Бетти Джермин, которая имеет много чем распоряжаться; которая, несмотря на огромную гордость семьи Беркли, вышла замуж за сына трактирщика. Но, правда, для этого была причина; ибо она была уродлива, без приданого, и в юности у нее был неудачный случай с одним из слуг ее отца; и этим браком она получила деньги, чтобы развлекаться всеми возможными способами. Я рассказываю вам эти вещи, которые не происходили в ваше время знания, что является печальной картиной того, к чему пришел мир; ибо эта странная женщина имела огромное влияние на многих.

24 февраля 1738 г. Следующий понедельник назначен для представления миссис Скеррит при дворе: и было много ходатайств от придворных дам, кто должен это сделать, в чем преуспела герцогиня Ньюкасл, и все покои приготовлены для леди сэра Роберта, в его доме в Кокпите (132). Я никогда в жизни не видела ее, кроме как на аукционах; но помню, что она мне очень понравилась по поведению, и я верю, что у нее много ума: и я не из числа тех, кто так сильно удивляется этому браку; ибо король Франции женился на мадам де Ментенон, и многие мужчины делали то же самое. Но что касается публики, я верю, что никогда не было человека, который был бы таким злодеем, как сэр Роберт.

Среда, 16 февраля 1741 г. ...Некоторые изменения сделаны в должностях; но очень немногие привлечены, кроме тех, кем легко управлять и которых можно заставить действовать так, чтобы сохранить свои места. Я часто спрашивала о вашей светлости, кого я еще не слышала названным в этой перестановке. И мне сказали, что лорды Честерфилд и Гауэр не должны иметь ничего в правительстве, что я считаю очень плохим признаком того, что задумано; потому что это может быть не по какой другой причине, кроме как потому, что вы все такие люди, которые неспособны быть склоненными никакими искусствами к тому, чтобы совершить что-либо вопреки чести и истинным интересам нашей страны.

(129) Где тогда проживали принц и принцесса Уэльские.

(130) Вельмоден.

(131) Джон, лорд Херви, так названный Поупом.

(132) Где тогда проживали принц и принцесса Уэльские.

Переписка Горация Уолпола, графа Орфорда

121 Письмо 1 Ричарду Уэсту, эсквайру (133) Королевский колледж, 9 ноября 1735 г.

Дорогой Уэст, вы ожидаете от меня длинного письма и сказали в стихах все, что я намеревался сказать в гораздо более слабой прозе. Я намеревался заполнить три или четыре страницы восклицаниями против университетской жизни; но вы показали мне, как сильно они могут быть выражены в трех или четырех строках. Я не могу строить без соломы; и у меня нет изобретательности паука, чтобы прясть тонкие нити из грязи: глава колледжа выглядел бы жалко в качестве героя поэмы, а кембриджские софисты слишком низки, чтобы вводить их в письмо, которое не претендует на каламбуры:

Haud equidem invideo vati, quem pulpita pascunt.

Но почему бы нам не поддерживать классическую переписку? Я никогда не смогу забыть многие приятные часы, которые мы провели за чтением Горация и Вергилия; и я думаю, что это темы, которые никогда не устареют. Давайте расширим Римскую империю и облагородим два варварских города, захваченных деревенщиной и математикой. Существа так привыкли к кругу, что плетутся по одному и тому же вечному кругу, с их общим видом, ограниченным punctum, cujus nulla est pars: «Их время — момент, а их пространство — точка».

Orabunt causas melius, coelique meatus Describent radio, et surgentia sidera dicent Tu coluisse novem Musas, Romane, memento; Hae tibi erunt artes...

У нас здесь нет ни малейшего движения поэзии; ибо я не могу назвать стихи на 5 ноября и 30 января этим именем, не более чем четыре строки о главе в Новом Завете — эпиграммой. Тидей (134) взошел и зашел в Итоне: здесь он известен только как ученый Королевского колледжа. Оросмад и Альманзор — точно такие же; то есть я почти единственный человек, с которым они знакомы, и, следовательно, единственный человек, знакомый с их достоинствами. Платон совершенствуется с каждым днем; так же как и моя дружба с ним. Эти трое занимают все мое время, хотя я полагаю, вы догадаетесь, что здесь нет четверного союза (135); это было счастье, которым я наслаждался только тогда, когда вы были в Итоне. Краткий отчет об итонцах в Оксфорде очень бы обязал, мой дорогой Уэст, вашего верного друга, Г. УОЛПОЛА.

(133) Ричард Уэст был единственным сыном достопочтенного Ричарда Уэста, лорда-канцлера Ирландии, и Элизабет, дочери знаменитого доктора Бернета, епископа Солсберийского. Когда началась эта переписка, мистеру Уэсту было девятнадцать лет, а мистеру Уолполу — на год меньше. [Уэст скончался 1 января 1742 года в безвременном возрасте двадцати шести лет. Он обладал огромным поэтическим дарованием. Его переписка с Греем и несколько его стихотворений включены в собрание писем, опубликованное мистером Мейсоном. Отец Уэста опубликовал искусный трактат о государственной измене и биллях об опале, а также сочинение о порядке возведения в пэры. Он также написал несколько эссе для «Свободомыслящего» и считался автором трагедии «Гекуба», которая была поставлена в театре Друри-Лейн в 1726 году.]

(134) Тидей, Оросмад, Альманзор и Платон — такими именами они называли некоторых своих товарищей по Итону.

(135) Так в мальчишеские годы они называли близость, возникшую в Итоне между Уолполом, Греем, Уэстом и Эштоном.

1736

122 Письмо 2 Джорджу Монтегю, эсквайру (136) Королевский колледж, 2 мая 1736 г.

Дорогой сэр, Если бы я не собирался жениться сам, я бы отчаялся когда-либо описать свадьбу так хорошо, как это сделали вы: если бы я знал о вашем таланте раньше, я бы попросил у вас эпиталаму. Полагаю, принцесса (137) получит от поэтов-оказионалистов больше комплиментов своей красоте, чем даже художник мог бы ей предложить. Они состряпают новую Пандору и на дно ящика положат Надежду на то, что все ими сказанное — правда. Многие, из чрезмерной вежливости, услышав, что неприлично говорить по-латыни в присутствии дам, предлагают приветствовать ее по-английски; ей от этого будет только лучше. Сомневаюсь, что большинство из них, вместо того чтобы бояться, что их сочинения не будут поняты, должны бояться, что их поймут: они пишут невесть что, чтобы это читали невесть кто. Вы обратились ко мне с очень неразумной просьбой, на которую я отвечу другой, столь же необычной: вы хотите, чтобы я сжег ваши письма; я хочу, чтобы вы сохранили мои. Я знаю только один способ сделать то, что я вам посылаю, полезным — это прислать вам чистый лист: вы ведь не пожалеете трех пенсов за полпенсовый лист, когда отдаете столько же за то, что и гроша ломаного не стоит. Вы навлекли на себя этот последний абзац своим вступлением, как вы его называете, и заключением. Надеюсь, в будущем наша переписка пойдет немного глаже, с «дорогим Джорджем» и «дорогим Гарри», а не так официально, будто мы играем в шахматы в Испании и Португалии, и дон Горацио должен иметь честь уточнить в послании дону Георгио, собирается ли он сделать ход. В одном я хотел бы, чтобы наша переписка была похожа на партию в шахматы: она должна длиться всю нашу жизнь, но я слышу, как вы кричите «шах»; прощайте! Дорогой Джордж, ваш навсегда.

(136) Джордж Монтегю был сыном бригадного генерала Эдварда Монтегю и племянником графа Галифакса. Он был членом парламента от Нортгемптона, жезлоносцем Черного жезла в Ирландии во время наместничества графа Галифакса, смотрителем леса Салси и личным секретарем лорда Норта, когда тот был канцлером казначейства. [И о нем «теперь вспоминают лишь то», — пишет «Квортерли Ревью» (т. XIX, стр. 131), — «что он был джентльменом старой закалки (vieille cour) и что его обычно сопровождал брат Джон (тот самый «Маленький Джон» из переписки Уолпола), который в шестьдесят лет был мичманом и находил свое главное занятие в том, чтобы носить за братом табакерку».]

(137) Августа, принцесса Саксен-Готская, вышедшая в апреле 1736 года замуж за Фредерика Льюиса, принца Уэльского.

123 Письмо 3 Джорджу Монтегю, эсквайру Королевский колледж, 6 мая 1736 г.

Дорогой Джордж, Я полностью разделяю ваше удовольствие от разговоров о старых историях, но должен сказать, что каждый день встречаю новые обстоятельства, вспоминать о которых мне будет еще приятнее. Думаю, в нашем возрасте величайшая радость — думать, перебирая минувшие счастья, что мы все еще способны наслаждаться не меньшими. Рассказы о величайших деяниях других людей утомительны по сравнению с теми серьезными пустяками, которые каждый может припомнить о себе, пока изучал эти истории. Юношеские эпизоды жизни — это осколки алмаза Питта, вставленные в маленькие колечки с девизами; сам камень ценнее, но опилки нежнее и приятнее. Александр, стоя во главе мира, никогда не испытывал того истинного удовольствия, которое мальчики его возраста получали во главе школы. Маленькие интриги, маленькие планы и стратегии занимают их мысли; и в то же время, когда они закладывают фундамент для своей зрелой жизни, та кукольная республика, в которой они живут, дает материал для бесед в старости; и нельзя с большей правдой сказать, что старики становятся детьми во второй раз, чем из-за того, что они заново проживают свое детство в воображении. Размышлять о поре, когда они впервые почувствовали щекотку любви, о расцвете страстей и первом дорогом объекте своих желаний! Как неопытно они верили всем сказкам о романтической любви! Дорогой Джордж, разве игровые поля в Итоне не были пищей для всякого рода полетов фантазии? Ни одно платье старой девы, даже если его мучили, перешивая по всем модам от короля Якова до короля Георга, не претерпело столько трансформаций, сколько эти бедные равнины в моем представлении. Поначалу я довольствовался тем, что пас воображаемое стадо и вздыхал, выкрикивая пасторальное имя эху каскада под мостом. Как был бы я счастлив иметь королевство только ради удовольствия быть изгнанным из него и жить в скромной долине под чужим именем! По мере того как я все глубже погружался в Вергилия и «Клелию», я обнаружил, что перенесся из Аркадии в сад Италии; и видел Виндзорский замок не иначе как Capitoli immobile saxum. Хотел бы я, чтобы комитет Палаты общин когда-нибудь показался сенатом, а законопроект — хотя бы наполовину таким же приятным, как любовная записка. Вы видите, как глубоко вы завели меня в старые истории; я пишу о них с удовольствием, но с вами буду говорить о них еще охотнее. Не могу сказать, что жалею о том, что никогда не был совсем уж школяром: экспедиция против лодочников или матч по крикету могут быть очень милыми вещами для воспоминаний, но, слава богу, я могу вспомнить вещи почти столь же милые. Начало моей римской истории прошло в убежище или в беседах в священной роще Эгерии, а не в тумаках и побоях пастухов царя Амулия. Иногда меня беспокоило одно или два грубых существа от сохи; один из них, как можно было подумать, работал головой так же, как и руками, настолько они были огрубевшими. Одно из самых приятных обстоятельств, которые я могу вспомнить, — это Триумвират, состоящий из вас, Чарльза (138) и вашего искреннего друга.

(138) Полковник Чарльз Монтегю, впоследствии генерал-лейтенант и кавалер ордена Бани, брат Джорджа Монтегю. Он женился на Элизабет Вильерс, виконтессе Грандисон, дочери графа Грандисона.

124 Письмо 4 Джорджу Монтегю, эсквайру Королевский колледж, 20 мая 1736 г.

Дорогой Джордж: Вы извините меня за то, что я не писал вам, когда услышите, что я совершил поездку в Оксфорд. Поскольку вы его видели, я скажу лишь, что считаю его одним из самых приятных мест, на которые я когда-либо смотрел. По пути туда мы остановились у герцога Кентского (139) в Ресте (140). На главной лестнице висит портрет герцогини (141); я сказал, что он очень похож; о, дорогой сэр! — сказала экономка, — он слишком красив для моей леди-герцогини; подбородок ее светлости гораздо длиннее.

В саду стоят памятники в память о лорде Гарольде (142), леди Гленорчи (143), покойной герцогине (144) и нынешнем герцоге. У лорда Кларендона (145) в Корнбери (146) находится огромное количество картин Ван Дейка, но у меня не было времени записать их наряды. Кстати, вы не дали мне отчета о последнем маскараде. На обратном пути мы видели Истон-Нестон (147), поместье лорда Помфрета, где в старой оранжерее стоит удивительно прекрасная статуя Туллия, произносящего речь перед многочисленным собранием дряхлых императоров, весталок с новыми носами, колоссов, Венер, безголовых туловищ и безтуловищных голов, обломков гробниц и иероглифов (148). В тот же день я видел Олторп (149), где находится множество картин — некоторые очень хорошие; галерея с виндзорскими красавицами и леди Бриджуотер (150), которая ничуть не менее красива, чем любая из них; пышная голова, полагаю, Клеопатры, которую там называют герцогиней Мазарини. Парк очарователен. Я забыл сказать вам, что был в Бленхейме, где не видел ничего, кроме сердитой экономки и дерзкого привратника, если не считать нескольких картин, каменоломни, которая издалека выглядела как большой дом, и вокруг этой каменоломни — множества надписей в честь герцога Мальборо, и, кажется, ее светлости тоже.

Прощайте, дорогой Джордж, ваш навсегда.

Стихи не опубликованы.

(139) Генри де Грей, герцог, маркиз и граф Кентский, сын Энтони, графа Кентского, и Мэри, дочери лорда Лукаса. [Герцог, получивший этот титул в 1710 году, потеряв всех своих сыновей при жизни, получил новый патент в 1740 году, сделавший его маркизом Греем с переходом титула к его внучке Джемайме Кэмпбелл, дочери его старшей дочери, леди Амабель Грей, и ее мужа Джона, третьего графа Бредалбейна. После смерти герцога в июне 1740 года маркизат Грей и баронство Лукас, вместе с домом Рест и всеми огромными поместьями герцога, перешли к его внучке, леди Джемайме Кэмпбелл, тогда леди Джемайме Ройстон, вышедшей замуж за Филипа, виконта Ройстона, старшего сына графа Хардвика, от которого у нее было две дочери: Амабель, вышедшая в июле 1772 года замуж за лорда Полварта, единственного сына графа Марчмонта, возведенного в пэры Великобритании под титулом барона Хьюма из Бервика и скончавшегося в 1781 году бездетным; ее светлость была возведена в достоинство графини де Грей патентными грамотами в 1816 году с переходом этого графства к ее сестре Мэри Джемайме, жене Томаса, второго лорда Грэнтэма, и мужскому потомству этой леди. Леди Грэнтэм скончалась в 1830 году; а после смерти графини в 1833 году ее преемником по патенту стал ее племянник лорд Грэнтэм, нынешний граф де Грей.]

(140) Дом Рест в Бедфордшире. [Примечательно, что со времени смерти герцога Кентского дом Рест ни разу не оставался во втором поколении в одной и той же семье, а переходил последовательно через женщин к семьям Йорк, графам Хардвик, и Хьюм, графам Марчмонт, и теперь принадлежит семье Робинсон, лордам Грэнтэм, праправнукам герцога.]

(141) Леди София Бентинк, вторая жена герцога Кентского, дочь Уильяма, графа Портлендского.

(142) Энтони, граф Гарольд, старший сын герцога Кентского. [Был женат на леди Мэри Графтон, дочери графа Танета. Он скончался бездетным в 1723 году из-за того, что ячменный колос застрял у него в горле. Его вдова, прожившая еще много лет, впоследствии вышла замуж за Джона, первого графа Гоуэра.]

(143) Амабелла, старшая дочь герцога Кентского, вышедшая замуж за Джона Кэмпбелла, лорда-виконта Гленорчи, сына лорда Бредалбейна.

(144) Джемайма, старшая дочь лорда Крю, первая жена герцога Кентского.

(145) Генри, граф Кларендон и Рочестер, сын Лоуренса, графа Рочестера.

(146) В графстве Оксфорд.

(147) Истон-Нестон, родовое поместье семьи Фермор, было перестроено сэром Уильямом Фермором, который был возведен в пэры под титулом барона Лемпстера из Лемпстера, или Леоминстера, графство Херефорд; его единственный сын Томас, второй барон, был возведен в графское достоинство Помфрет в 1721 году. — Ред.

(148) Часть бесценной коллекции великого графа Арундел. Ранее они были приобретены Джоном, лордом Джеффрисом, бароном Уэмом; а в 1755 году были подарены его дочерью, вдовствующей графиней Помфрет, Оксфордскому университету. — Ред.

(149) Поместье Чарльза, пятого графа Сандерленда, который после кончины своей тети Генриетты, старшей дочери Джона, герцога Мальборо, унаследовал титулы своего прославленного деда. Олторп сейчас является резиденцией графа Спенсера. Описание особняка, его картин и т. д. было опубликовано доктором Дибдином в 1822 году под названием «Edes Althorpianae» в качестве дополнения к его «Bibliotheca Spenceriana». — Ред.

(150) Элизабет, третья дочь великого герцога Мальборо, жена Скрупа, графа, а впоследствии первого герцога Бриджуотера. Она, однако, скончалась до возведения ее мужа в герцогское достоинство. — Ред.

126 Письмо 5 Джорджу Монтегю, эсквайру Королевский колледж, 30 мая 1736 г.

Дорогой Джордж, Вы самым милым образом показываете, как сильно вам нравится Петроний Арбитр; я слышал, как вы хвалили его, но меня больше радует ваше молчаливое одобрение письма в его стиле — прозы, перемежающейся стихами: скоро я пришлю вам в ответ немного поэзии, перемежающейся прозой; я имею в виду кембриджское поздравление с примечаниями, как вы и просили. Я переписал большую часть того, что было сносно в кофейнях; но, судя по большей части того, что вы найдете, вы вряд ли подумаете, что я оставил что-то худшее. Недавно вышло новое произведение под названием «Диалог между Филемоном и Гидаспом о ложной религии», некоего мистера Ковентри (151), магистра искусств и члена колледжа, бывшего сокурсника Магдален-колледжа. Он молодой человек, но это действительно милая вещь. Если вы не можете достать ее в городе, я пришлю ее вместе со стихами. Он объясняет суеверие по-новому, и, думаю, справедливо; приписывая его разочарованиям в любви. Он не сводит все только к этому; он приписывает это почти целиком как источник женского энтузиазма; и я готов поспорить, что нет ни одной девушки от четырнадцати до двадцати четырех лет, которая не подписалась бы под его принципами и не призналась бы, что, если бы дорогой ей человек, которого она любит, умер, она бы перенесла всю свою привязанность на небеса, куда он отправился.

Кто не захотел бы стать Артемисией и воздвигнуть величественный мавзолей своему господину, а затем плакать и бодрствовать над ним, как эфесская матрона!

Я слышал об одной леди, которая не питала столь великого почтения к гробнице своего мужа, а предпочла лежать в ней одна, нежели лежать по левую руку от него; возможно, у нее было отвращение к немецкому обычаю левосторонних жен. Вчера я встретил милый маленький диалог на тему постоянства; он между путником и горлицей.

LE PASSANT. Que fais tu dans ce bois, plaintive Tourturelle?

LA TOURTURELLE. Je gémis, j'ai perdu ma compagne fidelle.

LE PASSANT. Ne crains tu pas que l'oiseleur Ne te fasse mourir comme elle?

LA TOURTURELLE. Si ce n'est lui, ce sera ma douleur.

Было бы немного уместнее, если бы она горевала о своем возлюбленном. Я рискнул переложить это на такой лад, удлинил и испортил, как вы увидите.

П. — Жалобная горлица, прекрати свой стон; Улетай прочь; Почему ты остаешься одна В этом унылом лесу?

Г. — Эти слезы, увы! ты видишь, текут По моему супругу! П. — Не боишься ли ты сети или лука И его печальной участи?

Г. — Если, ах! если они не убьют, То убьет печаль.

Вы извините этот нежный пустяк, я имею в виду мой, когда я скажу вам, что перевел его из чистого добродушия для утешения безутешной лесной голубки в нашей роще, которая овдовела из-за варварства ружья. Она воркует и зовет меня так трогательно, что ваше сердце дрогнуло бы, услышав ее. Уверяю вас, мне жаль ее жалеть. Она такая меланхоличная, как никто. Ручаюсь вам, она огорчена так же, как был бы огорчен любой из нас. Что ж, добрый человек, он ушел, и он умер как агнец. Она несчастная женщина, но она должна набраться терпения; это то, к чему мы все должны прийти, и поэтому, как я уже говорил, дорогой Джордж, прощайте, искренне ваш.

P. S. Я еще не знаю, когда покину Кембридж.

(151) Мистер Генри Ковентри был сыном Генри Ковентри, эсквайра, владевшего хорошим поместьем в Кембриджшире. Он родился в 1710 году и скончался в 1752 году. Он написал четыре дополнительных диалога. Все пять были переизданы вскоре после его смерти его кузеном, преподобным Фрэнсисом Ковентри. Следующее переписано из рукописей преподобного У. Коула: —

«Когда Генри Ковентри впервые приехал в университет, он был религиозно настроен, как и мистер Гораций Уолпол; настолько, что ходил с Эштоном, своим тогдашним большим другом, молиться с заключенными в замке. Впоследствии и мистер Ковентри, и мистер Уолпол перешли на сторону неверующих». — Ред.

127 Письмо 6 Ричарду Уэсту, эсквайру Королевский колледж, 17 августа 1736 г.

Дорогой Уэст, Грей в Бернеме (152), и, что удивительно, не был в Итоне. Могли бы вы жить так близко и не увидеть его? Эта дорогая сцена нашего «четверного союза» доставила бы мне самые приятные воспоминания. Это глава нашей генеалогической таблицы, которая с тех пор разрослась в две ветви — Оксфордскую и Кембриджскую. Вы кажетесь старшим сыном, получившим все наследство целиком; в то время как поместье Гранта должно быть разделено между тремя вашими младшими братьями: Томасом из Ланкашира (153), Томасом из Лондона (154) и Горацием. Мы не желаем вашей смерти, чтобы завладеть вашим местом, но желаем, чтобы ваше место умерло, чтобы завладеть вами. Надеюсь, вы просто старший брат и живете на то, что оставил вам отец, и тем, к чему вас приучили — поэзией: но мы должны посвятить себя какому-нибудь ремеслу, например, логике, философии или математике. Если я окажусь просто младшим братом и не выберу никакой профессии, примете ли вы меня и будете ли снабжать из своих запасов, где у вас такое изобилие? Я так привык к деликатной пище Парнаса, что никогда не смогу снизойти до более грубых занятий Alma Mater. Трезвое сукно силлогистического цвета мне не к лицу; или, что еще хуже, я ненавижу одежду, про которую нужно доказывать, что она вообще не имеет цвета. Если Muses coelique vias et sidera monstrent, и qua vi maria alta lumescant, почему accipiant: но это каторга — изучать философию по заумным авторам. Я не против культивирования этих наук, так как они, безусловно, полезны; но тогда они совершенно пренебрегают всей изящной словесностью, всем знанием этого мира. Действительно, у таких людей нет большой нужды в последнем; ибо они запираются от него и учатся до тех пор, пока не знают меньше, чем кто-либо другой. Великие математики приносили огромную пользу; но большинство из них совершенно неспособны к общению: они часто посещают звезды, sub pedibusque vident nubes, но не могут видеть сквозь них. Я скажу вам, что я вижу: живя среди них, я не пишу ни о чем другом: мои письма — это сплошные параллелограммы, две стороны равны двум сторонам; и каждый абзац — аксиома, которая не говорит вам ничего, кроме того, что знает почти каждый смертный. Кстати, ваши письма подпадают под это описание; ибо они не содержат ничего, кроме того, что знает почти каждый смертный, знающий вас — то есть, они чрезвычайно приятны, и они знают, что вы способны сделать их такими: никто не знает этого лучше, чем ваш искренний друг.

(152) В Бакингемшире, где жил его дядя.

(153) Томас Эштон. Впоследствии он был членом колледжа Итон, ректором церкви Св. Ботольфа на Бишопсгейт-стрит и проповедником Общества Линкольнс-Инн. Именно ему мистер Уолпол адресовал поэтическое послание из Флоренции, впервые опубликованное в сборнике стихов Додсли.

(154) Томас Грей, поэт.

1737

128 Письмо 7 Джорджу Монтегю, эсквайру Королевский колледж, 20 марта 1737 г.

Дорогой Джордж, Первый абзац моего письма должен быть ответом на последний в вашем; хотя я был бы рад сделать вам ответ, о котором вы просите, навестив вас лично. Не в моей власти, по более чем одной причине, которые нет нужды вам называть, сопровождать вас и лорда Конуэя (155) в Италию: вы добавляете к удовольствию, которое это доставило бы мне, прося об этом так любезно. Я бесконечно обязан вам, так как был способен, мой дорогой Джордж, заставить вас на минуту забыть, что вы не собираетесь покидать то милое место, в котором сейчас находитесь. Маки, действительно, главные цветы в любовных букетах, но они редко склоняются к даме; по крайней мере, не до тех пор, пока не собраны другие цветы. Сапоги принца Вольция были сделаны из кожи любви и кожи чести; вместо чести у некоторых людей они сделаны из дружбы; но раз вы были так добры ко мне, что надели их, я почти могу поверить, что вы снаряжены для путешествия дальше Реймса. Для меня немалый стимул желать оказаться во Франции то, что я слышу, что галантность там не вышла из моды; что вы можете быть вежливы и не считаться из-за этого неловким. Вы знаете, что красивые мужчины нашего века в Англии обращаются с женщинами не с большим почтением, чем со своими каретными лошадьми, и не имеют к ним и половины того уважения, которое питают к самим себе. Маленькие вольности, о которых вы мне пишете, снимают формальность, избегая которой, мы впадаем в другую варварскую крайность — грубость. Если бы вы были в Париже, я бы расспросил о новой испанской посланнице, которая, по дошедшим до нас оттуда сведениям, на своей первой аудиенции у королевы села с ней на расстоянии, которое соответствовало уважению и беседе. Прощайте, дорогой Джордж, ваш от всего сердца.

(156) Фрэнсис Сеймур Конуэй, сын Фрэнсиса Сеймура, лорда Конуэя, и Шарлотты, дочери Джона Шортера, эсквайра. [Сестра леди Уолпол, матери Горация, и вместе с ней сонаследница Джона Шортера, эсквайра, лорд-мэра Лондона в 1688 году, который скончался во время своего мэрства от падения с лошади под Ньюгейтом, когда ехал объявлять о начале ярмарки Варфоломея. Леди Уолпол скончалась в августе того года, в котором было написано настоящее письмо, и сэр Роберт вскоре после этого женился на мисс Скеррит. На известную привязанность Уолпола к своей матери намекает Грей в письме к Уэсту от 22 августа 1737 года: «...Но пока я пишу вам, я слышу плохие новости о смерти леди Уолпол в прошлую субботу вечером. Простите меня, если мысль о том, что должен чувствовать мой бедный Гораций по этому поводу, заставляет меня закончить».]

129 Письмо 8 Джорджу Монтегю, эсквайру Гостиница «Кристофер», Итон.

«Кристофер». Господи! каким великим я привык считать любого, кто только что высадился у «Кристофера»! Но здесь нет мальчиков, за которыми я мог бы послать — здесь я, как Ной, только что вернувшийся в свой старый мир, со всякими странными чувствами. Кстати, часы бьют тем же старым треснувшим звуком — я так много вспоминаю и так мало помню — и хочу играть — и так боюсь своих товарищей по играм — и готов уклониться от Эштона, и не могу удержаться, чтобы не посмеяться над самим собой — и завидую хозяйке через дорогу, которая только что заперла своих пансионеров и собирается сесть в маленькой жаркой гостиной за очень плохой ужин, так уютно! И я мог бы быть таким веселым псом, если бы не толстел, что, кстати, первый раз, когда это слово стало применимо ко мне. Короче говоря, я вышел бы за все границы, если бы рассказал вам половину того, что чувствую, как я молод в одну минуту и как стар в следующую. Но приходите и почувствуйте это вместе со мной, когда сможете — завтра — прощайте! Если я не успокоюсь немного до воскресного утра, когда Эштон будет проповедовать, я обязательно попаду в список за смех в церкви; но как удержаться, видя его на кафедре, когда в последний раз я видел его здесь стоящим в страхе у водопровода, чтобы отвечать катехизис. Доброй ночи; ваш.

1739

130 Письмо 9 Ричарду Уэсту, эсквайру Париж, 21 апреля, н. ст. 1739 г. (157)

Дорогой Уэст, Вы представляете нас в кругу удовольствий, которых, поверьте, мы не находим; карты и еда настолько универсальны, что поглощают всякое разнообразие удовольствий. Оперы, правда, посещаются три раза в неделю; но для меня это было бы большей епитимьей, чем постная еда: их музыка напоминает крыжовенный пирог так же сильно, как и гармонию. Мы еще не были в итальянском театре; туда почти никто не ходит. Их лучшее развлечение, которое в некоторых частях превосходит наше, — это комедия; три или четыре актера превосходят любых наших: но туда никто не ходит, если это не один из модных вечеров; и тогда они идут, хороша пьеса или плоха — за исключением вечеров Мольера, чьи пьесы им уже порядком надоели. Грей и я были сегодня вечером на «Скупом»; я совсем не могу похвалить их исполнение. Вчера вечером я был на площади Людовика Великого (правильный восьмиугольник, однообразный, и дома красивые, хотя и не такие большие, как на Голден-сквер), чтобы увидеть то, что они считали одними из самых прекрасных похорон, когда-либо бывших во Франции. Это был герцог де Трем, губернатор Парижа и маршал Франции. Процессия шла пешком от его дворца до приходской церкви, а оттуда в каретах до противоположного конца Парижа, чтобы быть погребенным в церкви целестинцев, где находится его семейный склеп. Около недели назад нам довелось видеть, как копают могилу, когда мы зашли посмотреть церковь, которая стара и мала, но полна прекрасных древних памятников больше, чем любая другая, кроме Сен-Дени, которую мы видели по дороге и которая превосходит Вестминстер; ибо окна там все расписаны мозаикой, а гробницы свежи и хорошо сохранились, как будто они вчерашние. В церкви целестинцев есть обетная колонна Франциску II, которая гласит, что одна из гарантий его бессмертия — иметь мученицу Марию Стюарт в качестве жены. После этого долгого отступления я возвращаюсь к похоронам, которые были самой подлой вещью. Длинная процессия факельщиков и монахов; никаких перьев, трофеев, знамен, лошадей под попонами, гербов или открытых колесниц; только монахи, белые, черные и серые, со всей своей мишурой. Эта благочестивая церемония началась в девять вечера и не заканчивалась до трех часов утра; ибо у каждой церкви, мимо которой они проходили, они останавливались для пения гимна и окропления святой водой. Кстати, некоторые из этих отборных монахов, которые охраняли тело, пока оно лежало в гробу, однажды ночью уснули и позволили факелам поджечь богатую бархатную мантию, подбитую горностаем и усыпанную золотыми геральдическими лилиями, что расплавило свинцовый гроб и сожгло ноги покойного, прежде чем они проснулись. Французы любят показуху; но через все это проходит какая-то низость. В доме, где я стоял, чтобы посмотреть эту процессию, комната была обита малиновым дамастом с золотом, а окна были залатаны в десяти или дюжине мест бумагой. На обед вам дают три перемены блюд; но треть блюд сляпана из салатов, масла, слоеного теста или какой-то подобной неудачи блюда. Никто, кроме немцев, не носит красивую одежду; но их кареты достаточно безвкусны для свадьбы Купидона и Психеи. Вы бы очень посмеялись над их вывесками: некоторые живут у «Y grec», некоторые у «Туалета Венеры», а некоторые у «Сосущей кошки». Вы бы нелегко угадали их понятия о чести: я скажу вам одно: очень бесчестно для любого джентльмена не быть в армии или на королевской службе, как они это называют, и нет никакого бесчестия в содержании публичных игорных домов: в Париже по крайней мере сто пятьдесят человек из высшего общества, которые живут этим. Вы можете зайти в их дома в любое время ночи и найти азартные игры, фараон и т. д. Люди, которые держат столы для азартных игр у герцога де Жевра, платят ему по двенадцать гиней каждую ночь за привилегию. Даже принцессы крови достаточно грязны, чтобы иметь доли в банках, которые держат в их домах. Мы видели двух или трех из них; но они не молоды и примечательны только тем, что красят румяна в более глубокий цвет, чем другие женщины, хотя все используют их экстравагантно.