«Письма Горация Уолпола, графа Орфорда. Том 1»

Лорд Уилмингтон скончался. Полагаю, гражданская битва за его пост будет жесткой. Теперь мы увидим, какую службу сослужат ему ганноверцы лорда Картерета. Вы ведь не считаете этот кризис неудачным для него? Если бы вам понадобилось казначейство, предпочли бы вы быть на Арлингтон-стрит(837) или проезжать мимо битвы при Деттингене? Можете себе представить, что наш двор желает видеть мистера Пелхэма. Не знаю никого, кто желал бы видеть лорда Бата, кроме него самого — полагаю, это довольно существенное желание.

Я достал «Жизнь короля Теодора», но не знаю, как ее передать — я наведу справки о каком-нибудь способе.

Мы совсем одни. Вы никогда не видели ничего более непохожего, чем пребывание здесь пять месяцев не у дел, по сравнению с конгрессами в две недели при должности. Но вы знаете, что «Justum et tenacem propositi virum» может развлечь себя и без «Civium ardor!» Поскольку у меня нет такой значительности характера, чтобы заполнить свое время, я хотел бы немного больше компании. При всем этом досуге вы можете себе представить, что я мог бы написать оду или что-то в этом роде по случаю победы; но так как я не могу рассчитывать на место придворного поэта, пока не узнаю, достанется ли казначейство лорду Картерету или мистеру Пелхэму, я ограничил свои комплименты скудной коллекцией цитат на случай, если они мне понадобятся. Вот несколько прекрасных строк из поэмы лорда Галифакса(838) о битве при Бойне —

«Король ведет вперед, король все воспламеняет, / Король! — и миллионы в имени своем несет».

Затем следует сравнение с потопом, которое вы можете себе представить, но следующие строки очень хороши —

«Так на врага давили твердые батальоны, / И он, как десятая волна, гнал остальных. / Яростный, галантный, юный, он пронзал все места, / Подгоняя их бегство и ускоряя погоню, / Он висел у них на хвосте или сверкал перед их лицами».

Следующие строки — великолепный комплимент, и, насколько позволяют стихи, конечно, очень применимый.

«Остановись, остановись! храбрый принц, умерь этот внутренний огонь; / Достаточно дано Англии и славе. / Помни, сэр, ты стоишь в центре; / Ты управляешь разделенными интересами Европы, / Все их замыслы объединяя в своей руке. / Вниз с твоего трона спускается золотая цепь, / Которая поддерживает ткань нашего мира, / Стоит ей разорваться от любого рокового удара, / И план всего нашего счастья будет разрушен».

Прощайте! Мой дорогой сэр: молитесь о мире!

(836) Двое сыновей герцога дю Мэна, внебрачного, но узаконенного сына Людовика XIV от мадам де Монтеспан. — Прим.

(837) Где жил мистер Пелхэм.

(838) Чарльз Монтегю, граф Галифакс, «Буфо» у Поупа.

«Гордый, как Аполлон, на своем раздвоенном холме / Сидел надутый Буфо, раздуваемый каждым пером; / Весь день питаясь мягкими посвящениями, / Гораций и он шли рука об руку в песнях». — Прим.

333 письмо 113. Сэру Горацию Манну. Хоутон, 11 июля 1743 г.

«Пемброк» прибыл! Ваш брат вложил клочок бумаги в письмо, которое прислал мне от вас на днях, с этими приятными словами: «Пемброк прибыл». Я собираюсь его получить. Я буду в городе в конце этой недели, пробуду там около десяти дней и дождусь Доменикино здесь. Теперь я дрожу! Если он не выдержит испытания среди множества первоклассных картин здесь! Но он должен; он выдержит.

О, милая леди!(839) Что мне делать с ее письмом? Я должен ответить на него — а где найти хоть каплю итальянского в мире, я не знаю. Что ж, она должна взять то, что может получить: золота и серебра у меня нет, но что имею, то даю ей. Скажите от меня, как сильно я обеспокоен ее болезнью, и что я не смог найти достаточно сложных слов и превосходных степеней, чтобы выразить себя. Вы ни слова не говорите мне от моей суверенной леди принцессы: она забыла меня? Что стало с принцем Бово?(840) он воюет против нас? Должен ли я написать мистеру Конуэю, чтобы он был очень любезен с ним ради меня, если его возьмут в плен? Мы ожидаем еще одну битву каждый день. Брольи присоединился к Ноаю, а принц Карл находится на Неккаре. Ноай говорит: «Qu'il a fait une folie, mais qu'il est pr`et `a la r`eparer». Большое обвинение возлагается на барона Илтона, ганноверского генерала, за то, что он помешал гвардии вступить в бой. Если бы они это сделали, и кавалерия, которая вела себя скверно, исполнила свой долг, все согласны, что второго сражения не потребовалось бы. Бедный герцог в гораздо худшем состоянии, чем предполагалось сначала: его рана оказалась плохой; он тучный, и у него был озноб, который часто является предвестником гангрены. Было много мыслей о том, чтобы сделать рыцарей-баннеретов, но я думаю, что план отложен; ибо, во-первых, их никогда не делают иначе, как на поле боя, а теперь об этом не думали до нескольких дней спустя; и, кроме того, король намеревался сделать таковыми некоторых, кто фактически не был в битве.

Прощайте! Возможно, я услышу в городе что-то стоящее, чтобы рассказать вам.

(839) Мадам Грифони.

(840) Сын принца Краона.

334 письмо 114. Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 19 июля.

Вот я и приехал за Доменикино! И первое, что я слышу, это то, что «Пемброк» должен пройти четырнадцатидневный карантин за прибытие из Средиземноморья и неделю проветривания. Это сорок дней, если они привезут чуму из Сицилии. Я перенесу это несчастье так героически, как смогу; и, учитывая, что у меня есть Лондон, чтобы перенести его, возможно, я выдержу это достаточно хорошо.

В частных письмах из армии все говорят об отъезде короля в Ганновер 2 августа по новому стилю. Если он этого не сделает, за него больше не будут беспокоиться; ибо французы перешли Рейн обратно и думают только о том, как подготовиться против принца Карла, который ведет шестьдесят две тысячи человек, полных завоеваний и мести, чтобы вернуть свою страну. Я от всей души желаю ему успеха и чтобы его храбрость вернула то, что его жалкий брат сдал так покорно и что он сам прикладывает так мало личных усилий, чтобы вернуть. Совершенно не решено, будем ли мы переносить войну во Францию. Это довольно смешно! У нас есть название войны с Испанией без самого дела, и война с Францией без названия!

Герои-девственники из гвардии в великом гневе на генерала Илтона, который держал их подальше от беды. Они называют его «Кондитером», потому что он говорит, что сохранил их.

За неделю до того, как я покинул Хоутон, с моим отцом произошел ужаснейший несчастный случай: он был близок к фатальному исходу, но он спасся чудесным образом. Он обедал вне дома и поднялся поспать. Когда он спускался обратно, не совсем проснувшись, он был удивлен, увидев компанию через стеклянную дверь, которую он не заметил: его нога соскользнула, и он, который сейчас совершенно неповоротлив и беспомощен, упал сразу вниз по лестнице на дверь, которая, если бы ее там не было, разбила бы его вдребезги в каменном холле. Он рассек лоб на два дюйма до надкостницы и получил еще одну рану на виске; но, к счастью, не причинил себе другого вреда и был совершенно здоров, прежде чем я уехал.

Я узнал, что лорд Стаффорд(841) женился на мисс Кантиллон; они собираются жить полгода в Лондоне, полгода в Париже. Лорд Линкольн скоро женится на своей кузине мисс Пелхэм: это будет великой радостью для всего дома Ньюкаслов.

Относительно казначейства еще нет никакого решения. Большинство людей желают видеть мистера Пелхэма; немногие — лорда Картерета; никто — лорда Бата. Моя леди Тауншенд сказала на днях замечательную вещь последнему: он сильно жаловался на боль в боку — «О! — сказала она, — этого не может быть; у вас нет бока».

У меня появился новый кабинет для моих эмалей и миниатюр, только что доставленный домой, который, я уверен, вам бы понравился: он из розового дерева; дверцы инкрустированы резьбой по слоновой кости. Хотел бы я, чтобы вы могли его видеть! Вы навсегда останетесь министерским без передышки? Вам никогда не дадут разрешения приехать и «уладить свои личные дела», как называют это газеты?

Тысяча приветов Чутам. Помнит ли меня еще моя суверенная леди, или она потеряла с глазами все мысли обо мне? Прощайте!

P.S. Принцесса Луиза скоро отправляется к своему юному датчанину: а принцесса Эмили, теперь говорят, выйдет за человека из Любека. Если бы он упустил корону Швеции, он должен был бы взять принцессу Каролину, потому что в своем частном качестве он не был достойной партией для теперь первой дочери Англии. Он чрезвычайно красив; прошло пятнадцать лет с тех пор, как принцесса Эмили была таковой.

(841) Уильям-Маттиас, третий граф Стаффорд. Он умер в 1751 году бездетным. — Прим.

335 письмо 115. Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 31 июля 1743 г.

Если бы я следовал своей причине не писать вам на прошлой неделе, я бы пропустил и эту почту, ибо мне нечего больше сказать, чем тогда; но такими темпами в нашей переписке были бы большие пробелы. Я все еще здесь, жду Доменикино и остальное. У меня невероятные хлопоты с ними, ибо они прибыли как раз тогда, когда был установлен карантин. Затем они обнаружили, что «Пемброк» покинул флот задолго до начала инфекции на Сицилии и не заходил ни в один порт там, так что адмиралтейство освободило его. Затем вещи привезли; затем их отправили обратно на проветривание; и все еще я не получу их через неделю. Я дрожу за картины; ибо их должны проветривать по грубому усмотрению капитана баркаса, ибо никому, кого я мог бы послать, не разрешили бы подняться на борт. Город возмущен; ибо вы знаете, для купцов нет чумы страшнее, чем остановка их торговли. Регентство настолько выжидательно и робко, особенно в это межминистерство, что я в великом опасении, что у нас будет чума — остров, столько портов, никакой власти, достаточно абсолютной или активной, чтобы установить необходимые меры предосторожности, а они все необходимы! И теперь она уже на континенте! Пока она ограничивалась Сицилией, были надежды: но я едва ли могу представить, что она остановится в двух или трех деревнях в Калабрии. Мое дорогое дитя, Небеса упаси вас от нее! Я в крайнем беспокойстве из-за того, что она так близко к вам. Что вы будете делать! Куда вы поедете, если она достигнет Тосканы? Никогда не думайте оставаться во Флоренции: мне получить вам разрешение удалиться из этого государства в случае опасности? Но уверен, вы бы не колебались в такой кризис!

У нас нет новостей из армии: министр там ничего не сообщает тем, кто здесь. Никакого ответа о казначействе. Все в ожидании: и тучи разрывов готовы разразиться. Как странна эта путаница! Франция с неустойчивым министерством; Англия с неустойчивым; победа только что одержана над ними, но никакой войны не последовало или не объявлено ни с одной стороны; наш министр все еще в Париже, как будто для того, чтобы наладить дружеский обмен сведениями о потерях с обеих сторон! Думаю, не хватало только мистеру Томпсону официально уведомить их о нашей победе над ними, а Бюсси(843) — получить любезные письма с поздравлениями — это такой воспитанный век!

Я должен рассказать вам остроту Виннингтона. Я обедал с ним, лордом Линкольном и лордом Стаффордом на прошлой неделе, и это оказался постный день, о чем говорил Стаффорд, хотя, можете поверить, без всяких угрызений совести; «Что ж, — сказал Виннингтон, — что за религия у вас! Они не позволяют вам ничего есть, но при этом заставляют проглотить все!»

Мое дорогое дитя, вы подумаете, когда я собираюсь дать вам новое поручение, что я должен помнить те, которые даете вы мне. Действительно, я не забыл ни одного, хотя не знаю, как их выполнить. «Жизнь короля Теодора» слишком велика, чтобы отправить ее иначе, как с гонцом; с первым, кто поедет, вы ее получите. Что касается кобальта и цинка, ваш брат и я навели все справки, но почти тщетно, за исключением того, что один человек сказал ему, что нечто подобное есть в Ланкашире; я написал туда, чтобы узнать. Что касается чайных деревьев, это вина моего брата, которого я просил, так как он в Челси, достать их из аптекарского сада: он забыл; но теперь я сам в городе, если возможно, вы получите семена. После этого я все еще не знаю, как дать вам поручение, ибо вы перевыполняете; но на нерушимых условиях я дам вам одно. Я начал собирать рисунки: теперь, если вы когда-нибудь купите мне те, что встретите по разумным ценам, ибо я не дам больших цен, я буду вам очень обязан. Я бы не хотел иметь более одного, конечно, любой флорентийской школы, и не более одного любого мастера после непосредственных учеников Карло Маратти. Что касается болонской школы, мне все равно, сколько; хотя боюсь, они будут слишком дороги. Но мистер Чут понимает их. Одно условие: если он собирает рисунки так же, как и гравюры, то поручению конец; ибо вы не должны покупать мне ничего, когда он, возможно, хотел бы приобрести их сам. Другое условие: вы регулярно записываете цены, которые платите; иначе, если вы пришлете мне что-нибудь без цены, я немедленно верну их нераспечатанными вашему брату: это, честью своей клянусь, я исполню самым строгим образом.

Прощайте! Пишите мне подробно историю чумы. Если она сделает хоть какой-то прогресс к вам, я буду самым несчастным человеком. Я далеко не спокоен за нас самих здесь.

(843) Мистер Томпсон и аббат де Бюсси были английским и французским резидентами.

336 письмо 117. Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 14 августа 1743 г.

Я должен был написать мистеру Чуту сегодня, но не буду до следующей почты: я скажу вам почему чуть позже. На прошлой неделе я вообще не писал; потому что каждый день ждал Доменикино и т. д., которые наконец получил вчера. Но о, это «и т. д.»! Оно заставляет меня писать вам, но я должен оставить это «и т. д.», ибо не могу взяться за его развитие. Я не могу найти слов, чтобы поблагодарить вас из своего собственного фонда; но должен применить выражение принцессы Краон к себе, которое количество очаровательных вещей, присланных вами, абсолютно избавляет от напыщенности, из которой оно состояло, когда она прислала его мне. «Monsieur, votre g`en`erosit`e» (я не уверен, не было ли это «votre magnificence») «ne me laisse rien `a d`esirer de tout ce qui se trouve de pr`ecieux en Angleterre, dans la Chine, et aux Indes». Но все же это не выражает и т. д. Очаровательная мадам де Севинье, которая была еще красивее мадам де Краон и обладала бесконечным остроумием, снизошла до каламбура, посылая дочери чрезмерно прекрасное жемчужное ожерелье: «Voil`a, ma fille, un pr`esent passant tous les pr`esents pass`es et pr`esents!» Знаете ли вы, что эти слова, сведенные к серьезному значению, недостаточны для того, что вы прислали мне! Если бы я не боялся доставить вам все хлопоты с проветриванием и карантином, которые я имел с ними, я бы отправил их вам обратно! Хорошо, что наша вирту вне министерства! Какому упреку она подверглась бы! Почему, мое дорогое дитя, здесь было бы взяточничество в фолио! Как бы смертные смотрели на такой подарок сыну павшего министра! Полагаю, половина его восстановила бы нас снова, хотя огромная коробка эссенций не наполовину подсластила бы казначейство после грязных негодяев, которые осквернили его с тех пор.

Доменикино в безопасности; как и все остальное. Я не могу думать, что это рука того же мастера, что и Сассоферрато, которого вы прислали мне. Последний не так маньеристичен, как Доменикино; ибо чем больше я смотрю на него, тем больше убеждаюсь, что это он. Завтра он едет со мной в Хоутон. Андреа дель Сарто особенно прекрасен! Сассоферрато особенно грациозен — о, я должен был приберечь это слово для головы Магдалины, которая красива без меры. Действительно, мой дорогой сэр, я рад, после того как мое замешательство немного улеглось, что ваша часть вещей так восхитительна; ибо я очень мало удовлетворен своими собственными покупками. Копия Донато Крети(844) — жалкая, сырая мазня; прекрасную Деву оригинала он сделал ужасной. Затем статуя, лицо не шире моего ногтя и не имеет поворота античного. Действительно, Ла Валле сделал драпировку хорошо, но я не могу простить ему голову. Мой стол мне нравится; хотя он воткнул среди украшений две мерзкие фарфоровые вазы, которые выглядят как современная лакировка дам. Гермафродит, при повторном осмотре, слишком резкий и жесткий — короче говоря, ваш подарок вывел меня из настроения ко всему моему собственному. На следующей неделе вы услышите, как мой лорд удовлетворен своим Доменикино. Я получил письмо и рисунки от Крю. Кстати, мои рисунки галереи так же плохи, как и все, что я заказывал сам. Они дали Крю письмо для вас в офисе, я полагаю, ибо я ничего не знал о его отъезде, иначе я бы отправил вам «Жизнь короля Теодора».

Меня прервал в письме сегодня утром герцог Девонширский, который зашел посмотреть Доменикино. Никто не знает картин лучше: он был очарован им и не сомневался в его «доменикинистости».

Я нахожу еще одно письмо от вас сегодня вечером от 6 августа и благодарю вас тысячу раз за вашу доброту по поводу мистера Конуэя: но я полагаю, что сказал вам, что, поскольку он в гвардии, он не был задействован. Мы не слышим ничего, кроме того, что собираемся переходить Рейн. Все, что мы знаем, — из частных писем: министерство ничего не слышит. Когда гусары отправились к Кевенхюллеру за приказами, он сказал: «Messieurs, l'Alsace est `a vous; je n'ai point d'autres ordres `a vous donner». Они соответственно обосновались в прекрасном замке, принадлежащем кардиналу де Рогану как епископу Страсбургскому. Мы не ожидаем ничего, кроме войны; и эта война не ожидает ничего, кроме завоеваний.

Ваш отчет о наших офицерах был очень ложным; ибо вместо того, чтобы солдаты шли без командиров, некоторые из них были готовы идти без своих солдат. Мне жаль, что у вас столько чумы с вашим Нептуном(845) и сардинцем — мы о них почти ничего не знаем.

Я действительно забыл что-либо об итальянской борзой для Тези. Я обещал ей, помню, черного спаниеля — но как его отправить! Я обещал одну из первых маркизу Мари в Генуе, которую я абсолютно не смог достать до сих пор, хотя часто пытался; но с тех пор, как умер последний лорд Галифакс, этой породы не встретить. Если смогу, я достану ей одну. Мне жаль, что вы вовлечены в оперу. Я нашел это очень дорогим предприятием. Я не был в управлении: лорд Мидлсекс был главным. Мы были тридцатью подписчиками, по двести фунтов каждый, что должно было длиться четыре года, и никаких других требований никогда не должно было предъявляться. Вместо этого нас заставили заплатить пятьдесят шесть фунтов сверх подписки за одну зиму. Я сказал секретарю в ярости, что это последние деньги, которые я когда-либо заплачу за глупости директоров.

Я дрожу, слыша, что чума не закончилась, как мы думали, а все еще распространяется. Вы увидите в газетах, что лорд Херви скончался — к счастью, я думаю, для него самого; ибо он пережил последний дюйм своей репутации. Прощайте!

(844) Копия знаменитой картины Гвидо в Болонье, изображающей святых покровителей этого города. Том 1. 29. — Прим.

(845) Адмирал Мэтьюз.

338 письмо 117. Джону Чуту, эсквайру(846). Хоутон, 20 августа 1743 г.

Действительно, мой дорогой сэр, вы определенно не были глупым, и пока вы не дадите мне более существенных доказательств того, что это так, я не поверю. Что касается вашей умеренной диеты и молока, вызывающих такую метаморфозу, я считаю это невозможным. У меня каждый день перед глазами такие плачевные доказательства отупляющих качеств говядины, эля и вина, что я проникся самым религиозным почтением к вашему духовному питанию. Только представьте, что я здесь каждый день вижу людей, которые являются горами ростбифа и кажутся лишь грубо обтесанными в очертания человеческой формы, как гигантская скала в Пратолино! Я содрогаюсь, когда вижу, как они размахивают ножами, собираясь резать, и смотрю на них как на дикарей, которые пожирают друг друга. Я бы не пялился ничуть больше, чем сейчас, если бы вон тот олдермен в нижнем конце стола вонзил свою вилку в веселую щеку соседа и отрезал бы славный кусок коричневого и жирного. Ну, клянусь, я не вижу разницы между сельским джентльменом и филеем; когда первый смеется или последний разрезается, течет один и тот же поток подливки! Действительно, филей не задает так много вопросов. У меня здесь тетя, семейная вещь, старый остаток любопытной гостеприимности и экономии, которая во всех отношениях так же говяжья, как и ее соседи. Она так измотала меня вчера допросами, что мне всю ночь снилось, будто она у меня на ухе со своими «кто» и «почему», и «когда» и «где», пока наконец во сне я не закричал: «Ради Бога на небесах, мадам, не задавайте мне больше вопросов!»

О! Мой дорогой сэр, разве вы не находите, что девять десятых мира не нужны ни для чего, кроме как заставить вас пожелать быть с той десятой частью? Я настолько далек от того, чтобы привыкнуть к человечеству, живя среди него, что моя природная свирепость и дикость с каждым днем становятся только хуже. Они утомляют меня, они изматывают меня; я не знаю, что с ними делать; я не знаю, что им сказать; я распахиваю окна и воображаю, что мне не хватает воздуха; а когда я остаюсь один, я раздеваюсь и кажется, что у меня были люди в карманах, в складках и на плечах! Я действительно нахожу эту усталость хуже в деревне, чем в городе, потому что там можно ее избежать и есть больше ресурсов; но она есть и там. Боюсь, это старость; но я буквально, кажется, убил человека, которого звали Скука, ибо его призрак всегда передо мной. Говорят, в английском языке нет слова для ennui(847); думаю, вы можете перевести его буквально тем, что называется «развлекать людей» и «соблюдать приличия»: то есть вы сидите час с кем-то, кого не знаете и о ком не заботитесь, говорите о ветре и погоде и задаете тысячу глупых вопросов, которые все начинаются с: «Думаю, вы много живете в деревне» или «Думаю, вы не любите то или это». О! Это ужасно!

Я скажу вам, что восхитительно — Доменикино!(848) Мой дорогой сэр, если когда-либо был Доменикино, если когда-либо была оригинальная картина, то это она. Я совершенно счастлив; ибо мой отец так же восхищен ею, как и я. Она висит в галерее, где находятся все его самые капитальные картины, и он сам считает, что она превосходит все, кроме двух Гвидо. «Доктора» и «Восьмиугольник» — не знаю, видели ли вы их когда-нибудь? Какую цепь мыслей это наводит на меня! Но почему бы мне не предаться ей? Я буду льстить себя надеждой, что вы когда-нибудь проведете со мной несколько дней. Почему я никогда не должен ожидать увидеть что-либо, кроме «говядин» в галерее, которая не уступила бы даже Колонне! Если я не желаю самым безграничным образом видеть вас и мистера Уитхеда в ней в этот самый момент, то только потому, что я не хотел бы отрывать вас от нашего дорогого Манна. Прощайте! Вы все очаровательные люди. Разве мадам Босвиль не «говядина»? Ваш, искренне.

(846) Это очень живое письмо — первое из серии, до сих пор не опубликованной, адресованной мистером Уолполом Джону Чуту, эсквайру, из Вайна, в графстве Хантс. Мистер Чут был внуком Чалонера Чута, эсквайра, спикера Палаты общин в парламенте Ричарда Кромвеля. После смерти своего брата Энтони в 1754 году он унаследовал семейные поместья и умер в 1776 году. — Прим.

(847) Согласно лорду Байрону —

«Скука — это рост английского корня, / Хотя и безымянный в нашем языке: мы парируем / Факт словами и позволяем французам перевести / Тот ужасный зевок, который сон не может унять».

(848) Так описана Уолполом в его «Описании картин в Хоутон-холле»: «Дева с младенцем, самая красивая, яркая и капитальная картина Доменикино: куплена во дворце Замбеккари в Болонье Горацием Уолполом-младшим». — Прим.

340 письмо 118. Сэру Горацию Манну. Хоутон, 29 августа 1743 г.

Вы пугаете меня по поводу вступления испанцев в Тоскану: это настолько вероятно, что у меня нет надежд против этого, кроме как в их слабости. Если все отчеты об их слабости и дезертирстве правдивы, их должно быть легко отразить. Если их марш на Флоренцию должен идти в ногу со вступлением принца Карла в Лотарингию, то это еще не скоро: до сих пор он не нашел переход через Рейн осуществимым. Французы собрали большие армии для противодействия этому, чем ожидалось. Мы маршируем, чтобы помочь ему: король продолжает путь с армией. Я чрезвычайно сожалею о несчастном случае с шевалье де Бово(849); так же сожалею, возможно, как принц или принцесса; ибо вы знаете, он не был фаворитом. Освобождение французских пленных предотвращает любезности, о которых я позаботился бы, чтобы их оказали ему. Вы можете сказать принцессе, что хотя для нас будет большой честью иметь кого-либо из ее семьи в нашей власти, все же я всегда буду чрезвычайно обеспокоен тем, что у меня есть такая возможность проявить свое внимание к ним. Вот период в ее собственном стиле — «Comment! Monsieur des attentions: qu'il est poli! qu'il s`cait tOUrner une civilit`e!»

«Ha!(850) la brave Angloise! e viva!» Что бы я отдал, чтобы подслушать, как вы сообщаете это галантным людям! Но из всех, похвалите меня доброму человеку Никину! Почему, Мами(851) сам не мог бы устроить дело для своей суверенной леди лучше.

У меня есть поручение от моего лорда отправить вам десять тысяч благодарностей за его бронзу. Он восхищается ею без меры. Она приехала в прошлую пятницу, в его день рождения(852), и была помещена в верхнем конце галереи, которая была освещена по этому случаю: действительно, невероятно, какой великолепный вид она имела. Было шестьдесят четыре свечи, которые показали все картины в выгодном свете. Доменикино сделал честь и себе, и нам. Нет ни малейшего сомнения в его оригинальности: можно было бы так же сомневаться в оригинальности короля Патапана! Его патапанское величество — не самая меньшая из диковинок Хоутона. Толпы, которые приходят посмотреть дом, пялятся на него и спрашивают, что это за существо. Поскольку он не говорит ни слова по-норфолкски, о нем строят странные догадки. Некоторые думают, что он иностранный принц, приехавший жениться на леди Мэри. Недовольные говорят, что он ганноверец: но простой народ, который наблюдает огромную привязанность моего лорда к нему, принимает его за его доброго гения, которого они называют его фамильяром.

Вы видели в газетах, что мистер Пелхэм наконец стал первым лордом казначейства. Лорд Бат отправил камердинера сэра Джона Рашота в Ханау, чтобы просить об этом. Теперь большой вопрос, какую сторону он примет; или, скорее, примет ли его какая-нибудь сторона. Еще не известно, что будут делать добрые люди в казначействе — полагаю, что смогут. Ничего больше не будет решено до возвращения короля.

(849) Третий сын принца Краона и рыцарь Мальтийского ордена.

(850) Это относится к интриге, которую наблюдали в церкви между английским джентльменом и дамой, которая была во Флоренции со своим мужем. Мистера Манна просили поговорить с любовником, чтобы он выбирал более подходящие места.

(851) Имя принца Краона для принцессы. Она была любовницей Леопольда, последнего герцога Лотарингии, который выдал ее замуж за М. де Бово и убедил императора сделать его принцем империи. У Леопольда было от нее двадцать детей, которые все были похожи на него; и он умер от простуды, которую подхватил, стоя, чтобы увидеть новый дом, который он построил для нее, обставленным. Герцогиня была чрезвычайно ревнива и однажды удалилась в Париж, чтобы пожаловаться своему брату Регенту; но он не был человеком, который ссорится со своим зятем из-за вещей такого рода, и отправил сестру обратно. Мадам де Краон предалась благочестию после смерти герцога.

(852) 26 августа.

341 письмо 119 Сэру Горацию Манну. Хоутон, 7 сентября 1743 г.

Мои письма достигли своего ne plus ultra никчемности, так что вы можете надеяться, что они снова станут лучше. Я непременно скоро отправлюсь в город, ибо мое терпение истощилось. Вчера погода стала холодной: я надел новый жилет, поскольку это день рождения зимы — сезона, который я вынужден любить; ибо лето не имеет для меня прелести, когда я провожу его в деревне.

Мы ожидаем еще одного сражения и одновременно конгресса. Министры, кажется, стекаются в Ахен: и, что вас сильно удивит, если только вы не прожили достаточно долго, чтобы перестать удивляться, так это то, что лорд Болингброк тоже заковылял туда же — вы предположите, что в качестве министра Франции; я скажу вам — нет. Мой дядя, который здесь, вчера вышагивал по галерее очень политическим маршем: мой лорд спросил его, куда он направляется. О, сказал он, в Ахен.

Вы спрашиваете меня о выдаче принцесс замуж. Я не знаю ни йоты. Принцесса Луиза(853), кажется, собирается, ее наряды куплены; но выдача наших дочерей замуж не вызывает разговоров. Что касается двух других, то все мысли об этом, кажется, отброшены. Сенат Швеции намерен сам выбрать жену для своего человека из Любека. Город и наши верховные правители, чернь, очень злы на то, что в Клифдене(854) есть труппа французских актеров. Один из них недавно был дерзок с крестьянином, который его отлупил. Его Королевское Высочество сердито послал узнать причину. Тот ответил, «что думал доставить удовольствие Его Высочеству, побив одного из тех, кто пытался убить его отца и ранил брата». На это было нелегко ответить.

Я в восторге от точных сведений принца Краона! К его удовлетворению, я могу сказать ему, что многие даже здесь поверили бы в любую историю, столь же нелепую, как та, что о Короле и моем лорде Стэре; или в ту самую, если кто-нибудь когда-нибудь ее запишет. Наша вера в политику сравнится с верой любого неаполитанца в религию. Политический миссионер обратит в свою веру больше людей в ходе поездки по графству, чем иезуит во всей Китайской империи, и произведет больше нелепых чудес. Сэр Уоткин Уильямс на последних валлийских скачках убедил все княжество (прочитав письмо, которое это подтверждало), что Король не был и в двух милях от битвы при Деттингене. Мы не сильны в создании античудес — единственном способе защитить свою собственную религию. Я читал восхитительную историю о герцоге Бекингеме, который, когда Яков II прислал к нему священника, чтобы убедить его стать папистом, и тот одолевал его чудесами, сказал доктору, что если чудеса являются доказательствами религии, то протестантское дело обеспечено ими не хуже, чем их. Недавно у меня рядом с моим поместьем в деревне произошло очень необычное. Один весьма святой человек, как вы, доктор, путешествовал пешком и был застигнут ночью. Он пришел в хижину бедной вдовы, у которой в доме для нее и дочери не было ничего, кроме пары яиц и ломтика бекона. Однако, поскольку она была благочестивой вдовой, она радушно приняла доброго человека. Утром, прощаясь, святой передал ее Богу в качестве оплаты и помолился, чтобы все, что она будет делать, как только он уйдет, она могла продолжать делать весь день. Это была очень неограниченная просьба, и, если только святой не был еще и пророком, это могло оказаться не очень приятным возмездием. Добрая женщина, которая занималась своими делами и не привыкла отступать от своего, принялась за работу. У нее был кусок грубой ткани, чтобы сшить пару сорочек для себя и ребенка. Едва она начала измерять ее, как аршин сам принялся за дело, и остановить его было невозможно. Был закат, прежде чем добрая женщина успела перевести дух. Она была почти задушена, ибо была по уши завалена десятью тысячами ярдов ткани. Она могла бы позволить себе продать леди Мэри Уортли чистую сорочку обычной грубости, которую та носит, за полгроша.

Я хотел бы, чтобы вы рассказали эту историю Принцессе. Мадам Риккарди или маленькая графиня д'Эльбенино будут от нее в восторге. Не думаю, что она будет некстати для Пандольфини, если вы расскажете ее маленькой Альбицци. Вы видите, что я не забыл тон моих флорентийских знакомых. Я знаю, что должен был перевести ее для них: вы помните, какую восхитительную работу я обычно проделывал с такими историями на ломаном итальянском. Я слышал, как старый Черчилль рассказывал Бюсси английские каламбуры из сборников шуток: в частности, ответ о поедании зайца, который он перевел: «j'ai mon ventre plein de poil». Прощайте!

(853) Младшая дочь Георга II. Она вышла замуж в октябре того же года и умерла в 1751 году в возрасте двадцати семи лет. — Ред.

(854) Резиденция Принца Уэльского. Это величественное здание было сожжено дотла в 1795 году, и из его обстановки не сохранилось ничего, кроме гобелена, изображающего победы герцога Мальборо. — Ред.

343 письмо 120 Сэру Горацию Манну. Хоутон, 17 сентября 1743 г.

Как бы мы ни смеялись над историей принца Краона о Короле и лорде Стэре, вы видите, что она была не совсем лишена оснований. Я не то чтобы верю, что он угрожал своему господину парламентом. Говорят, что причиной своей отставки он называет то, что они не приняли ни одного плана операций, который он предлагал. Существует длинный меморандум, который он представил Королю, и я не сомневаюсь, что его светлость ознакомит с ним публику(856). Он приказал продать все свои экипажи с публичного аукциона в лагере. Это все, что я могу сообщить вам об этом событии, и это больше, чем было написано министерству здесь. Говорят о большом беспокойстве среди английских офицеров, во что я не совсем верю. Армия передана в комиссию. Принц Карл не перешел Рейн, а мы не перешли ничего, кроме нашего времени. Сегодняшние газеты сообщают нам о заключительном договоре, подписанном нами и Королевой Венгрии с Королем Сардинии, который, я буду льстить себе надеждой, послужит вашей защите. Я испытываю не меньший трепет по поводу Тосканы, чем Рикур, хотя едва ли считаю свои страхи разумными; но пока вы вовлечены, я боюсь всего.

Мой лорд не в восторге от отчета о ланфранке; благодарит вас и оставит это как есть. Я собираюсь в город через десять дней, порядком устав от деревни и в крайнем нетерпении ожидая зимы; которая, я уверен, исходя из всех политических перспектив, должна быть занимательной для того, кто намерен наблюдать за ними лишь на расстоянии телескопа. Недавно меня позабавила статья в Abecodario Pittorico, в разделе о Уильяме Добсоне: там сказано: «Nacque nel quartiere d'Holbrons in Inghilterra»(857). Принял ли автор Холборн за город, а Англию за столицу острова Лондон? Прощайте!

(856) В этом меморандуме лорд Стер жаловался, что его советами пренебрегали, намекал на ганноверские пристрастия и просил разрешения удалиться, как он выразился, к своему плугу. Его отставка была принята с признаками неудовольствия Короля по поводу тона, в котором она была подана. — Ред.

(857) Карл I обычно называл Добсона английским Тинторетто. Говорят, что он был первым художником, который ввел практику обязывать лиц, позировавших ему, платить половину цены авансом. — Ред.

344 письмо 121 Сэру Горацию Манну. Ньюмаркет, 3 октября 1743 г.

Я пишу вам из гостиницы на дороге в Лондон. Каким раем я счел бы это, когда был в итальянских гостиницах в широком сарае с четырьмя просторными окнами, в которых вместо стекол были лишь ставни и железные прутья; без полога над кроватью, а седла и чемоданы навалены на меня, чтобы защитить от холода. Каким раем я счел гостиницу в Дувре, когда вернулся! И каким великолепием были двухпенсовые гравюры, солонки и ящики для ножей: но summum bonum было разливное пиво и газета.

«Я благословил свои звезды и назвал это роскошью!»

Кто была та неаполитанская посланница(858), которая не могла жить в Париже, потому что там не было макарон? Теперь я впал во все недовольное брюзжание истинного английского ворчливого сластолюбца. Мне бы хотелось написать «Craftsman» против Правительства, потому что я не совсем так удобно устроился, как на своем собственном диване. Я мог бы убедить себя, что это вина лорда Картерета, что я сижу всего лишь в обычном кресле, когда хотел бы развалиться в «pêche-mortel». Как мрачно, как одиноко, как убого выглядит этот город, а ведь в нем на самом деле есть улица с домами лучше, чем в Парме или Модене. Более того, дома светских людей, которые приезжают сюда на скачки, — это дворцы по сравнению с тем, какими были дома в самом Лондоне пятнадцать лет назад. Люди начинают жить снова сейчас, и я полагаю, что со временем мы вернемся к Йорк-хаусам, Кларендон-хаусам и т. д. Но от этого величия вся знать сжалась, чтобы жить в конурах из столовой, темной задней комнаты, с одним глазом в углу, и чулана. Подумайте, каким был бы Лондон, если бы главные дома были в нем, как в городах других стран, а не разбросаны, как редкие сливы в огромном пудинге сельской местности. Что ж, это сносное место, как оно есть! Будь я врачом, я бы не прописывал ничего, кроме recipe, CCCLXV drachm. Linden. Хотите знать, почему я так люблю Лондон? Что ж, если мир должен состоять из такого количества дураков, как сейчас, я предпочитаю брать их оптом, а не в виде отдельных пилюль, как их готовят в деревне. Кроме того, невозможно быть одному, кроме как в мегаполисе: худшее место в мире, чтобы найти уединение, — это деревня: там растут вопросы и этот неприятный христианский товар — соседи. О! они все добрые самаритяне и так изливают бальзамы и снадобья на тебя, если у тебя хоть зубная боль или предстоит поездка, что они просто сводят с ума. Предстоит поездка — да! они обсуждают с тобой мили и говорят тебе, что ты опоздаешь, а лорд Ловел говорит, что Джон всегда выезжает за два часа до рассвета, чтобы избежать одного часа в темноте вечером. Меня торопили выехать сегодня до семи: я выехал до девяти; и вот я прибыл в четверть шестого, на остаток ночи.

Я с каждым днем все больше убеждаюсь, что вне большого города нет не только знания мира, но и приличия, нет приемлемого общества — я почти сказал, нет добродетели. Я приведу в пример только скромность, в которой все старые англичане убеждены, что она не может существовать в атмосфере Мидлсекса. Леди Мэри обладает замечательным вкусом и знанием музыки и умеет петь; я не говорю, как ваша сестра, но я уверен, что она была бы готова умереть, если бы ее заставили петь перед тремя людьми или перед одним, с которым она не близка. На днях к ней приехала наследница из Норфолка: молодая особа не пробыла в доме и трех часов, причем впервые в жизни, как заявила о своем таланте к пению и пригласила себя наверх, к клавесину леди Мэри; где с голосом, подобным грому, и с такой же гармонией, она пела десяти-двенадцати людям в течение часа. «Was ever nymph like Rossymonde?» — нет, d'honneur. Мы сказали ей, что у нее очень сильный голос. «Господи, сэр! мой учитель говорит, что это ничто по сравнению с тем, что было». Мое дорогое дитя, она ужасно хвастается; если бы он был хоть на тысячную долю громче, вы должны были бы услышать его во Флоренции.

Я не писал вам в прошлую почту, будучи перегруженным такого рода людьми — в Лондоне я буду более пунктуален. Патапан у меня на коленях: я недавно удалил ему глистов, что он перенес замечательно: я помирился с ним, повязав ему на шею ошейник из радужной ленты в знак того, что глистов ему больше никогда не будут удалять.

Я получил ваше длинное письмо на двух листах от 17 сентября и удивляюсь вашей настойчивости в том, чтобы сообщать мне так много, как вы всегда делаете, в то время как я, скучное создание, нахожу так мало для вас. Я могу лишь сказать, что чем больше вы пишете, тем счастливее вы меня делаете; и уверяю вас, чем больше деталей, тем лучше: я так часто строю планы возвращения к вам, что убежден, что вернусь, и хотел бы сохранить свой запас флорентийских идей.

Я чту пунктуальное соблюдение Мэтью достоинства Его Святейшества. Как непостижимы англичане! Я бы поклялся, что он гордился бы тем, что называет Папу вавилонской блудницей, и начал бы свое обращение со слов «ты, старый проклятый...». Какие крайности абсурда! метаться от Папессы Иоанны к Его Святейшеству! Мне нравится ваше размышление: «что каждый может запугивать Папу». Был один юморист по имени сэр Джеймс из Пика, который был бит преступником, а затем подвергся той же операции от третьей руки. «Черт возьми», — сказал сэр Джеймс, — «я не знал, что этот малый позволит себя побить!». Нет, мое дорогое дитя, я не знаю, позволил бы Мэтью!

Вы знаете, я всегда считал, что Tesi comique, pendant que ça devroit être tragique. Я счастлив, что моя суверенная леди так хорошо выразила мое мнение — кстати, де Сад все еще с вами? Он все еще в залоге под залог своей одежды? У Принцессы все еще постоянные уединения в своей спальне с коликами и Amenori? О! Меня на днях поразило сходство моей хозяйки в Брэндоне со старой Сарой. Вы должны знать, что дамы в Норфолке повсеместно носят парики и утверждают, что это мода в Лондоне. «Господи! Миссис Уайт, вы были больны, что побрили голову?» Миссис Уайт, во все дни моего знакомства с ней, имела профессиональную копну рыжих волос: сегодня у нее совсем не было волос спереди, а на расстоянии над ушами я разглядел щегольской коричневый боб, из-под которого выбились несколько длинных прядей оригинального алого цвета — так похоже на старую Саразин в два часа ночи, когда она проигрывала в фараон, сдвигала парик в сторону, и ее старый ствол был затенен почтенным белым плющом ее собственных локонов.

Я согласен с вами, что было бы слишком хлопотно присылать мне вещи сейчас, когда существует карантин, за исключением ружейных стволов для лорда Конуэя, о длине которых я ничего не знаю, будучи, как вы понимаете, не спортсменом. Я должен прислать вам вместе с «Жизнью Теодора» огромный памфлет(859) в защиту новой администрации, который наделал больше всего шума. Он написан, как предполагается, доктором Пирсом(860) из Сент-Мартина, которого лорд Бат недавно сделал деканом; материал предоставлен им. В нем можно найти немало полезных знаний о знаменитой перемене и гораздо больше наглости. Некоторые части чрезвычайно хороши; в частности, ответ на ганноверские памфлеты, где он собрал сливки всего, что было сказано в защиту этой меры(861). У вас были эти памфлеты? Я соберу посылку: скажите мне, какие еще книги вы хотите: я больше ничего не пришлю, ибо если я дам вам хоть малейшую безделушку, это ввергнет вас в бесконечные расходы, чего я не могу простить и, право, больше никогда не потерплю: вы разорите себя, а нет ничего, чего я желал бы больше, чем обратного.

Вот хорошая ода, написанная в предположении, что та новая книга принадлежит лорду Бату; я полагаю, того же автора, что и те очаровательные, которые я прислал вам в прошлом году: автор пока не известен(862).

Герцог Аргайл умер — смерть, имеющая столь малое значение, и столь большое, какое она имела бы год или два назад(863). Это досадно, если уж приходится умирать, что нельзя даже умереть к месту!

Как поживает ваш друг доктор Кокки? Вы никогда не упоминаете его: неужели только мошенники и дураки заслуживают того, чтобы о них говорили? Прощайте!

(858) Принцесса Кампофлоридо.

(859) Называется «Faction Detected».

(860) Мистер Пирс, впоследствии епископ Бангорский. Он не был автором, им был лорд Персеваль, впоследствии граф Эгмонт.

(861) Сэр Джон Хокинс говорит, что книготорговец Осборн предложил доктору Джонсону большое искушение ответить на этот памфлет; от чего тот отказался, будучи убежден, что обвинение, содержащееся в нем, неопровержимо. — Ред.

(862) Ода сэра Чарльза Хэнбери Уильямса, начинающаяся словами: «Your sheets I've perused». — Д.

(863) «Не оставив мужского потомства, Аргайл был сменен в своих титулах и владениях своим братом, а в последнее время его злейшим врагом, графом Айлеем. Со всеми своими недостатками и глупостями Аргайл все же был храбрым, красноречивым и образованным, искусным офицером и благородным вельможей». — Лорд Махон, том III, стр. 271.

347 письмо 122 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 12 октября 1743 г.

Они отправили ваше письмо от 24 сентября в Хоутон в тот самый вечер, когда я приехал в город. Я не получал его обратно до вчерашнего дня, а вскоре после него — другое, с вложенным письмом мистера Чута, за которое я сейчас поблагодарю его. Но, мое дорогое дитя, я, как и вы, не могу думать ни о чем, кроме письма вашего горького отца! И что я должен был способствовать этому! Как я ненавижу себя(864)! Мой дорогой сэр, вы знаете все, что я когда-либо говорил ему(865): право, я никогда не вижу его, и уверяю вас, что я поклонялся бы ему, как индейцы Дьяволу, из страха, что он может причинить вам вред: искушать вас, я нахожу, он не будет. Он настолько алчен, что я верю, если бы вы попросили рыбу, он счел бы даже расточительством дать вам камень: в эти плохие времена камни могут стать дорогими, и если он потеряет свое место и свой судебный процесс, кто знает, может, ему придется стать мостильщиком? О, скотина! И как шокирующе, что ради вас нельзя буквально желать видеть, как он нуждается в хлебе! Но как вы можете чувствовать хоть малейшую нежность, когда мерзавец говорит о своем плохом здоровье и о том, что не отказывает себе в комфорте! Это слабость в вас: чье здоровье хуже, ваше или его? Или когда он когда-либо отказывал себе в комфорте, чтобы угодить хоть кому-то? Мое дорогое дитя, что можно сделать для вас? Есть ли что-то в моей власти? Чего бы я не сделал для вас? И, право, чего бы я не должен был сделать, если я оказал вам какую-то медвежью услугу? Я не думаю, что есть какая-то опасность, что ваш отец потеряет свое место(866), ибо кто бы ни сменил мистера Пелэма, он, вероятно, будет другом этого дома и не уволит того, кто так с ним связан.

Я был бы очень рад показать моему лорду отчет о тех статуях, которые вы упоминаете: они очень нужны в его зале, где, кроме Лаокоона, у него нет ничего, кроме бюстов. Что касается рисунков Габурри, я чрезвычайно доволен тем, что вы предлагаете мне. Я был бы вполне доволен двумя от каждого мастера. Я не могу точно установить цену; но не была ли бы ставка в один цехин за штуку достаточной? Конечно, он никогда не давал ничего подобного: когда покупаешь такое количество, как вы упоминаете мне, я не могу не думать, что это вполне достаточно, один с другим. По крайней мере, если бы я покупал так много, как две сотни, я бы не рискнул выйти за эти пределы.

Мне совсем не по себе от того, что вы говорите мне об испанцах. У меня теперь нет надежд, кроме как на зиму и на то, что она может принести. Боюсь, наша будет самой безобразной — отвращение по поводу Ганновера роится и растет с каждым днем. Король и Герцог покинули армию, которая марширует на зимние квартиры во Фландрию. Он не будет здесь к своему дню рождения, но его отпразднуют, когда он приедет. Парламент собирается 22 ноября. Все в смятении! Нет единства при Дворе: нет определенности по поводу Палаты общин: лорд Картерет не заводит друзей, Король наживает врагов: мистер Пелэм тщетно ухаживает за Питтом и т. д. Палтни нерешителен. Чем это закончится? Никакой радости, кроме как у якобитов. Я больше ничего не знаю, так что перехожу к мистеру Чуту.

Мой дорогой сэр, как я обязан вам за вашу поэму! Патапан настолько тщеславен из-за нее, что не хочет читать ничего другого; я только предложил ему Марциала, чтобы сравнить с оригиналом, и маленький щеголь бросил его в огонь и сказал мне: «Он никогда не слышал, чтобы комнатная собачка читала по-латыни; что это очень хорошо для дворовых собак и легавых, которые живут в деревне и имеют несколько свободных часов: что касается меня», — сказал он,

«Я так разборчив, кто когда-либо видел Латинскую книгу на моем диване? Вы скорее найдете там букварь Или рецепты кондитерских изделий. Почему вы думаете, что я когда-либо читал Кребийона или Кальпренеда? Эта самая вещь мистера Чута Едва ли соответствует моему вкусу и фантазии, О! если бы она была написана по-французски, Это был бы самый изящный, сладкий кусочек! Ненавижу вульгарного английского поэта: Клянусь вам, я бы покраснел, показывая это Женщинам de ma connaissance, Если бы не эта agréable stance. Cher double entendre! дает средства Для создания сладких Патапанинов!»(867)

Мой дорогой сэр, ваш перевод будет стоять на первом месте в «Патапаниане»: я надеюсь со временем иметь стихи о нем и его собственные изречения, достаточные, чтобы составить примечательную книгу. En attendant, я прислал вам несколько памфлетов, чтобы развлечь ваше уединение; ибо, видите ли, трамонтан, как я, и как бы я ни любил Флоренцию и ненавидел деревню, пока мы представляем такую фигуру в мире, или, по крайней мере, такой шум в нем, нужно считать вас, других флорентийцев, сельскими джентльменами. Скажите нашему дорогому Мини, что когда он развернет заколдованный ковер, который присылает ему его брат, мудрый Гальфридус, он найдет на нем изображенными все царства земные. Короче говоря, столько же истории, сколько было описано на вечнопамятном и чудесном куске шелка, который могущественная Белая Кошка(868) заключила в ореховую скорлупу и преподнесла своему возлюбленному Принцу. Короче говоря, в этом ковре, который (поскольку фундук не в сезоне) я был вынужден упаковать в грецкий орех, он найдет следующую огромную библиотеку политической мудрости: Журналы за октябрь, ноябрь, декабрь; с Приложением за 1741 год; все Журналы за 1742 год, переплетенные в один том; и девять Журналов за 1743 год. «Жизнь Короля Теодора», некоего сказочного монарха; с Приключениями этого Принца и прекрасной Республики Генуя. «Разнообразные мысли» сказочного Херви. «Вопрос поставлен». «Дело о ганноверских войсках» и «Оправдание дела». «Faction Detected». «Поздравительное письмо лорду Бату». «Таинственный конгресс» и наши журналы «Old England». Скажите мистеру Манну, или пусть мистер Манн скажет сам себе, что я не пришлю ему ничего, кроме этого заколдованного ковра, который он не может претендовать вернуть. Я не приму ничего, кроме как под чарами. Прощайте все! Продолжайте любить двух Патапанов.

(864) Сэр Гораций Манн в письме к Уолполу от 24 сентября 1743 года дает отчет об отказе своего отца дать ему денег; а затем цитирует следующий отрывок из письма своего отца: «Он говорит мне, что его травили вы и ваш дядя из-за меня, что было очень неприятно, и полагает, что может отнести это на мой счет». — Д.

(865) См. ante, стр. 325. (письмо 108)

(866) Мистер Роберт Манн, отец сэра Горация Манна, имел место в Челси-колледже при казначее вооруженных сил.

(867) Мистер Чут прислал мистеру Уолполу следующую имитацию эпиграммы Марциала:

«Issa est passere nequior Catulli, Issa est purior osculo columbae.» Марциал, кн. I, эпигр. 110.

«Пата игрив и умен, Как Джеффри когда-то был — (О, мое сердце!) Он чище, чем поцелуй горлицы, И нежнее, чем маленькая мисс; Драгоценность для дамского ушка, И милый любимец мистера Уолпола. Он смеется и плачет от веселья или хандры; Он не говорит, но думает, это ясно. Знаешь его маленькие Guai так же хорошо, Как если бы он мог сказать маленькие слова. Свернувшись в кучку, пушистый венок, Он спит, едва слышно его дыхание. Затем он так разборчив, кто когда-либо видел Каплю, которая запачкала его диван? Его согнутая нога! — что это, как не смысл? — Указывает на его маленькую нужду. Он смотрит и указывает, и вертится вокруг, И говорит: прошу, дорогой сэр, выпустите меня. Где мы найдем маленькую жену, Чтобы быть утешением его жизни, Чтобы резвиться и скакать, и давать средства Для создания сладких Патапанинов? Англия, увы! не может похвастаться ни одной, Подходящей только для его чичисбея. Должна ли жадная Судьба забрать его всего? Нет; Вуттона мы призовем на помощь — Бессмертие то же самое, Построенное на тени или имени. У него будет один благодаря Вуттону, Другой Вуттон за его труды».

(868) См. историю о Белой Кошке в сказках.

349 письмо 123 Сэру Горацию Манну. Лондон, 17 ноября 1743 г.

Я не хотел писать в понедельник, пока не смогу сказать вам, что Король приехал. Он прибыл в Сент-Джеймс между пятью и шестью во вторник. Мы очень боялись, что он проедет через город после той измены, которая публиковалась в течение двух месяцев; но невероятно, насколько хорошо его приняли, лучше, чем когда-либо прежде: короче говоря, вы подумали бы, что прошла всего неделя после победы при Деттингене. Его чуть ли не на руках внесли во дворец; а ночью весь город был иллюминирован и освещен кострами. Он выглядит намного лучше, чем за последние пять лет, и в отличном настроении. Герцог немного прихрамывает. Прием Королем Принца, который пришел в Сент-Джеймс ждать его и встретил его на лестнице с двумя сестрами и тайными советниками, был не столь любезен — pas un mot — хотя Принцесса родила накануне, а Принц Георг болен оспой. Это очень непопулярно! Возможно, к следующей неделе вы услышите великие вещи: пока что все — тишина, ожидание, борьба и невежество. День рождения празднуется во вторник, когда должен был собраться парламент; но это пока невозможно.

Лорд Холдернесс привез домой голландскую невесту(869): я ее не видел. Герцог Ричмонд вчера получил письмо от леди Албемарл(870) из Альтоны. Она говорит, что Принц Датский не такой высокий, как его невеста, но далеко не плох собой: он худой и не уродлив, за исключением слишком широкого рта. Когда она вернется, поскольку я знаю ее лично, я расскажу вам больше; на данный момент, думаю, я очень красиво разделался с главой о королевских особах. Мой лорд приезжает в город послезавтра.

Опера началась, но она не так хороша, как в прошлом году. Роза Маричини, которая является второй певицей и которую, я полагаю, вы слышали, теперь стара. Вместо Амореволи у них ужасный бас, про которого герцог Монтегю говорит, что, по его мнению, он был органистом в Ашаффенбурге.

Помните ли вы высокого мистера Вернона(871), который путешествовал с мистером Коттоном? Он собирается жениться на сестре лорда Страффорда.

Я исчерпал свои новости, и вы извините мою краткость сегодня. В будущем я буду переполнен назначениями, изменениями и парламентами.

Ваш брат принес мне вчера два ваших письма вместе, от 22 и 27 октября, и я вижу, что вы все еще перегружены глупостью Рикура и объяснимым невежеством Адмирала. Неприятно, что к вашим затруднениям добавился старый Пуччи(872).

Шевалье Оссорио(873) был у меня на днях утром, и мы обсуждали ганноверцев, как и все остальные. Я очень искренне поздравил его с большой храбростью и успехом его господина: он ответил очень скромно и разумно, что он рад, что среди всех криков не нашлось никаких придирок к субсидии, выплаченной его Королю. Принц Лобковиц представляет собой большую фигуру, и у него все мои пожелания и благословения за то, что он вывел Тоскану из вопроса.

Нет конца тому, что я доставляю вам хлопот с упаковкой ящиков: я заплачу деньги вашему брату. Прощайте! Обнимите Чутов, которые небесно добры к вам и, должно быть, были очень полезны во всех ваших болезнях и спорах.

(869) Ее звали мадемуазель Дублетт, и в пэрах ее называют «племянницей М. Ван Хаарена из провинции Голландия». — Д.

(870) Леди Анна Леннокс, сестра герцога Ричмонда и жена Уильяма Анны ван Кеппеля, графа Албемарла: она была дамой опочивальни Королевы; и в этом году сопровождала принцессу Луизу в Альтону, чтобы выйти замуж за Принца Датского.

(871) Генри Вернон, эсквайр, племянник адмирала Вернона, женатый на леди Генриетте Вентворт, дочери Томаса, первого графа Страффорда, второго создания. — Д.

(872) Синьор Пуччи был резидентом от Тосканы при Английском дворе.

(873) Шевалье Оссорио был несколько лет министром в Англии от Короля Сардинии, которому он впоследствии стал первым министром.

351 письмо 124 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 30 ноября 1743 г.

Я получил от вас два письма с тех пор, как сам написал. Это я начинаю к завтрашнему дню, ибо у меня было бы мало времени писать. Парламент открывается, и нам грозит жесткая Оппозиция, хотя она должна быть тщетной, если цифры окажутся такими, как они рассчитаны; триста за Двор, двести пять оппонентов; то есть в городе; ибо, вы знаете, всего их пятьсот пятьдесят восемь. Разделение министерства было более бурным, чем между партиями; хотя теперь, говорят вам, все улажено. Секретарь(874) с момента своего возвращения вел все твердой рукой и относился к остальным как к нулям; но он был так бит в кабинете совета, что внешне подчиняется, хотя расположение явно на его стороне. Все старые министры слетелись сюда так же ревностно, как в прежние дни; и из трех приемов(875) на этой улице самый большой — в этом доме, как сказал им на днях лорд Картерет: «Я знаю, вы все идете к лорду Орфорду — у него больше компании, чем у кого-либо из нас — вы думаете, я тоже не могу пойти к нему?». Он никогда не бывает трезв; его тирады изумительны; как и его способности и дух. Он теперь помирился с Пелэмами, хотя после назначения на две вакансии в Адмиралтейство без их ведома; сэра Чарльза Харди и мистера Филипсона. Остальные изменения наконец зафиксированы. Виннингтон будет казначеем; Сэндис — коффером, уступив казначейство мистеру Пелэму; сэр Джон Рашаут — казначеем флота; а Гарри Фокс — лордом казначейства. Мистер Комптон(876) и Гиббонс остаются в этом совете. Уот Пламбер, известный человек, сказал на днях: «Черт возьми! Мистер Палтни взял эти старые половые тряпки, чтобы вытереть казначейство, а теперь они собираются их украсить и положить на хранение!». Это самая верная идея: конечно, Сэндис и Рашаут и их товарищи — половые тряпки, если половые тряпки вообще существуют в мире: и теперь украсить их!