«Письма Горация Уолпола, графа Орфорда. Том 2»

Дочь сэра Роберта Рича и старшая сестра Элизабет Рич, леди Литтелтон.

Очень древнее и великолепное сооружение, построенное полностью из камня в разные периоды, ранее принадлежавшее семье Кровекер. В пятнадцатый год Эдуарда II сэр Томас де Кольпепер, который был кастеляном замка, был повешен на подъемном мосту за то, что отказал во входе Изабелле, королеве-консорту, в ее шествии при совершении паломничества к святыне святого Томаса Бекета в Кентербери. Поместье и замок были конфискованы короной по его опале, но возвращены его сыну, сэру Томасу Кольпеперу. Из его дневника от 8 мая 1666 года видно, что он был нанят Эвелином для тюрьмы. «Здесь, — говорит он, — я осушил сухой ров, сделал новый подъемный мост, провел родниковую воду во двор замка к старому фонтану и распорядился о ремонте». — Ред.

Мэри, герцогиня Бекингем, единственная дочь Томаса, лорда Фэрфакса. — Ред.

145 Письмо 65 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 28 августа 1752 г.

Неужели вы никогда не закончите танцевать в Нортгемптоне с этой старой распутницей майором Комптоном? Пегги Тревор сказала мне, что послала вам приказ отправиться туда. Рассказать вам, как я нашел Пегги, то есть не Пегги, а ее сестру Москови? Я пошел, нашел повязку на дверном молотке, старуху и ребенка в холле и черного мальчика у двери. Господи! думаю я, это не может быть дом миссис Боскауэн. Однако Помпей впустил меня; наверху пылали огни и была добрая старая дама, чье занятие легко говорило само за себя — акушерство. «Дорогая мадам, я полагаю, мне не следовало приходить». — «Боже мой! Сэр, нет, я полагаю, нет; но я остановлюсь и спрошу». Немедленно вышла старая Фалмут, выглядящая как древняя фея, которая только что хихикала над проклятием новорожденному принцу, и сказала мне, право слово, что мадам Москови только что родила, что Пегги Тревор вскоре пришла и подтвердила. Я сказал им, что напишу вам о своем приключении. Я не поблагодарил вас за ваши путешествия и ту неистовую любознательность, которую вы внушили мне увидеть Уэлбек. Мистер Чут и я тоже совершили прогресс; но это было в земле, которую вы хорошо знаете, в графстве Кент. Я скажу вам только, что мы двадцать раз сломали себе шеи за ваше здоровье и имели отдаленный проблеск Хоукхерста с той Сьерра-Морены, Силвер-Хилл. С тех пор я был с мистером Конвеем в Парк-плейс, где видел того самого мистера Купера, банкира и лорда поместья Хенли, у которого были те два необычайных конфискованных имущества от казней мисс Бланди и Джефферис, два поля от первой и солодовня от второй. Я едва поверил этой истории и был рад услышать ее подтверждение от самого человека; хотя это было не так примечательно, как сообщалось, ибо обе конфискации были в одном и том же поместье.

Мистер Конвей привез леди Эйлсбери из Менорки, но родом из Африки, джерибо. Конечно, вы знаете, что это такое; если нет, я скажу вам, и тогда, я полагаю, вы вряд ли будете знать что-то лучшее. Это смесь белки, зайца, крысы и обезьяны, которая в целом очень похожа на птицу. Короче говоря, она размером с первую, с такой же головой, за исключением того, что кончик носа кажется срезанным, а остатки похожи на человеческую заячью губу; уши и ее робость похожи на настоящего зайца. У нее две короткие маленькие передние лапки, как у крысы, но которые она никогда не использует для ходьбы, я полагаю, никогда, кроме как чтобы держать свою пищу. Хвост голый, как у обезьяны, с пучком волос на конце; полосатый черно-белый кольцами. Две задние ноги такие же длинные, как у Гранвиля, с лапами, больше похожими на птичьи, чем на любое другое животное, и на них она прыгает так невероятно быстро и прямо, что на расстоянии вы приняли бы ее за большого дрозда. Она лежит в хлопке, бодра ночью, ест пшеницу и никогда не пьет; она бы пила, но питье для них фатально. Таков джерибо!

Вы слышали подробности ссоры спикера с молодым офицером, который пошел к нему, когда его хозяин гостиницы отказался дать его слуге вторую лучшую кровать в гостинице? Это молодой человек с доходом в восемнадцать сотен в год и страстно любящий армию. Спикер предъявил ему закон о мятеже. «О, сэр, — сказал юноша, — но есть другой акт парламента, о котором вы, возможно, не знаете». «Лицо с достоинством», как называют его газеты, тогда было настолько изобретательно, что разглагольствовало об опасностях постоянной армии. Мальчик взорвался: «Не говорите мне о ваших привилегиях: что стало бы с вами и вашими привилегиями в сорок пятом году, если бы не армия — и, молю, почему вы думаете, что я предал бы свою страну? У меня есть столько же, что терять, сколько у вас!» Короче говоря, этот отвратительный молодой задира обращался с оракульными решениями спикера с фамильярностью, от которой меня просто шокирует думать!

Poemata-Grayo-Bentleiana, или оды Грея, проиллюстрированные лучше, чем когда-либо оды Бентли, находятся в большой готовности, и я верю, что появятся этой зимой. Я расскажу вам один маленький анекдот об авторах и закончу. Грей до безумия влюблен в фигуру Меланхолии, которую мистер Бентли нарисовал для одной из од, и сказал ему, что должен иметь что-то из его карандаша: мистер Бентли попросил его выбрать тему. Он выбрал Теодора и Онорию! — не упоминайте об этом, ибо мы шокированы. Это любовь к меланхолии, пока она не становится недостаточно сильной, и он начинает бредить Ужасом. Доброй ночи! мои комплименты мисс Монтегю; вы получили мои рецепты?

Шарлотта, дочь и сонаследница полковника Годфри, вышла замуж в 1700 году за лорда Фалмута. — Ред.

146 Письмо 66 сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 28 октября, н. ст. 1752 г.

Я определенно должен нанести вам визит, ибо мне нечего вам сказать. Возможно, вы сочтете это странной причиной; но так как я не могу позволить нашей близости прерваться, а здесь не происходит никаких событий, которые могли бы послужить топливом для переписки, если мы должны молчать, то пусть это будет как супружеское молчание, тет-а-тет. Не смотрите на этот абзац как на вещь в воздухе, хотя я осмелюсь сказать, вы так и сделаете, после того как я повторю, что у меня есть мысли о поездке во Флоренцию: действительно, я никогда полностью не отказывался от этого намерения, и если я смогу хоть как-то уладить свои дела по своему усмотрению, я определенно выполню свой план к концу этого Парламента, то есть примерно следующей весной через год: я не выношу выборов: и еще меньше — их пережевывание снова на первой сессии. Какую живость такая реверберация может придать крови Англии, я не знаю; в настоящее время она вся застаивается. Я иногда почти искушен поехать и развлечься в Париже с буллой Unigenius. Наши красавицы вернулись и не произвели никакого эффекта. Французы не могли представить, что леди Кэролайн Питершем когда-либо была красива, ни что моя леди Ковентри имеет много претензий быть таковой сейчас. Действительно, все путешествующие англичане признают, что есть мадам де Брун красивее и с более изящной фигурой. Бедная леди Ковентри была в жалких невыгодных условиях; ибо помимо того, что она была очень глупой, невежественной в мире, воспитании, не говорила по-французски и ей не позволяли носить ни румяна, ни пудру, у нее был тот постоянный недостаток ее красоты — ее лорд, который глупее в мудром смысле, такой же невежественный, невоспитанный и сам говорящий очень мало по-французски — как раз достаточно, чтобы показать, насколько он невоспитан. Герцог де Люксембург сказал ему, что он заезжал за каретой моей леди Ковентри; мой лорд ответил: «Vous avez fort bien fait». Он ревнив, ханжа и щепетилен; на обеде у сэра Джона Бланда, перед шестнадцатью лицами, он гонял свою жену вокруг стола, заподозрив, что она украдкой наложила немного румян, схватил ее, насильно стер их салфеткой, а затем сказал ей, что, поскольку она обманула его и нарушила свое обещание, он немедленно отвезет ее обратно в Англию. Их просили остаться на большой праздник в Сен-Клу; он извинился, «потому что это заставило бы его пропустить музыкальное собрание в Вустере»; а она извинилась от фейерверков у мадам Помпадур, «потому что это был час ее учителя танцев». Я расскажу вам еще только один анекдот, и я думаю, вы не сможете быть несовершенны в своих представлениях о них. Марешаль де Левендаль была довольна английским веером, который был у леди Ковентри, которая очень любезно отдала его ей: мой лорд заставил ее написать за ним снова на следующее утро, потому что он дал его ей до брака, и ее расставание с ним сделало бы «непоправимый разрыв», и послать старый взамен него! Она жалуется всем, кого встречает: «Как странно, что мой лорд так плохо обращается со мной, когда она знает, что он имеет такое большое уважение, что умер бы за нее, и когда он был так добр, что женился на ней без гроша!» История ее сестры не менее занимательна: герцог Гамильтон — это абстракция шотландской гордости: он и герцогиня в своем собственном доме входят к обеду перед своими гостями, сидят вместе в верхнем конце своего собственного стола, едят с одной тарелки и не пьют ни за кого ниже ранга графа — не удивился бы кто-нибудь, как они могли вообще заставить кого-либо выше или ниже этого ранга обедать с ними? Я не знаю, не подумаете ли вы, что все эти истории очень пустяковые; но что касается меня, я люблю все, что отмечает характер ТАК сильно.

Я рассказывал вам, как обошелся со мной младший Кребийон и как я на него сердит; и все же должен передать вам одну его весьма удачную остроту. Его отец однажды в сердцах сказал ему: «Есть две вещи, которые я хотел бы никогда не делать: мой «Катилина» и ты!» На что тот ответил: «Утешьтесь, отец мой, ибо говорят, что вы не сделали ни того, ни другого». Не сочтите меня зараженным Францией, если я расскажу вам еще несколько французских историй; но я не знаю никаких английских, а мы с каждым днем все больше становимся похожи на французскую провинцию и говорим на языке столицы. Старый Кребийон, который восхищается нами так же, как мы ими, давно держит у себя трагедию под названием «Оливер Кромвель» и подумывал посвятить ее Парламенту Англии: он и не подозревает, сколь дальним родственником нынешний Парламент приходится тому, о котором он знает. Сына герцога Ришелье, который, конечно, не должен пытаться отказаться от отцовства, как Кребийон (это десятилетний мальчик), упрекнули в том, что он не прилежен в латыни: он ответил: «Э! Мой отец никогда не знал латыни, а у него были самые хорошенькие женщины Франции!» Мою сестру крайне шокировала их невоспитанность: в вечер своего приезда в Париж, спросив, бог знает, какой предмет обихода, она увидела, что лакей дома пришел и «показал его ей сам, вместе со всем, что к нему относится. Затем лакеи, приносившие ей послания, входили в ее спальню лично; ибо они не передают их вашим слугам, как принято в Англии. Она позабавила меня еще двадцатью новыми модами, которые я постеснялся бы записать, если бы письмо было хоть сколько-нибудь выше или серьезнее газетной заметки. Таковы их сумочки для вязания, сделанные из той же ткани, что и каждое платье; их лакеи, носящие с собой кубок своей госпожи, когда бы они ни обедали; король, носящий собственный хлеб в кармане к обеду; этикет, согласно которому королева и принцессы не разговаривают друг с другом через него за столом, и двадцать других подобных пустяков; но я ловлю себя на том, что сплетничаю, и закончу лишь двумя маленькими анекдотами, которые мне нравятся. Мужу мадам Помпадур не позволили держать оперную певицу, потому что это слишком часто вызывало бы размышления о том, что у него нет жены — разве это не восхитительная благопристойность? И в этой стране! Другой анекдот — весьма разумный поступок короля. Граф Шароле застрелил собак президента, который живет рядом с ним: президент немедленно помчался в Версаль с жалобой: король пообещал ему правосудие, а затем послал к графу с просьбой дать ему двух хороших собак. Принц выбрал двух своих лучших: король отправил их президенту с таким девизом на ошейниках: «Я принадлежу Королю!» «Вот, — сказал король, — полагаю, теперь он их не застрелит!»

С тех пор как я начал это письмо, я просмотрел свои даты и был огорчен, обнаружив, что прошло уже более трех месяцев с тех пор, как я писал в последний раз. Я собирался начать с новых извинений, когда пришло ваше письмо от 20 октября, само расшаркивающееся и приносящее извинения. Я был очарован тем, что вы виноваты, и мне хотелось стать высокомерным и отчитать вас — но я не буду. Мое дорогое дитя, мы не бросим друг друга в конце концов; ибо хотя мы англичане, мы оба не в Англии и нам незачем ссориться, не зная почему. Мы будем писать, когда нам будет что сказать; а когда не будет — что ж, мы будем собираться писать. Я ничего не слышал о смертях Риккарди: мне по-прежнему нравится узнавать новости о ком-либо из моих старых друзей. Ваш брат говорит мне, что вы защищаете идею моего лорда Нортумберленда для его галереи, поэтому я не буду ругать ее так сильно, как собирался, хотя должен сказать, что я настолько разгорячен копиями картин, которые он выбрал, что едва ли повесил бы оригиналы — а потом, копии, сделанные кем-то из ныне живущих! — и по такой цене! — впрочем, цена не имеет значения, или, скорее, цена — это причина, по которой мой лорд Нортумберленд любит что угодно. Они строят в Нортумберленд-хаусе, в Сайо, в Станстеде, в замках Алник и Уоркворт! Они живут по этикету старого дворянства, имеют швейцаров, у графини есть свои волынщики — короче говоря, очень скоро у них не останется поместий.

Здесь слышны разговоры о сочинениях, появившихся в печати по поводу ссоры Претендента и его второго сына; я хотел бы увидеть что-то подобное. Вот смелая эпиграмма, которую распространяют якобиты:

«В королевских жилах кровь течет схоже: Джеймс ссорится с сыновьями, как любой Георг. Клянусь! Верю, если бы он мог вернуть свою корону, он бы тосковал по своему Херренхаузену, Риму».

Вторая строка хороша; но мысль в последней выражена слишком туманно; и все же я не верю, что она была задумана как предосторожность.

Вчера я ходил с вашим братом смотреть картины Эстли: заметьте, я признаюсь, что немного предвзят, ибо он нарисовал всю «свинью-виггинщину». Но он слишком сильно ударился в стиль четырех тысяч английских художников в городе и настолько невыносим, что работает ради денег, а не ради славы: короче говоря, он не такой Рубенс, как вам кажется — но я боюсь, как я уже сказал, что я предвзят. Рассказывал ли я вам когда-нибудь о картине в Вултертоне, изображающей всю семью, которую я называю «прогресс богатства»? Там есть Пигвиггин в кружевном камзоле и жилете; у второго сына жилет только оторочен; третий в простом костюме, а маленький мальчик голый. Вчера вечером в Друри-Лейн в фарсе я видел гораздо более похожую картину моего дяди; там есть портной, который в точности мой дядя лицом, а моя тетя — семьей. Спокойной ночи! Рад за вас, что вы избавились от Ришкура; вам не стоит опасаться его графини; она возвращается в Англию весной! Прощайте!

P.S. Вы увидите, что я честен, ибо, хотя начало моего письма датировано 28 октября, окончание должно быть от 11 ноября.

(349) Печально известный герцог де Фронсак. — Д.

(350) Шарль де Бурбон, граф де Шароле, младший брат герцога де Бурбона, сменившего регента герцога Орлеанского на посту премьер-министра Франции. Граф де Шароле был человеком с позорной репутацией и совершил не одно убийство. Когда Людовик XV помиловал его за одно из этих злодеяний, он сказал ему: «Я прямо говорю вам, что помилую и любого, кто убьет вас». — Д.

(351) Джон Эстли, английский портретист, имевший некоторый успех, родился в Уэме, графство Шропшир. Он женился на богатой даме, оставил профессию и умер в 1787 году. — Д.

150 Письмо 67. Достопочтенному Г. С. Конвею. Строберри-Хилл, 8 ноября 1752 г.

Дорогой Гарри, после различных ошибок и небрежностей моих слуг и слуг мистера Фокса, китайская пара наконец отплыла в Парк-плейс: я не называю их боровом и свиньей, потому что они годятся для его алтаря: полагаю, когда вы их увидите, вы подумаете, что это сам Зикки Микки, китайский бог хорошей еды и питья, и его жена. Они должны были быть у вас на прошлой неделе, но носильщики, которые должны были везти их к воде, напились и сказали, что существа эти настолько дикие и неуправляемые, что убежали и не поддавались управлению. Только подумайте об их бегстве! Это напоминает мне, как миссис Ньюджент говорила о том, что просто выпрыгнула из кареты! Я мог бы с таким же успехом говорить о том, что мне перешили всю одежду. Мой кучер в полном восторге от дородного брюха борова и говорит, что в его краях за него дали бы три фунта; но он не учитывает, что это боров с настоящей коричневой каймой и был вскормлен на старом оригинальном пшеничном снопе: надеюсь, вы оцените его выше: осмелюсь сказать, мистер Катлер или Маргас запросили бы за него не менее двадцати гиней и поклялись бы, что миссис Данч дала тридцать за такого же.

Поскольку вы, конечно, должны написать мне письмо с благодарностью за мой зельц, я прошу вас воспользоваться этой возможностью, чтобы очень подробно рассказать мне, как поживает леди Эйлсбери и полностью ли она выздоровела, на что я очень надеюсь? Как поживает моя милая маленькая жена? Все ли ваши драконы закончены? Видели ли Куперы привидение мисс Бланди, или они заставили мистера Крэнстона отравить еще дюжину-другую частных дам? Сажаете ли вы деревья без дождя, как я, чтобы они погибли, и вы могли получить удовольствие от того, чтобы посадить их снова с дождем? Есть ли у вас какая-нибудь миссис Клайв, которая сносит сараи, загораживающие ваш вид; или есть ли у вас какой-нибудь лорд Рэднор, который сажает деревья, чтобы загородить свой собственный вид, чтобы потом срубить их снова ради переделки? Вот! Вот столько вопросов, как будто я ваш школьный учитель или крестный отец! Спокойной ночи!

(352) Печатается впервые.

(353) Он имеет в виду те, что нарисованы на старом фарфоре с коричневой каймой и изображениями пшеничных снопов. — Э.

(354) Модные фарфоровые лавки. — Э.

(355) Жившая тогда в Малом Строберри-Хилл. — Э.

(356) Последний лорд Рэднор из семьи Робартс, живший тогда в Туикенеме, совсем рядом со Строберри-Хилл. — Э.

150 Письмо 68. Джорджу Монтегю, эсквайру. Клуб Уайта, 3 декабря 1752 г.

Я буду очень обязан вам за страстоцвет, несмотря на то, что он из Эдемского сада, из которого Ева, моя невестка, давным-давно собрала плоды страсти. Благодарю вас также за предложение ваших римских корреспонденций, но вы знаете, что я покончил с вирту и имею дело только с готами и вандалами.

Вы спрашиваете очень неподходящего человека, почему мой лорд Харкорт ушел в отставку. Мой лорд Ковентри говорит, что это нынешний великий аркан правительства, а вы знаете, что я совсем вне круга секретов. В городе говорят, что это из-за того, что Стоун — якобит; и говорят также, что виги очень обеспокоены. Мой лорд Эгремонт говорит, что виги не могут быть в опасности, иначе мой лорд Хартингтон не уехал бы на охоту. Все так же нетерпеливы, как и вы, узнать истинную причину, но я не нахожу, чтобы лорд или епископ были расположены посвятить мир в истинный секрет. Довольно достоверно, что некий мистер Крессет оскорбил обоих без церемоний, и что генеральный солиситор прямо сказал епископу, что мой лорд Харкорт — ноль, и был поставлен, чтобы быть нулем: должность, которая, учитывая, что это синекура, кажется, слишком долго висит у них на руках. Они так недавно поссорились с бедным лордом Холдернессом из-за игры в жмурки в Танбридже, что будет трудно дать ему другое место только потому, что он годен играть в жмурки; и все же многие верят, что он будет губернатором, а ваш кузен — его преемником. Я столь же неподходящий человек, чтобы сказать вам, почему губернатор Новой Шотландии должен быть во главе индепендентов. Я давно считал его одним из величайших зависимых людей, и уверяю вас, я не видел ничего с момента его возвращения, что заставило бы меня изменить свое мнение. Он слишком занят в опочивальне, чтобы помнить обо мне.

Мистер Фокс ничего не сказал о вашем брате; если предложение было плохо задумано с одной стороны, я думаю, вы можете сделать так, чтобы отказ от него имел свой вес с другой.

Было бы странно закончить письмо из клуба Уайта без остроты Джорджа Селвина; он зашел сюда на днях и увидел, как Джеймс Джефферис играет в пикет с сэром Эверардом Фалкенером. «О! — говорит он, — теперь он грабит почту». Спокойной ночи! Когда вы возвращаетесь?

(357) После смерти принца Уэльского в 1751 году его старший сын, принц Георг, был передан на попечение графа Харкорта в качестве губернатора.

151 Письмо 69. Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 11 декабря 1752 г., н. ст.

Не знаю, не начать ли мне новую главу революций: если можно верить прорицателям, закладываются основы настоящей революции. Однако, поскольку я всего лишь простой корреспондент, а не составитель альманахов, я ограничусь изложением фактов, а не догадок, по крайней мере, если я и буду излагать догадки, то не свои собственные. Разве я не намекал вам летом на некоторые бури, собирающиеся в сфере воспитания? Они разразились; действительно, для взрыва не хватало только приезда короля, ибо в тот же миг, как он прибыл, стало довольно ясно, что он готов к жалобам, которые ему предстояло выслушать — не очень беспристрастно, по-видимому, ибо он не хотел разговаривать с лордом Харкортом. Дня через три он все же заговорил и впоследствии принял его наедине в своем кабинете. Каков был разговор, сказать не могу: стоит думать, не очень откровенный, ибо день или два спустя сочли уместным послать архиепископа и канцлера выслушать жалобы его светлости; но, получив сообщение, что они придут к нему по приказу короля, он предотвратил визит, отправившись прямо к канцлеру; и, выслушав их поручение, лорд Харкорт, после весьма вежливых слов об уважении к их персонам, сказал, что должен просить извинить его, ибо то, что он должен сказать, такого рода, что неуместно говорить кому-либо, кроме короля. Вы можете легко представить, что это истолковывается как намек на более высокое лицо, чем те ничтожные люди, которые оскорбили лорда Харкорта и епископа Нориджского. Были приложены большие усилия, чтобы отделить первого от второго; «дорогой Харкорт, мы любим вас, мы хотим, чтобы вам было удобно; но епископ должен уйти». Я не говорю вам, что это были слова герцога Ньюкасла; но если бы я сказал, были бы они на него не похожи? Лорд Харкорт вспыхнул и ответил с духом: «Что! Вы думаете оказать мне услугу, предлагая остаться! Знайте, это я не буду действовать с такими субъектами, как Стоун, Крессет и Скотт: если они останутся, я уйду, и если епископа уволят, я тоже уйду». Через несколько дней он получил аудиенцию и подал в отставку. Говорят, что он часто повторял: «Стоун — якобит», а другое лицо, составлявшее тет-а-тет, кричало: «Умоляю, милорд! Умоляю, милорд!» — и не хотело слушать на эту тему. На следующий день архиепископ отправился к королю и попросил узнать, может ли епископ Нориджский получить разрешение принести свое прошение об отставке сам, или Его Величество примет его от него, архиепископа. Был выбран последний вариант, и епископу было отказано в аудиенции.

Теперь вы естественно спросите меня, в чем была ссора: и это самый трудный момент для рассказа; ибо хотя мир ожидает увидеть какое-то повествование, ничего еще не появилось, и, полагаю, не появится, хотя обе стороны угрожали. Принцесса говорит, что епископ ничему не учил мальчиков; он говорит, что ему никогда не позволяли их чему-либо учить. Первым поводом для беспокойства стало то, что епископ застал принца Уэльского за чтением «Революций Англии», написанных отцом д'Орлеаном в оправдание Якова II и одобренных этим принцем. Стоун поначалу категорически отрицал, что видел эту книгу последние тридцать лет, и предложил положить все свое оправдание на правдивость или ложность этой истории. Однако теперь признано, что принц читал эту книгу, но это смягчается тем, что принц Эдуард одолжил ее у леди Августы. Скотт, младший наставник, поставленный лордом Болингброком и не отличающийся особой ортодоксальностью, был еще одной жалобой. Крессет, связующее звено, не скупился на не очень вежливые эпитеты, ибо, помимо того, что называл лорда Харкорта конюхом, он наградил епископа эпитетами «бастард» и «атеист», в частности, одному из капелланов принцессы, который просил извинить его от выслушивания таких выражений в адрес прелата церкви, и, не добившись успеха, составил повествование, отправил его епископу и предложил присягнуть в его истинности. Что касается лорда Харкорта, то помимо того, что принцесса относилась к нему с изрядным презрением, он не был не осведомлен о том, в каком свете его намеревались выставить, благодаря поразительной неосторожности последнего, но не самого незначительного исполнителя в этой драме, генерального солиситора Мюррея — скажите, какую роль сыграл его брат, лорд Данбар, в недавних распрях в семье Претендента? Мюррей в начале ссоры услужливо отправился к епископу и сказал ему, что мистер Стоун должен иметь больше уважения в семье: епископ был удивлен и избавился от этой темы, как мог. Визит и мнение были повторены: епископ сказал, что полагает, что мистеру Стоуну оказывается все должное уважение; что лорд Харкорт, который был главным лицом, обычно присутствовал. Мюррей перебил его: «Тьфу! Лорд Харкорт! Он ноль, и должен быть нулем, и был поставлен, чтобы быть нулем». Как вы думаете, после этого заявления должность будет очень приятной? Все, кроме лорда Харкорта, понимали это раньше; но, по крайней мере, «нулевость» не была уведомлена официально. Лорд Линкольн, близкий друг этого лорда, был настолько дружелюбен, что повернулся к нему спиной, когда тот выходил из кабинета — и все же лорд Харкорт и епископ ничуть не уронили своего достоинства ни одной частью своего поведения в этой сделке. Что вас удивит, так это всеобщая неприязнь, вспыхнувшая против Стоуна: и что усиливает отвращение, так это намерение сделать доктора Джонсона, нового епископа Глостерского, наставником. Он был учителем Вестминстерской школы, одного года со Стоуном и Мюрреем, и, безусловно, их принципов — конечно, то есть вигских — но виги, кажется, так не думают. Пока что преемники не названы; в качестве губернатора называют герцога Лидса, лорда Кардигана, лорда Уолдегрейва, лорда Хартфорда, лорда Батерста и лорда Эшбернема. Говорят, что первые двое отказались; третий страшится этого; следующий, надеюсь, не получит этого; принцесса склоняется к пятому, а последний, полагаю, страстно этого желает. За день или два назван еще один, что подводит меня к рассказу о еще одной интерлюдии в нашей политике. Это бедный лорд Холдернесс — чтобы освободить место в секретариате для лорда Галифакса. Холдернесс был в опале с первой минуты возвращения короля: помимо того, что с ним не разговаривают, его заставляют ждать у двери кабинета с сумкой в руке, пока внутри находится герцог Ньюкасл; хотя постоянным этикетом было то, что оба государственных секретаря входят вместе или входят немедленно, если один пришел после другого. Я знал об этой опале; но, будучи не столь способным политиком, как лорд Линкольн, по крайней мере имея склонность к великим людям в несчастье, я отправился на днях навестить страждущего. Я застал его одного: он сказал: «Вы очень добры, что навещаете кого-либо в моем положении». Этот плачевный тон чуть не заставил меня рассмеяться; однако я сохранил невозмутимость и спросил его, что он имеет в виду? Он сказал: «Разве вы не слышали, как мир ругает меня только за игру в жмурки в отдельной комнате в Танбридже?» О! Это было слишком! Я расхохотался. Уверяю вас, этот отчет о его несчастьях был дан не только мне: более того, некоторым он доходит до того, что говорит: «Пусть идут в офис, посмотрят мои письма и увидят, не отстал ли я!» Конечно, когда он закончил свою книгу, очень тяжело, что он не может поиграть! Мой дорогой сэр, не знаю, какие извинения должен принести отец д'Орлеан за нашу нынешнюю историю! Это слишком смешно!

Наставник в такой же неизвестности, как и губернатор. Виги так сильно шумят против Джонсона, что к ним прислушиваются — по крайней мере, на время. Говорили о Кине, епископе Честерском, брате вашего собрата-министра. Это человек, который не повредит своему состоянию никакими неуместными угрызениями совести. Мой отец дал ему приход в семьсот фунтов в год, чтобы он женился на одной из его внебрачных дочерей; он взял приход; а мой отец вскоре после этого умер, он избавил себя от необходимости брать жену, но был настолько великодушен, что отдал ей почти годовой доход с прихода. Затем он был орудием герцога Ньюкасла в Кембридже, университет которого он наполовину превратил в якобитский, навязывая новые постановления для проведения мер этого герцога; и, будучи вознагражден епископством, он обедал у епископа Линкольнского, когда получил назначение. Он немедленно встал из-за стола, отвел хозяина в другую комнату и попросил его предложить его одной особе с большим состоянием, с которой он никогда не говорил, но для которой теперь считал себя подходящей партией. Не думаете ли вы, что он был бы очень подходящим наставником? Среди других кандидатов говорят о докторе Хейлсе, старом философе, бедном, добром, первобытном создании, которого я называю Сантон Барсиса; помните ли вы отшельника в персидских сказках, который, прожив в ореоле святости более девяноста лет, был искушен на грех дочерью короля, присланной в его келью для исцеления? Сантон Хейлс всего два года назад принял пост клерка кабинета принцессы, буквально ведя жизнь прилежного анахорета до семидесяти лет. Если он примет наставничество, я не сомневаюсь, что к тому времени, как нынешние шумы утихнут, фитиль его старой жизни будет задут, и они поставят Джонсона на его место. Спокойной ночи! Завтра я отвезу это письмо в город и, возможно, придержу его на несколько дней, пока не смогу отправить вам эту историю целиком.

Арлингтон-стрит, 17 декабря.

Что ж! Наконец у нас будет губернатор: после получения различных отказов они заставили лорда Уолдегрейва принять это, и завтра он целует руку. Он все время заявлял, что ничто, кроме искреннего желания короля, не заставит его принять это — и вот они заставили короля искренне этого пожелать! Доктор Томас, епископ Питерборо, полагаю, будет наставником — я ничего о нем не знаю: он много лет оставался в тени, после того как читал молитвы нынешнему королю, когда тот жил в Лестер-хаусе, что Его Величество запомнил, и два года назад впихнул его в епископство.

Из Пруссии прибыл странный манифест, который не улучшает наше настроение в Сент-Джеймсе. Он приостанавливает выплату процентов по силезскому займу до тех пор, пока не будет получено удовлетворение за некоторые прусские захваты во время войны. Всемогущество нынешнего министерства не распространяется на Берлин! Прощайте! Весь мир разъехался по своим рождествам, как сделал бы и я, если бы мог выгнать своих рабочих из Строберри-Хилл; но они совсем не работают по шкале моего нетерпения.

(358) Епископ Нориджский, прелат глубоких познаний, добросовестно ревностный в умственном развитии своего воспитанника, вызвал отвращение у юного принца своими сухими и педантичными манерами, а принцессу, его мать, оскорбил упорством в дисциплине, которую считал необходимой для исправления грубого пренебрежения образованием ее сына. Кокс, «Пелхэм», том II, стр. 236. — Э.

(359) Томас Осборн, четвертый герцог Лидс. Умер в 1789 году. — Д.

(360) Джон, второй граф Эшбернем. Умер в преклонном возрасте 8 апреля 1812 года. — Д.

(361) Доктор Эдмунд Кин, епископ Честерский, был по какой-то неизвестной причине постоянным предметом остроумных и желчных излияний Грея. Одним из главных развлечений, открытых поэтом, чтобы скоротать время в почтовой карете, было сочинение экспромтом эпиграмм на епископа, а затем неудержимый смех над ними. Следующая, являющаяся началом одной из них, может служить образцом:

«Здесь лежит Эдмунд Кин, епископ Честерский, который съел жирного гуся и не смог его переварить».

(362) В мае этого года доктор Кин женился на единственной дочери Ланселота Эндрюса, эсквайра из Эдмонтона, бывшего видного торговца полотном в Чипсайде, даме с солидным состоянием. — Э.

(363) Доктор Стивен Хейлс, автор «Статики растений» и «Очерков о растениях». Этому выдающемуся естествоиспытателю и физиологу растений предлагали каноникат в Виндзоре, но он довольствовался приходом в Теддингтоне, который держал вместе с приходом в Фаррингдоне. Умер в 1761 году в возрасте восьмидесяти четырех лет.

(364) Уолпол в своих «Мемуарах» дает следующий отчет о назначении лорда Уолдегрейва: «Граф принял его по настоятельной просьбе короля и после неоднократных заверений в покорности и покладистости Стоуна. Граф был против этого. Он был человеком удовольствий, понимал двор, был тверд в милости короля, обеспечен в своих обстоятельствах и одновременно не желал возвышаться и боялся упасть. Он сказал другу: «Если бы я осмелился, я бы сделал королю такое оправдание: «Сир, я слишком молод, чтобы управлять, и слишком стар, чтобы быть управляемым»: но он был вынужден подчиниться. Человека более строгой чести и более здравого смысла нельзя было выбрать для этой должности». Том I, стр. 255. — Э.

155 Письмо 70. Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 14 февраля 1753 г.

Я собирался писать вам каждую почту последние три недели и не мог заставить себя начать письмо словами «Мне нечего вам сказать». Но это перестает быть шуткой; мы не будем прекращать нашу переписку из-за того, что нет войны, нет политики, нет партий, нет безумия и нет скандалов. На памяти Англии никогда не было столь безжизненного века: моднее ходить в церковь, чем в любую из палат Парламента. Даже эра Каннингов прошла: обе сестры родили и едва ли удостоились хотя бы одного абзаца в газетах, хотя их имена стали столь известны, что в Ирландии нищенки благословляют вас: «Пусть удача Каннингов сопутствует вам!»

Вы вряд ли угадаете, как я провожу время; в основном сейчас в опеке над эмбрионами и ракушками. Сэр Ганс Слоун умер и сделал меня одним из попечителей своего музея, который должен быть предложен за двадцать тысяч фунтов королю, Парламенту, Королевским академиям Петербурга, Берлина, Парижа и Мадрида. Он оценил его в восемьдесят тысяч; и так сделал бы любой, кто любит гиппопотамов, акул с одним ухом и пауков размером с гусей! Это рента, чтобы содержать зародышей в спирте! Вы можете поверить, что те, кто считает деньги самой ценной из всех диковинок, не будут покупателями. Король извинился, сказав, что не верит, что в казне есть двадцать тысяч фунтов. Мы очаровательная, мудрая компания, все философы, ботаники, антиквары и математики; и отложили наше первое собрание, потому что лорд Маклсфилд, наш председатель, был занят на вечеринке по поиску долготы. Один из нас — моравский брат, который подписывается Генрих XXVIII, граф де Рёсс. Моравские братья основали колонию в Челси, по соседству с сэром Гансом, и я полагаю, он намеревался выпросить скелет графа Генриха XXVIII для своего музея.

Мне почти стыдно благодарить вас только сейчас за очень занимательное письмо на двух листах от 22 декабря, но мне, серьезно, нечего было ответить. Всего три утра назад ваш брат завтракал со мной и отчитывал меня: «Ну, вы ничего мне не говорите!» — «Нет, — говорю я, — если бы у меня было что сказать, я бы написал вашему брату». Даю вам слово, что о первой новой книге, которая станет популярной, о первом убийстве, о первой революции вы узнаете со всеми подробностями. Тем временем будьте уверены, что никогда не было места столь скучного, как Лондон, или столь пресного его обитателя, как ваш и т. д.

(365) Эймс в письме, написанном 22 марта мистеру Т. Мартину, говорит: «Я не могу удержаться, чтобы не дать вам некоторое описание диковинок сэра Ганса Слоуна. Парламент соблаговолил принять их на условиях кодицила сэра Ганса; то есть, чтобы они хранились вместе в одном месте в Лондоне или рядом с ним и выставлялись свободно для общественного пользования. Король или они, по завещанию, должны были иметь первую ошибку. 19-е число было назначено для комитета всей Палаты, после нескольких речей сам Спикер перевел всю Палату к общему мнению о необходимости объединить их с библиотеками Короля и Коттона, вместе с библиотекой некоего майора Эдвардса, который оставил семь тысяч фунтов на строительство библиотеки, помимо своих собственных книг; и на покупку рукописей Харли, строительство дома для их приема» и т. д. Вскоре после этого был принят акт, уполномочивающий Корону собрать достаточную сумму путем лотереи для покупки коллекции Слоуна и рукописей Харли, вместе с Монтегю-хаусом. Таково было начало Британского музея. — Э.

157 Письмо 71. Мистеру Грею. Арлингтон-стрит, 20 февраля 1753 г.

Мне очень жаль, что та поспешность, с которой я хотел избавить вас от беспокойства в первый же момент после получения вашего письма, заставила меня выразиться таким образом, что это произвело совершенно обратный эффект, чем я намеревался. Вы хорошо знаете, как быстро и небрежно я всегда пишу свои письма: записка, о которой вы упоминаете, была написана в еще большей спешке, чем обычно, и только для того, чтобы избавить вас от мучений. Я не видел Додсли, следовательно, мог только сказать вам, что не сомневаюсь, что у него не будет возражений удовлетворить вас, так как вы были готовы предотвратить его убытки из-за гравюры. Теперь, исходя из этого заявления, как возможно, чтобы вы хоть на мгновение истолковали мои слова таким образом, что это было бы откровенной глупой жестокостью, ничем не спровоцированной? Мне невозможно вспомнить свое точное выражение, но я уверен, что повторил всю суть.

Как книготорговец может понести меньше убытков, затратив больше средств, я могу легко объяснить вам. Он опасался, что цена в полгинеи покажется слишком высокой для большинства покупателей. Если за счет дополнительных десяти гиней он сможет сделать книгу настолько более богатой и эффектной, что побудит людей счесть ее дешевой, прибыль от продажи гораздо большего количества экземпляров с лихвой компенсирует ему дополнительные расходы.

Мысль о гравировке головы была целиком Додсли, и против моего мнения, как я полагал, она будет против вашего; что заставило меня решить сообщить вам об этом до ее появления.

Когда вы поразмыслите над тем, что я сказал сейчас, вы очень ясно увидите, что у меня не было и не могло быть никакого другого возможного смысла в том, что я написал в прошлый раз. Вы могли бы справедливо обвинить меня в небрежности, если бы я отложил предоставление вам всего удовлетворения, которое в моих силах, как только узнал о вашем беспокойстве.

Голову я уступаю. Название, думаю, будет неверным и не ответит вашей цели; ибо, поскольку рисунки явно рассчитаны на стихи, как неправильное расположение слова «дизайны» перед стихами сделает издание менее вашим? Я в такой же малой степени убежден, что есть какое-то жеманство в пропуске «мистер» перед вашими именами: это варварское дополнение: другое просто и классично; ранг, который, я не могу не думать, причитается и поэту, и художнику. Не причисляя себя к классикам, уверяю вас, если бы я печатал что-то со своим именем, это было бы просто Гораций Уолпол: «мистер» — один из готицизмов, которые я ненавижу. Пояснение было, конечно, добавлено для людей, у которых нет глаз: — таковы почти все, кто видел рисунки мистера Бентли и думает сделать ему комплимент, принимая их за гравюры. Увы! Большинству так же нужно, чтобы слова «человек», «петух» были написаны под его рисунками, как под самыми отвратительными иероглифами Египта или вывесками трактирных художников.

Я больше ничего не скажу сейчас, кроме того, что вы не должны удивляться, если я пристрастен к вам и вашим работам, когда вы можете писать так, как вы, и при этом чувствовать так мало тщеславия. Я достаточно свободно обращался с вашими сочинениями, чтобы убедить вас, что говорю правду: я хвалю и ругаю мистера Бентли безмерно, как мне кажется, рисует он хорошо или плохо: я никогда не считаю, что стоит делать и то, и другое, особенно винить, где обычно нет огромных достоинств. Спокойной ночи! Не подозревайте меня, когда у меня нет другого недостатка, кроме нетерпения сделать вас спокойным.

(366) Это был портрет мистера Грея по его портрету работы Экардта. Он должен был быть помещен в начале кварто-издания Додсли «Од» с рисунками мистера Бентли, но крайнее отвращение мистера Грея к этому предложению заставило его друзей отказаться от него.

(367) В письме к Уолполу, написанном из Стоука в январе, при получении пробного оттиска головы, Грей сказал: «Конечно, вы не в своем уме! Это я знаю, если вы позволите напечатать мою голову, вы лишите меня моего. Я заклинаю вас немедленно остановить любой такой замысел. Кто несет расходы по гравировке, я не знаю; но если это Додсли, я возмещу ему убыток. Вещь, как она была, я знаю, сделает меня достаточно смешным: но появиться собственной персоной во главе моих работ, состоящих из полудюжины баллад на тридцати страницах, было бы хуже, чем позорный столб. Уверяю вас, если бы я получил такую книгу с таким фронтисписом без всякого предупреждения, я верю, это вызвало бы у меня паралич». Работы, том III, стр. 106. — Э.

(368) Рисунков мистера Бентли.

158 Письмо 72. Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 4 марта 1753 г.

Дошли ли до вас слухи о наших новых историях? Есть ли в Риме какие-либо сведения о том, что мистер Стоун и генеральный солиситор по-прежнему считаются более привязанными к Египту, чем к Ганноверу? Уже больше двух недель ходят странные тайны и слухи! Кабинет министров заседал ночь за ночью до двух часов утра: мы начали думать, что они собрались, чтобы обсудить новое восстание или, по крайней мере, вторжение; или что король Пруссии прислал свой мандат, что мы должны принять юного Претендента в счет частичной оплаты силезского займа. Наконец выяснилось, что лорд Рэвенсворт, по доносу некоего Фосетта, юриста, обвинил Стоуна, Мюррея и доктора Джонсона, нового епископа Глостерского, в том, что у них была странная привычка провозглашать тосты за Кавалера и моего лорда Данбара у некоего Вернона, купца, около двадцати лет назад. Двойник Претендента приказал совету расследовать это: лорд Рэвенсворт настаивал на своей истории: Фосетт был напуган торжественностью дивана и рассказывал свои очень разные версии, а в конце концов не захотел подписывать свои показания. С другой стороны, Стоун и Мюррей поклялись на Библии в своей невиновности, а последний в придачу произнес прекрасную речь. Епископ Джонсон выкарабкался из этой передряги в самом начале; и совет доложил королю, что обвинение было ложным и злонамеренным. Это точное сокращение истории; комментарий был бы слишком объемным. Страсти по этому поводу велики: ярые виги совсем не убеждены в вигстве виновных из-за недостатка доказательств: противоположный клан притворяется столь же убежденным, как если бы они желали, чтобы те были вигами.

Мистер Чут и я приехали сюда на день или два, чтобы проинспектировать ход строительства готической лестницы, которая настолько хорошенькая и маленькая, что я склонен завернуть ее и отправить вам в своем письме. Поскольку мой замок такой миниатюрный, я придаю себе вид Берлингтона и говорю, что, как Чизик — модель греческой архитектуры, так Строберри-Хилл должен быть моделью готической. Я ходил на днях с мистером Конвеем купить для вас немного новых обоев: если бы во Флоренции были деньги, я бы ожидал, что эта мануфактура сделает там свое состояние.

Лиотар, художник, прибыл и привез мне портрет Мариво, который дает совсем иное представление, чем то, что складывается об авторе «Марианны», хотя он считается чрезвычайно похожим: лицо — смесь шута и злодея. Я рассказывал вам, какая неудача у меня была с портретом Кребийона: он имел глупую нечистоплотность оставить его себе. Лиотар — женевец; но из-за того, что жил в Константинополе, он носит турецкое платье и бороду до пояса: это, и его экстравагантные цены, которые он поднял даже выше тех, что просил в Париже, вероятно, принесут ему столько денег, сколько он жаждет, ибо он алчен сверх воображения. Его пастели и акварели очень хороши; эмаль — жесткая: в целом он слишком голландец и не восхищается ничем, кроме чрезмерной отделки.

У нас нет ничего нового, кроме двух или трех новых пьес, и тех не стоит вам посылать. Ответ на прусский меморандум, составленный главным образом Мюрреем, короткий, полный, очень хороший и имеет больше духа, чем я думал, у нас есть. Все это скорее слишком хорошо, так как я полагаю, нашей лучшей политикой было бы быть неправыми и принести удовлетворение за то, что с нами плохо обошлись: автор, с которым мы имеем дело, не из тех людей, чтобы остановиться на том, что его опровергли. Прощайте!

(369) Сэр Генри Лиддел, барон Рэвенсворт.

(370) «По всему делу, — говорит достопочтенный Филип Йорк в своем рукописном парламентском журнале, — лорды единодушно пришли к мнению доложить королю, что для них не оказалось никаких оснований для какой-либо части обвинения; что мистер Фосетт, единственный свидетель, грубо исказил его: что оно было злонамеренным и скандальным и не должно влиять на репутацию епископа или любого из джентльменов, которые были очернены им». — Э.

159 Письмо 73. Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 27 марта 1753 г.

Такое событие, как я упоминал вам в своем последнем письме, имело, вы можете хорошо поверить, некоторые последствия; но лишь настолько, чтобы показать, какие они были бы в менее спокойные времена. На прошлой неделе герцог Бедфорд внес предложение в Палату общин представить им все бумаги, касающиеся лорда Рэвенсворта и Фосетта. Поскольку он уведомил о своем намерении, министерство в большом испуге приняло все виды предосторожностей, чтобы сорвать предложение; и преуспело — если можно назвать успехом то, что требование было отклонено и тем самым подтвердились подозрения. После нескольких советов было решено, что все члены кабинета министров должны по отдельности заявить о недостаточности и искажении показаний Фосетта: они сделали это, и предложение было отклонено 122 голосами против 5. Если кто-то был предубежден классическими представлениями о мудрости и честности сената, те дебаты вылечили бы их. Лесть Стоуну была выше веры: я приведу вам только один пример. Герцог Аргайл сказал: «Случилось так, что я был в секретариате во время восстания, когда два шотландца пришли просить о месте, которое один получил, а другой потерял, но ушел более довольным из-за любезной манеры отказа мистера Стоуна!» Стало очевидным самым ярким образом, что епископ Глостерский продиктовал Фосетту письмо с оправданием самого себя; и, не довольствуясь этим, пытался убедить его сделать к нему дополнения несколько дней спустя. Было так же ясно, что Фосетт никогда не искажал факты до этих частных встреч с прелатом — и все же было 122 против 5!

Я принимаю как должное, что наша политика здесь откладывается до следующей зимы, если не будет какого-нибудь прусского эпизода. Трудно поверить, что этот король зашел так далеко, не намереваясь идти дальше: если он удовлетворен ответом на свой меморандум, хотя он самый полный из всех, что когда-либо были сделаны, все же это будет первый раз, когда монарх был убежден! Что касается короля римлян, кажется, столь же вероятно, что мы увидим короля иудейского.

Ваш брат получил обои для вашей комнаты. Он пришлет вам с ними прекрасную книгу, которую я напечатал, со стихами Грея и рисунками другого моего друга, которые, я уверен, очаруют вас, хотя ни один из них не гравирован достаточно хорошо, а некоторые — печально. Прощайте! Я весь в кирпиче и растворе: замок в Строберри-Хилл близится к завершению, так что вы не должны сердиться, если я хочу, чтобы вы его увидели. Мистер Бентли собирается сделать рисунок лучшего вида, который я предлагаю гравировать, и тогда у вас будет хотя бы некоторое представление об этом милом маленьком местечке — маленьком, но очень милом!

(371) «Дебаты были долгими и тяжелыми; выступление герцога Бедфорда было довольно умеренным: он разделил Палату, но подсчет не проводился, ибо под бар с ним пошли только граф Харкорт, лорд Таунсенд, епископ Вустерский и лорд Талбот. В целом, это был самый плохо обдуманный, самый плохо исполненный и самый плохо поддержанный пункт, который я когда-либо видел при таких ожиданиях». Додингтон, стр. 202. — Э.

(372) Это незначительное и, по сути, смехотворное обвинение против Мюррея и Стоуна преувеличено Уолполом, как здесь, так и в его «Мемуарах», в важную сделку вследствие ненависти, которую он питал к обвиняемым. — Д. [«Обвинение было справедливо высмеяно острословами того времени как аналог горы, рождающей мышь; и Пелхэмы имели удовольствие видеть, как оно закончилось полным оправданием их друзей, генерального солиситора и мистера Стоуна». Кокс, «Пелхэм», том II, стр. 263.]

(373) Получив пробный оттиск виньетки, которую мистер Бентли разработал для «Элегии, написанной на сельском кладбище» и на которой изображены деревенские похороны, Грей написал Уолполу: «Я удивлен гравюрой, которая намного превосходит мои представления о лондонском гравировальном искусстве: сам рисунок был настолько законченным, что, полагаю, не потребовалось всего того мастерства, которое я себе воображал, чтобы скопировать его сносно. Мои тетушки, увидев, как я вскрываю ваше письмо, приняли его за приглашение на похороны и спросили, не оставил ли мне кто-нибудь кольцо; и они до сих пор так считают, даже вооружившись всеми своими очками. Упаси Боже, если они заподозрят, что это относится к каким-то моим стихам! Они сожгут меня как поэта». Works, vol. iii. p. 105.-E.

161 Письмо 74 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 16 апреля 1753 г.

Дорогой сэр, я знаю, что ничто не доставляет вам большего удовольствия, чем рекомендация такого знакомого, как мистер Стивенс, молодой джентльмен, ныне пребывающий в Италии, о котором я слышал самые лестные и добрые отзывы из лучших источников. Он зять мистера Уэста(374), секретаря мистера Пелхэма, и (могу добавить для вас), поскольку я знаю, что это станет дополнительным поводом проявить к его родственнику больше внимания, мой близкий друг. Прошу вас, сделайте ради меня то, что вы всегда делаете по своей доброте душевной: сделайте пребывание во Флоренции для него как можно более приятным. У меня есть веские основания полагать, что вам не потребуется никаких побуждений, как только вы начнете узнавать мистера Стивенса.

(374) Джеймс Уэст, член парламента от Сент-Олбанса, секретарь мистера Пелхэма как канцлера казначейства, секретарь казначейства, казначей Королевского общества и член Общества антиквариев, был женат на сестре этого мистера Стивенса.

161 Письмо 75 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 27 апреля 1753 г.

Я привез сюда два ваших письма, чтобы ответить на них: в городе так много праздных людей, помимо самого себя, что нет ни минуты свободного времени; здесь же у меня целые вечера, после того как дневные труды завершены. А труды это, уверяю вас, немалые: мне нужно руководить плотниками, торопить штукатуров, бранить оклейщиков обоев и помогать стекольщикам — последнее доставляет мне величайшее удовольствие. Я накопил такое количество расписного стекла, что каждое окно в моем замке будет им украшено; прилаживать и размещать его — огромное развлечение. Тысячу раз благодарю вас за намерение раздобыть для меня какие-нибудь готические древности из Рима, но, полагаю, там их нет; едва ли я припомню хоть какой-то кусочек в истинном вкусе в Италии. Право, мой дорогой сэр, как бы вы ни были любезны в этом вопросе, я вижу, что вы не имеете представления о том, что такое готика; вы слишком долго жили среди истинного вкуса, чтобы понять почтенное варварство. Вы пишете: «Вы полагаете, что мой сад тоже должен быть готическим». Это невозможно; готика — это исключительно архитектура, и если есть удовлетворение в том, чтобы запечатлеть сумрак аббатств и соборов в своем доме, то сад, напротив, должен быть воплощением буйства и жизнерадостности природы. Я с большим нетерпением жду свой алтарь и, будучи далеким от сомнений в его достоинствах, лишь опасаюсь, что он будет слишком хорош, чтобы выставлять его на открытый воздух, как я намерен сделать, в нише сада. Я собирался сказать вам, что мой дом настолько монашеский, что у меня есть небольшой зал, украшенный высокими святыми в узких арочных окнах и тонкими колоннами, который мы называем Параклет, в память о монастыре Элоизы(375).

Я рад, что вы избавились от своей дуэли без кровопролития: капитану Ли не повезло столкнуться с лотарингским офицером; он мог бы надавать пощечин всей флорентийской знати (con rispetto si dice — с позволения сказать) и не причинить вам и половины тех хлопот, которые вы имели, улаживая эту ссору.

Вам не стоит опасаться, что мистер Конвей и я не проявим к принцу Сан-Северино(376) должного внимания, которое убедило бы его в нашем уважении к вам; я лишь надеюсь, что он не приедет до зимы, ибо мистер Конвей уехал в свой полк в Ирландию, а мой замок еще далек от завершения, и я никоим образом не готов принять принца-посла. К следующей весне я надеюсь обзавестись ржавыми доспехами и гербами с достаточным количеством четвертей, чтобы убедить его, что я достоин стать Великим магистром Мальтийского ордена. Если бы вы могли прислать мне Вивиани(377) с его невидимыми архитекторами из арабских сказок, я мог бы подготовить дом по первому требованию, тем более что он будет не таким высоким, как триумфальная арка во Флоренции.

То, что вы слышали о странных заговорах, разжигаемых нашим племянником(378), не совсем беспочвенно. В Шотландии был схвачен некий доктор Кэмерон(379), который определенно прибыл с поручением прощупать почву. Его доставили в Лондон, но никто не забивает себе голову им или чем-либо еще, кроме Ньюмаркета, где герцог в настоящее время ведет кампанию, в сопровождении половины знати и половины денег Англии: говорят, что туда было привезено не менее ста тысяч фунтов стерлингов ради риска этой единственной недели. Дворец был обставлен для него из гардеробной, хотя главное заинтересованное лицо(380) тешит себя надеждой, что его сын тратит там деньги на свое собственное развлечение.

Теперь я должен рассказать вам, как со мной обошелся один ваш старый знакомый — не пугайтесь и не делайте вывод, что это обернется против вашего друга Сан-Северино: он всего лишь частный принц; негодяй, о котором идет речь, — монарх. Ваш брат прислал вам несколько еженедельных листков, которые сейчас в моде, под названием «Мир»; три или четыре из них написаны вашим другом; один, в частности, я написал, чтобы способствовать сбору средств для короля Теодора, который сидит в тюрьме за долги. Характер Его Величества настолько дурен, что это принесло лишь пятьдесят фунтов; и хотя это было гораздо больше, чем он заслуживал, это было гораздо меньше, чем он ожидал, поэтому он послал адвоката пригрозить печатнику судебным преследованием за то, что тот позволил себе такую вольность с его именем — заметьте, что деньги он при этом принял! Додсли, можете поверить, посмеялся над юристом, но это не умаляет грязного мошенничества. Это был бы поистине превосходный процесс! Печатник, преследуемый, предположим, за то, что собирал и получил благотворительную помощь для человека в тюрьме, причем этот человек упомянут не под своим настоящим именем, а под шутовским титулом, и сам он не уроженец страны! Но с меня хватит покровительства королям!

Лорд Бат внес свой вклад в «Мир», но, кажется, полностью утратил весь свой ум и гений: это сухое, тяжеловесное описание Ньюмаркета, в котором едва ли есть попытка юмора(381). Я возлагал величайшие ожидания на его произведение, особенно в духе «Зрителя»; но теперь меня уверяет Франклин, старый печатник «Крафтсмена» (который, по комическому стечению обстоятельств, является моим арендатором в Туикенеме), что лорд Бат никогда не писал «Крафтсмена» сам, а лишь давал для них идеи — однако большая часть его репутации была построена на этих статьях. На следующей неделе мой лорд Честерфилд появится в «Мире»(382) — я ожидаю от него гораздо меньше, чем от лорда Бата, но совершенно точно, что его имя заставит всех аплодировать. Прощайте!