«Письма Горация Уолпола, графа Орфорда. Том 2»

P.S. Приехав в город, я услышал, что лорд Гранвиль снова решил тряхнуть стариной — короче говоря, говорят, он собирается жениться снова; на леди Джулиане Кольер(383), очень хорошенькой девушке, дочери лорда Портмора: разница в их возрасте составляет не более сорока двух или сорока трех лет, а в потреблении вина за день — не более трех бутылок, так что это весьма подходящая партия! Она не станет такой хорошей королевой, как наша подруга София, но, полагаю, ей больше понравится стать вдовой. Если это окажется неправдой(384), я ничего не могу с этим поделать.

(375) «Где грозные своды создают полуденную ночь, / А тусклые окна затеняют торжественный свет». — Поуп. — E.

(376) Посол короля Неаполя.

(377) Вивиани, флорентийский дворянин, показывая там триумфальную арку принцу Сан-Северино, уверял его и настаивал на том, что она была начата и закончена за двадцать четыре часа!

(378) Король Пруссии.

(379) Это странная история, и трудно поверить, что король Пруссии был в нее вовлечен. В своих «Мемуарах» Уолпол дает следующий отчет о поимке доктора Кэмерона: «Примерно в это время в Шотландии был схвачен доктор Арчибальд Кэмерон, человек, исключенный из акта об амнистии. Некоторое время назад были получены сведения о его предполагаемой поездке в Британию с поручением от Пруссии предложить оружие недовольным горцам, в то же время на севере нанимались корабли для перевозки людей. Честность характера доктора Кэмерона в сравнении с суровостью, которую он встретил со стороны правительства, весьма похвально мягкого к своим врагам, подтверждала этот слух. То, что Пруссия, которая раскрыла свои негостеприимные объятия для каждого британского мятежника, могла вмешаться в такое дело, было отнюдь не невероятным. Этот король ненавидел своего дядю: но мог ли протестантский монарх участвовать в планах по восстановлению папистского правительства? Какова религия политики? К какой секте фанатично относится королевская месть? Вдовствующая королева, хотя и сестра нашего короля, была открыто якобиткой по убеждениям — и это было естественно: какой принц, кроме того единственного, кто извлекает выгоду из этого принципа, может когда-либо считать допустимым ниспровержение священного наследственного права? Проклятие суверенов в том, что их преступления остаются безнаказанными». — D.

(380) Король.

(381) № 17, содержащий отчет о скачках и нравах в Ньюмаркете. — E.

(382) Это 18-й номер, озаглавленный «Путешествие сельского джентльмена в Париж со своей семьей». — E.

(383) Леди Джулиана Кольер, младшая дочь Чарльза, второго графа Портмора, от Джулианы Хейл, вдовствующей герцогини Лидс. В 1759 году она вышла замуж за Джеймса Докинза, эсквайра из Стэндлинча, Уилтшир. — D.

(384) Этого не произошло.

164 Письмо 76 Достопочтенному Г. С. Конвею. Строберри-Хилл, 5 мая 1753 г.

Хотя мое письмо датировано из деревни, я здесь лишь проездом, только что приехал, чтобы присмотреть за своими рабочими и отдохнуть на стружках после усталости сезона. Вы знаете, балы и маскарады всегда в изобилии, когда погода становится слишком жаркой для них, и это был настоящий весенний прилив развлечений. Не то чтобы я был настолько заброшен, чтобы участвовать во всем; я не совершал кампанию в Ньюмаркете под началом герцога, не танцевал ни на одном балу и не выглядел хорошо ни на одном маскараде: я начинаю смиряться со своими годами и развлекаюсь — ровно настолько, насколько мне нравится. В самом деле, когда партии и политика заканчиваются, англичанину можно позволить не быть всегда серьезным и не в духе. Его Королевское Высочество завоевал в Ньюмаркете столько же сердец, сколько потерял в Шотландии; он играл по-крупному и благородно; принимал всех за своим столом с величайшим добродушием и позволял фамильярности места с легкостью и здравым смыслом.

Были балы у герцогини Норфолк, в Холланд-хаусе и у лорда Гранвиля, а также маскарад по подписке: костюмы были не очень изысканными, без особой изобретательности, но и нелепых не было. Я обнаружил, что рассказываю вам сущие пустяки; но вы просили меня писать; а ничего более важного буквально не происходит. Если я смогу заполнить лист даже таким образом, я сделаю это; ибо в Слайго(385), возможно, я покажусь журналистом со значением.

Прибыла мадам де Мезьер из Парижа, которая наговорила тысячу дерзостей моей леди Албемарл о том, что мой лорд не пускает ее в Париж(386). Я не повторял бы это вам, если бы не повод привести рассказ Джорджа Селвина об этой женщине, которая, по его словам, является матерью принцессы де Монтобан, бабушкой мадам де Брион, сестрой генерала Оглторпа и была прачкой у герцогини Портсмут.

Сэр Чарльз Уильямс, никогда не бывший сильным в панегириках, сочинил двустишие о королеве Венгрии, которое я посылаю вам ради любопытства, а не ради его достоинств:

«O regina orbis prima et pulcherrima, ridens / Es Venus, incedens Juno, Minerva loquens».

В Вене им бесконечно восхищаются, но барон Мюнхгаузен получил перевод его на немецкий язык в шести стихах, которые вызывают еще больше аплодисментов.

Опубликован еще один том лорда Болингброка: он содержит его знаменитое «Письмо сэру Уильяму Уиндему» с восхитительным описанием Претендента и его двора, а также весьма слабое оправдание его собственного предательства по отношению к той партии; поверхностное, незаконченное «Состояние нации», написанное в конце его жизни, и банальные тавтологии старого политика, который живет вне мира и пишет по газетам; и поверхностное письмо мистеру Поупу в качестве введения к его «Эссе», которые напечатаны, но еще не опубликованы.

Что еще мне сказать вам? Вы видите, как я вынужден связывать абзацы вместе, без какой-либо связи или последовательности! Рассказать ли вам еще одну праздную историю, и вспомните ли вы, что когда-то интересовались героиней ее настолько, чтобы извинить меня за повторение такой сплетни? Эта героиня — леди Харрингтон, герой — не совсем королевской крови; по крайней мере, я никогда не слышал, чтобы Лодоми, зубодер, был хоть как-то связан с домом Бурбонов. Не пугайтесь: этот плебейский оператор не входит в каталог ваших преемников. Как эта дама оказалась агрессором, неизвестно; предполагается лишь, что французская вежливость и французская корысть никогда не зашли бы так далеко без серьезной провокации. Первый пример неджентльменского поведения зубодера был, когда он услышал, что леди Харрингтон собирается заказать Лиотару портреты своих четырех дочерей; чему удивлялись, так как его цена очень высока — «О!», — сказал Лодоми, — «chacune paie pour la sienne» (каждая платит за свою). Вскоре после этого оскорбления возник спор об оплате и зубном порошке, и было передано несколько сообщений. Наконец, дама написала записку, в которой говорила, что не понимает, почему ее слуге дают такие дерзкие ответы arracheur de dents (зубодер). Разгневанный маленький джентльмен, с такой же неустрашимостью, как если бы он вырвал все ее зубы, разорвал записку на пять полосок и вернул ее с этой поразительной фразой: «Я возвращаю вам вашу дерзкую записку и требую, чтобы вы заплатили мне то, что должны». Все, что я знаю еще, это то, что зубодер все еще жив; как и многие лорды и джентльмены, которых раньше считали рабами воли и страстей оскорбленной красавицы, и среди прочих, к его великому стыду, ваш искренний друг.

(385) Мистер Конвей в то время находился со своим полком, расквартированным в Слайго, Ирландия.

(386) Лорд Албемарл в то время был послом в Париже.

165 Письмо 77 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 22 мая 1753 г.

Вы вполне могли отправиться в Грейтуорт, но что это за дом Грейтуорт, чей он или как вы его получили — для нас глубокая тайна: ваши переходы настолько пиндарические, что без примечаний мы их не понимаем, тем более что ни мистер Бентли, ни я не видели ни одного из писем, которые, я полагаю, вы писали своей семье в промежутках между вашими путешествиями от сэра Джонатана Коупа(387) к Роэлю и от Роэля к Грейтуорту. Мистер Бентли был готов отправить вам пакет готики, кирпича и раствора, арочных окон и тонких колонн для возведения в Роэле — но нет, вы нашли какие-то славные комнаты, принадлежащие сэру Джонатану такому-то в Нортгемптоншире, и разгружаете своих верблюдов и караван, и разбиваете свои палатки среди своего племени. Я не могу быть совсем огорчен, ибо я непременно навещу вас в Грейтуорте, а до открытия занавеса в Роэле могли пройти годы. Мы очень быстро выбираемся из стружек, стука молотков и обрывков бумаги; расписное стекло в полном цвету в каждом окне, и великолепные святые, которые были выставлены на один день в праздник Святого Георгия Монтегю, навсегда закреплены в табернаклях, в которых им суждено обитать. Замок — не единственная красота: и сегодня мы мельком видели солнце, когда оно проходило мимо, хотя я убежден, что лето закончилось; последние два года мы были вынуждены довольствоваться пятью жаркими днями в году.

Новостей нет. У нас было два дня в Палате общин, которые имели некий оттенок Парламента; был законопроект о браке, придуманный моим лордом Батом и стряпанный Канцлером, который горячо оспаривался герцогом Бедфордом в Палате лордов, а у нас — Фоксом и Ньюджентом: последний произнес на прошлой неделе восхитительную речь против него, а Чарльз Тауншенд(388) — еще одну очень хорошую вчера, когда мы заседали почти до десяти часов, но были побеждены, мы, меньшинство, 165 голосами против 84.

Я не знаю ничего, кроме побегов: я потерял своего слугу Генри, который сбежал из-за долгов; а мой лорд Бат — своего единственного сына, который сбежал от тридцати тысяч фунтов стерлингов в год, которые, по всей вероятности, достались бы ему через шесть месяцев. Было какое-то большое fracas (шум) из-за его женитьбы; истории о причинах разнятся; одни говорят, что отец сказал мисс Николс, что его сын — очень никчемный молодой человек; другие — что граф не мог заставить себя сделать приемлемые поселения; а третья сторона говорит, что графиня раздула ссору, чтобы иметь его сына в своей власти и на своей милости. Какова бы ни была причина, этот изобретательный молодой человек, который, как вы знаете, сделал леди Тауншенд своим вечным врагом, повторяя ей истории о мисс Чадли, из всех советчиков в мире выбрал леди Тауншенд, чтобы посоветоваться о своих домашних невзгодах: она, со всей мыслимой добротой и милосердием, немедленно посоветовала ему лишиться наследства. Он последовал ее совету, оставил два почтительных письма родителям, чтобы уведомить о своем непослушании, и уехал в прошлую пятницу вечером во Францию. Граф так зол, что почти готов вернуть мистеру Ньюпорту и двадцати другим людям их поместья. Доброй ночи — вот гот, мистер Бентли, хочет сказать вам слово.

«Дорогой сэр, написал вам дополнительное письмо в субботу, но так как я обнаружил, что вы сменили место жительства с тех пор, как я получил от вас известие, предполагаю, что оно могло еще не дойти до вас. Если вы хотите знать, что сделало меня таким усердным, то это чтобы сказать вам, что сэр Дэнверс Осборн приложился к руке по поводу Нью-Йорка, вот и все. Искренне ваш.

P.S. Я хотел бы, чтобы вы написали ему, упомянув меня, вот и все».

(387) В Брюэрне, Оксфордшир. — E.

(388) Второй сын маркиза Тауншенда.

167 Письмо 78 Достопочтенному Г. С. Конвею. Строберри-Хилл, 24 мая 1753 г.

Хорошо, что вы женаты! Как бы леди Эйлсбери понравилось, если бы оглашение в приходской церкви проводилось три воскресенья подряд? Я действительно верю, что она носила бы траур вечно, чем прошла бы через столь бесстыдную церемонию! Что вы думаете? Но вы захотите узнать толкование этого вступления. Что ж, есть новый законопроект, который под предлогом предотвращения тайных браков произвел такую общую ревизию и реформу в институте брака, что каждый Стрефон и Хлоя, каждая вдова и ее служанка будут иметь столько препятствий и формальностей, сколько мирный договор. Лорд Бат придумал этот законопроект(389), но составил его так плохо, что Канцлер был вынужден составить новый, а затем так привязался к своему детищу, что впихнул его в глотки обеих Палат — хотя они сделали немало глотков, прежде чем смогли проглотить его. Герцог Бедфорд атаковал его первым с большим духом и мастерством, но имел малую поддержку, хотя герцог Ньюкасл не голосовал. Юристам было приказано протащить его через нашу Палату: но, за исключением бедного Генерального атторнея(390), который действительно нянька во всех смыслах и целях, и вдоволь наболтал об этом, ни один из них не сказал ни слова. Ньюджент блистал в оппозиции к законопроекту и, хотя время от времени находился на краю абсурда, избегал его с большим юмором, остроумием и аргументами, и остался без ответа — но мы были побеждены. В прошлый понедельник он поступил в комитет: Чарльз Тауншенд разыграл очень хорошую речь с большой ловкостью и нарисовал картину своей собственной истории и тирании своего отца, по крайней мере, с таким же мастерством, как и скромностью. Мистер Фокс пробормотал что-то о Канцлере и его юристах и приколол план законопроекта к памфлету, который он нашел у доктора Галли(391), где доктор, рекомендуя французскую схему брака, говорит: «Было обнаружено, что отцы слишком склонны прощать». «Евангелие, я думал, — сказал мистер Фокс, — предписывает прощение; но благочестивый доктор Галли считает, что отцы слишком склонны прощать». Мистер Пелхэм, крайне против законопроекта по своему мнению и по своей склонности, был вынужден заклепать его и, не сказав ни слова в его пользу, научил Палату, как голосовать за него; и он был принят против того, чтобы Председатель покинул кресло, 165 голосами против 84. Это все новости, которые я знаю, или, по крайней мере, все, что были, когда я уехал из города; ибо я оставил починку законопроекта и приехал сюда в прошлый вторник к своим рабочим. Я льщу себя надеждой, что приведу все в сносный порядок, чтобы принять леди Эйлсбери и вас по возвращении из Слайго, откуда я получил ваше письмо и где, надеюсь, вы получили мое первое. Я ничего не говорю об изгнании Парижского парламента, ибо знаю не больше, чем вы увидите в публичных газетах; только, поскольку мы собираемся выбирать новый Парламент, мы не могли бы сделать лучше, чем выбрать изгнанников: мы вряд ли могли бы выбрать более храбрых или честных людей. Я так же мало говорю о мадемуазель Мерфи(392), ибо полагаю, что вы не слышите ничего, кроме того, как пьют за ее здоровье виски. Разве все ирландцы не льстят себе надеждой на продвижение и не претендуют на родство с ней? Мисс Чадли говорит, что есть смысл принадлежать королю, который бросает старую любовницу, когда у него появляется новая.

Арлингтон-стрит, 29 мая.

Я приехал в город на день или два и обнаружил, что законопроект о браке не только длился до сих пор в комитете, но и вызвал, или, по крайней мере, раскрыл, крайний накал страстей. У мистера Фокса и мистера Пелхэма были очень резкие слова по каждому пункту, и первый возобновил свои нападки на Канцлера под именем доктора Галли. Вчера по пункту о недействительности они заседали до половины четвертого утра, только что имев разделение по вопросу об отсрочке, которое было отклонено министерством более чем 80 голосами против 70. Спикер, который хорошо говорил против пункта, был так искажен Генеральным атторнеем, что возникла опасность ссоры между великим париком и судейской шапочкой, так как первый прямо назвал последнего лжецом. Мистер Фокс, как мне сказали, превзошел самого себя в духе и суровости по отношению к Канцлеру и юристам. Я говорю «как мне сказали», ибо я довольствовался тем, что был побежден дважды, и не присутствовал. Накал страстей между двумя министрами был далек от охлаждения из-за продолжительности дебатов. Прощайте! Вы вряд ли ожидали в эти времена и в этот сезон услышать такую парламентскую историю! Законопроект еще далеко не закончен(393); мистер Фокс заявил, что будет оспаривать каждый дюйм земли. Надеюсь, его не сошлют в Понтуаз(394). Я больше не буду вам писать; так что, пожалуйста, возвращайтесь. Я слышу самые благоприятные отзывы о леди Эйлсбери.

(389) Ниже приводится отчет Тиндала о происхождении этого законопроекта: «На фатальные последствия тайных браков в Англии жаловались давно, поскольку они делали преемственность всей собственности небезопасной и сомнительной. Каждый день приносил слушания самого шокирующего рода в суде Канцлерства и апелляции в Палате лордов относительно законности таких браков; и иногда невинное потомство лишалось наследства, хотя их родители были женаты bona fide (добросовестно), из-за нерегулярности такого брака. С другой стороны, как женщины, так и мужчины самого позорного характера имели возможность разорять сыновей и дочерей величайших семей Англии благодаря удобствам вступления в брак во Флите и других нелицензированных местах; и женитьба теперь стала таким же ремеслом, как любая механическая профессия». — E.

(390) Сэр Дадли Райдер.

(391) Доктор Генри Галли, один из королевских капелланов. Помимо памфлета, о котором здесь идет речь, который назывался «Некоторые соображения о тайных браках», он написал «Диссертацию о произношении греческого языка» и несколько других работ. Он умер в 1769 году. — E.

(392) Ирландка, которая была недолгое время любовницей Людовика XV.

(393) «Оппозиция законопроекту была такова, что немногие пункты остались неизменными; и мистер Фокс, подняв его в Палате, как Антоний выставил убитое тело Цезаря, сделал нечто вроде пародии на речь из Шекспира по этому случаю». — Тиндал. — E.

(394) Парижский парламент, поддержав пункт о религиозной свободе и арестовав нескольких священников, которые по распоряжению архиепископа Парижского и других прелатов отказали в причастии тем, кто не хотел подписываться под буллой Unigenitus, был сослан Людовиком XV в Понтуаз.

169 Письмо 79 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 11 июня 1753 г.

Вы сочтете меня очень непостоянным и что я имею лишь слабое уважение к замку, который строю для своих предков, когда услышите, что я последние восемь дней был в Лондоне среди пыли и вони, вместо сирени, роз, зубцов и ниш; но вы, возможно, помните, что у меня есть еще одна готическая страсть — к склокам в Витенагемоте(395). Не могу сказать, что споры были такими же высокими в обеих Палатах, как это иногда бывало в прежние дни, но этот век нашел новый метод парламентских перебранок. Общины оскорбляют Баронов, а Бароны возвращают это; короче говоря, мистер Фокс яростно атаковал Канцлера по поводу законопроекта о браке; и когда он был отправлен обратно к лордам, Канцлер произнес самые возмутительные инвективы против Фокса, которые когда-либо были слышны. Но что оскорбляет еще больше — я не имею в виду оскорбляет Фокса больше — это то, что Канцлер описывал главных лиц, которые выступали против его законопроекта в Палате общин, и давал причины, почему он оправдывал их. Поскольку спикер был в числе оправданных, обе булавы готовы вступить в бой(396). Город говорит, что мистер Фокс должен быть уволен, но я едва ли думаю, что это зайдет так далеко.

Мой лорд Корнуоллис стал графом; сестры лорда Бристоля имеют ранг дочерей графа; Дамер — лорд Милтон в Ирландии, а новый лорд Барнард, я слышу, должен стать графом Дарлингтон.

Бедная леди Кэролайн Брэнд умерла от ревматической лихорадки, а ее муж — такой же несчастный человек, каким он был веселым; я очень скорблю о ней и жалею его; они были бесконечно счастливы и жили в самой совершенной дружбе, которую я когда-либо видел.

Вы можете быть уверены, что я нанесу вам визит этим летом, хотя не сейчас, так как не могу оставить своих рабочих, особенно потому, что у нас есть художник, который расписывает обои на лестнице под руководством мистера Бентли. Оружейная палата свидетельствует о древнем рыцарстве лордов замка; и я наполнил готический фонарь мистера Бентли расписным стеклом, которое отбрасывает самый почтенный сумрак на лестницу, который когда-либо видели со времен Абеляра. Сам фонарь, в который я вставил герб Веров, как предполагается, прибыл из замка Хеннингем. Лорд и леди Вер были здесь на днях, называли его кузеном и очень охотно пригласили бы его в Хэнворт; но ее португальская кровь так почернила истинный поток, что я не мог заставить себя предложить столь прекрасный дар их часовне.

Я скажу вам только остроту Кита, брачного брокера, и закончу. «Черт возьми епископов!» — сказал он (прошу прощения у мисс Монтегю), — «так они помешают мне жениться. Ну, пусть; но я отомщу! Я куплю два или три акра земли, и, клянусь Богом, я похороню их всех!» Прощайте!

(395) Название саксонского великого совета, предполагаемое происхождение парламентов.

(396) Среди бумаг Хардвика есть письмо доктора Берча достопочтенному Филипу Йорку с отчетом о дебатах в Палате лордов. Ниже приводится отрывок: «Мой лорд Канцлер выразил свое удивление тем, что законопроект был назван вне стен Палаты абсурдным, жестоким, скандальным и злым. Что касается его собственной доли в этом потоке оскорблений, то, поскольку он был обязан тем, кто так достойно защищал его, так, — сказал он, — я презираю инвективу и презираю отречение; я презираю сквернословие и отвергаю лесть». Мистер Фокс не присутствовал, но вскоре получил отчет о том, что произошло; ибо в тот же вечер, будучи в Воксхолле с некоторыми дамами, он вырвался от них и, собрав небольшой круг молодых членов парламента и других, сказал им с большим рвением, что хотел бы, чтобы сессия продолжалась еще две недели, ибо тогда он сделал бы обильные возвраты лорду Канцлеру. Спикер говорит о речи моего лорда Канцлера в стиле мистера Фокса, как заслуживающей внимания Общин, если бы они не были распущены». — E.

170 Письмо 80 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 12 июня 1753 г.

Я больше не мог оставаться с мыслью, что вы не имеете представления о месте, о котором так много слышите, и поэтому попросил мистера Бентли нарисовать вам столько представления о нем, сколько почта согласилась бы донести из Туикенема во Флоренцию. Приложенный заколдованный маленький пейзаж, таким образом, — это Строберри-Хилл; и я попытаюсь объяснить вам его настолько, чтобы помочь вам узнать, где мы находимся, когда мы разговариваем с вами; ибо некомфортно в такой близкой переписке, как наша, не быть точно хозяином каждого места, где один из нас пишет, читает или прогуливается. Этот вид замка(397) — то, что я только что закончил, и это единственная сторона, которая будет хоть сколько-нибудь регулярной. Прямо перед ним — открытая роща, через которую вы видите поле, ограниченное извилистым лесом из всех видов деревьев, цветущих кустарников и цветов! Лужайка перед домом расположена на вершине небольшого холма, откуда слева вы видите город и церковь Туикенема, огибающие поворот реки, который выглядит точно как морской порт в миниатюре. Противоположный берег — восхитительный луг, ограниченный Ричмонд-Хиллом, который теряется в благородных лесах парка до конца перспективы справа, где есть еще один поворот реки, и пригороды Кингстона, расположенные так же удачно, как Туикенем слева; и естественная терраса на склоне моего холма, с моими собственными лугами до реки, командует обоими краями. Разве это не сносная перспектива? Вы должны представить, что все это постоянно оживляется навигацией лодок и барж, и дорогой под моей террасой, с каретами, почтовыми каретами, фургонами и всадниками, постоянно находящимися в движении, и полями, усеянными коровами, лошадьми и овцами. Теперь вы войдете в дом. Эркер внизу ведет в маленькую гостиную, обитую готическими обоями каменного цвета и венецианскими гравюрами Джексона, которые я никогда не мог терпеть, пока они претендовали, позорные как они есть, на то, чтобы быть по Тициану и т. д., но когда я придал им этот вид варварских барельефов, они удались на чудо: невозможно с первого взгляда не заключить, что они содержат историю Аттилы или Тотиллы, сделанную примерно в ту самую эру. Отсюда, под двумя мрачными арками, вы попадаете в зал и лестницу, которую невозможно описать вам, так как это самая особенная и главная красота замка. Представьте стены, покрытые (я называю это обоями, но это действительно бумага, расписанная в перспективе, чтобы представлять) готическую резьбу: самая легкая готическая балюстрада лестницы, украшенная антилопами (нашими сторонниками), несущими щиты, узкие окна, утолщенные богатыми святыми в расписном стекле, и вестибюль, открытый тремя арками на лестничной площадке, и ниши, полные трофеев старых кольчуг, индийских щитов, сделанных из шкур носорога, палашей, колчанов, длинных луков, стрел и копий — все, как предполагается, взятое мистером Терри Робсартом(398) в святых войнах. Но так как ничего из этого не касается приложенного рисунка, я перейду к нему. Комната на первом этаже, ближайшая к вам, — это спальня, обитая желтыми обоями и гравюрами, оформленными в новом стиле, изобретенном лордом Кардиганом; то есть с напечатанными черными и белыми бордюрами. Над ней — спальня мистера Чута, обитая красным в том же стиле. Комната с эркером на втором этаже еще не закончена; но в башне за ней находится очаровательный кабинет, где я сейчас пишу вам. Он обит зелеными обоями и акварельными картинами; имеет два окна; одно в рисунке выходит в сад, другое — на прекрасную перспективу; и верх каждого переполнен самым богатым расписным стеклом с гербами Англии, малиновыми розами и двадцатью другими кусками зеленого, пурпурного и исторических кусочков. Я должен сказать вам, кстати, что замок, когда будет закончен, будет иметь тридцать два окна, обогащенных расписным стеклом. В этом кабинете, который является колледжем геральдики мистера Чута, есть два шкафа с книгами по геральдике и древностям, письмами мадам де Севинье и любыми французскими книгами, которые относятся к ней и ее знакомым. Из этого кабинета — комната, где мы всегда живем, обитая синими и белыми обоями в полоску, украшенными фестонами, и тысячей пухлых стульев, кушеток и роскошных диванов, покрытых льном того же рисунка, и с эркером, командующим перспективой, и затемненным липами, которые затеняют половину каждого окна, уже затемненного расписным стеклом в кьяроскуро, установленным в глубоком синем стекле. Под этой комнатой — прохладный маленький зал, где мы обычно обедаем, обитый обоями, имитирующими голландскую плитку.

Я описал так много, что вы начнете думать, что все отчеты, которые я привык давать вам о миниатюрности нашего жилища, были баснословными; но действительно невероятно, насколько малы большинство комнат. Единственные две хорошие комнаты, которые у меня будут, еще не построены; это будут столовая и библиотека, каждая двадцать на тридцать, а последняя пятнадцать футов высотой. Что касается остальной части дома, я мог бы отправить ее вам в этом письме так же легко, как рисунок, только мне негде было бы жить до возвращения почты. Китайский летний домик, который вы можете различить в далеком пейзаже, принадлежит моему лорду Рэднору. Мы гордимся ничем, кроме простоты, и не имеем никакой резьбы, позолоты, картин, инкрустаций или безвкусных дел.

Вы не будете огорчены, я полагаю, к этому времени покончить со Строберри-Хилл и услышать немного новостей. Конец очень сонной сессии был чрезвычайно оживлен случайным законопроектом, который открыл большие ссоры, и те, вероятно, будут сопровождаться интересными обстоятельствами. Законопроект о предотвращении тайных браков, составленный судьями так, чтобы загромождать все браки в целом, был непреднамеренно поддержан Канцлером; и будучи сильно атакованным в Палате общин Ньюджентом, Спикером, мистером Фоксом и другими, последний зашел очень далеко в суровости по отношению ко всему корпусу закона и к его вождю в частности, что, однако, при последнем чтении он смягчил и объяснил чрезвычайно. Это не успокоило; но по возвращении законопроекта в Палату лордов, где должны были быть прочитаны наши поправки, Канцлер в самых личных выражениях выступил против Фокса и закончил словами, что «он презирает его сквернословие так же, как его лесть и отречение». Поскольку христианское милосердие не является одной из клятв, принимаемых тайными советниками, и поскольку это не самая выдающаяся добродетель ни у одного из чемпионов, эта ссора вряд ли будет скоро примирена. Есть натуры(399), чья склонность — латать политические бреши, но удастся ли им, или попытаются ли они преуспеть в исцелении этого, могу ли я сказать вам?

Партия для лорда Гранвиля, которую я объявил вам, не заключена: его пламя охладело в этой четверти так же, как и в других.

Я начинаю новый лист для вас, который не совпадает с другим, ибо у меня здесь больше нет такой же бумаги. Доктор Кэмерон казнен и умер с величайшей твердостью. Его прощание с женой накануне вечером было героическим и нежным: он позволил ей остаться до последнего момента, когда, осознав, что ворота Тауэра будут заперты, он сказал ей об этом; она упала к его ногам в агонии: он сказал: «Мадам, это было не то, что вы обещали мне», и, обняв ее, заставил ее удалиться; затем с тем же хладнокровием смотрел на окно, пока ее карета не скрылась из виду, после чего он повернулся и заплакал. Его единственным беспокойством, казалось, была позор Тайберна: он не был обеспокоен разделочным столом для его тела или огнем, чтобы сжечь его внутренности(400). Толпа была так велика, что друг, который сопровождал его, не мог уйти, но был вынужден остаться и наблюдать казнь: но что вы скажете о министре или священнике, который сопровождал его? Негодяй, попрощавшись, сел в ландо, где, не довольствуясь тем, что видел, как доктора повесили, он опустил верх ландо для большего удобства наблюдения за тем, как его потрошат! Я не могу сказать вам положительно, что то, что я намекнул об этом Кэмероне, будучи уполномоченным из Пруссии, было правдой, но так считается. Прощайте! мой дорогой ребенок; я думаю, это очень сносное письмо для лета!

(397) Это был вид южной стороны в сторону северо-востока.

(398) Предок сэра Роберта Уолпола, который был рыцарем Подвязки.

(399) Намек на мистера Пелхэма.

(400) «Популяция», — говорит Смоллет, хотя и не очень склонная к нежным эмоциям, — «была тронута состраданием и даже слезами его поведением на месте казни; и многие искренние доброжелатели нынешнего истеблишмента думали, что принесение в жертву этой жертвы в такой момент не могло принести чести или безопасности». — E.

173 Письмо 81 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 17 июля 1753 г.

Дорогой сэр, вы так добры, что я раздражен на себя за то, что не могу назначить точный день, чтобы быть с вами; насколько я могу предположить, это будет в самые первые дни следующего месяца: я обязан поехать с леди Эйлсбери и мистером Конвеем в Стоу 28-го числа этого месяца, если какие-то небольшие дела, которые у меня здесь есть, не помешают мне; и оттуда я предлагаю встретиться с мистером Чутом в Грейтуорте. Если это хоть как-то помешает вашим планам, скажите мне; особенно я должен просить, чтобы вы не зависели от меня настолько, чтобы оставаться хоть минуту, не делая ничего другого, что вам нравится, потому что мне совершенно невозможно быть уверенным, что я могу выполнить именно в то время, которое я предлагаю, такие приятные проекты. Встреча с миссис Тревор будет главной частью моего удовольствия; но лето, безусловно, не пройдет без того, чтобы я не увидел вас.

Вы, я уверен, будете обеспокоены, услышав, что ваша любимица, мисс Браун, хорошенькая католичка, которая жила с мадам д'Акунья, умерла в Париже из-за невежества врача. Том Харви, который всегда обязывает город ссорой в мертвый сезон, опубликовал восхитительное письмо сэру Уильяму Банбери(401), полное безумия и остроумия. Он дал доктору прецедент для дуэли священнослужителя, и я снабдил его еще одной историей того же рода, которая чрезвычайно позабавила его. Доктор Саклинг, который женился на племяннице моего отца, поссорился с сельским сквайром, который сказал: «Доктор, ваша ряса — ваша защита». «Это так?» — ответил священник; «но, клянусь Богом! она не будет вашей»; сорвал ее и отлупил его — я собирался сказать чертовски, по крайней мере, божественно. Только подумайте, мой лорд Коук и Том Харви оба связаны миром и всегда собираются драться друг с другом: как удобно для их поручителей!

Мой лорд Помфрет умер; Джордж Селвин говорит, что мой лорд Эшбернхэм(402) не более рад попасть в парки, чем лорд Фолкленд рад выбраться из них. Вы знаете, он был вынужден жить в привилегированном месте.

Джек Хилл(403) тоже умер и оставил около сотни наследств; тысячу фунтов вдовствующей Рокингем; столько же, со всем его серебром и фарфором, ее сестре Бел. Я не нахожу, что мой дядя получил даже футляр с ножами и вилками, он всегда оказывал большое внимание, но Мария Магдалина, моя тетя, все испортила, браня человека, и ее супруг не осмелился принять его сторону.

Дочь леди Энн Полет сбежала с сельским священником. Герцогиня Аргайл разглагольствует о том, что закон о браке не вступил в силу немедленно, и убеждена, что все девушки разбегутся до следующего Благовещения.

Прежде чем закончить, я должен описать вам, как на днях нагнал господина герцога де Мирпуа, который живет в доме лорда Данкерона в Тернем-Грин. Было семь часов вечера в один из самых жарких и пыльных дней этого лета. Он медленно прогуливался в самом центре города Брентфорд, без всякой компании, но с коричневой болонкой с длинными ушами, двумя легавыми, двумя пажами, тремя лакеями и следовавшим за ним визави. По самым достоверным сведениям, которые мне удалось получить, он, должно быть, осматривал место битвы при Брентфорде, которое, как я слышал, он тщательно изучил и о котором любит порассуждать.

Прощайте! Прилагаю для вас «Мир», который, судя по одной истории, которую я вам расскажу, считается моим. Два вечера назад я встретил миссис Клайв и сказал ей, что был на лугах, но больше не буду там гулять, ибо там был «весь мир». «Что ж, — говорит она, — а разве вам не нравится «Мир»? Я слышала, в прошлый четверг он был очень остроумен». Все, что я знаю, это то, что вы встретите там некоторых своих знакомых. Доброй ночи, передавайте мои комплименты мисс Монтегю.

(401) Преподобный сэр Уильям Банбери, отец сэра Чарльза и Генри, знаменитого карикатуриста. — Ред.

(402) Лорд Ашбернем сменил лорда Помфрета на посту смотрителя Сент-Джеймсского и Гайд-парков.

(403) Член парламента от Хайем-Феррерс.

(404) № 28 под названием «Старухи — самые подходящие объекты для любви». Леди Мэри Уортли Монтегю в письме к дочери пишет: «Не присылай мне никаких переводов, никаких периодических изданий; хотя признаюсь, кое-что из «Мира» меня очень позабавило, особенно лорд Честерфилд и Хорри Уолпол; но всякий раз, когда я встречала Додсли, я от всего сердца желала, чтобы он исчез из этого мира. Название было очень удачным, будучи, как видишь, продуктивным на каламбуры до скончания века; это весь тот род остроумия, который некоторые люди могут либо практиковать, либо понимать». — Ред.

174 Письмо 82 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 21 июля 1753 г.

Хотя я давно не отвечал на ваше письмо, я искренне полагаю, что оно оставалось бы без ответа еще немного, если бы прелестное алтарное надгробие, которое вы мне прислали, не пробудило мою благодарность. Оно прибыло сюда — я имею в виду надгробие, а не мою благодарность — вчера, а сегодня утром «похоронилось» в углу моего леса, где, надеюсь, и останется, пока какой-нибудь будущий виртуоз не выкопает его и не опубликует в «Собрании римских древностей в Британии». Это именно то, что я хотел: как вы, мой дорогой сэр, могли так точно угадать мою идею? Кстати, вы так и не сказали мне цену; не пренебрегайте этим, чтобы я мог расплатиться с вашим братом.

Я говорил вам, как не расположен был писать вам, и вы должны знать без моих слов, что единственной причиной этого могло быть то, что я не знал ни единой вещи, стоящей упоминания; нет, ни единой вещи, стоящей или не стоящей. Вся Англия занята предвыборной агитацией: дух так же велик теперь, когда они все на одной стороне, как и тогда, когда партии враждовали сильнее всего. Вы судите, как мало меня заботит все это; особенно когда вопрос не в том, кто будет в Кабинете министров, а только в том, кто будет в Парламенте.

Я почти склонен не отвечать ни слова на ваше последнее письмо, потому что, если я начну отвечать, мне придется ругать вас за то, что вы делаете столь серьезное дело из отказа от нюхательного табака; можно подумать, вы собираетесь бросить порок, а не привычку. Подумайте, дитя мое, вы в Италии, а не в Англии: здесь вы были бы очень модным, имея столько нервов, и у вас могли бы быть доктора и воды для каждого из них, от доктора Мида до доктора Томпсона, и от Бата до воды из железной груши. Я скорее ожидал бы услышать, что добрый доктор Кокки (405) находится в инквизиции, чем то, что он прописывает лекарства от нервной лихорадки из-за нюхательного табака! Вы говорите, люди твердят вам, что отказ от табака сразу может повлечь плохие последствия — я не могу представить, какие плохие последствия, кроме как для табачной лавки, которая, я заключаю по вашим стенаниям, должна была продать вам изрядное количество; и я знаю, какое влияние любое отвлечение денег оказывает на торговлю табаком в Тоскане. Я забыл, сколько составил налог во Флоренции через две недели после учреждения первой лотереи, когда бедные люди ограничивали себя в табаке, чтобы купить билеты; но я думаю, что сказал достаточно, учитывая, что не собираюсь вас ругать.

Благодарю вас за вашу любезность к мистеру Стивенсу; но вовсе не за любезность к мистеру Перри (406), который воспользовался пристрастием, которое, как он обнаружил, вы питаете ко мне, и сошел у вас за моего друга. Я никогда в жизни не сказал ему ни слова, кроме того случая, когда он вышел из своей гардеробной в Пенсхерсте, чтобы мистер Чьют и я могли ее осмотреть, и тогда я сказал: «Сэр, надеюсь, мы вас не беспокоим»; он что-то проворчал и ушел — la belle amitié! — и все же, мой дорогой ребенок, я благодарю вас, принимающего фальшивую монету, когда ее называют моей. Я хотел бы, чтобы вам больше понравилась красота леди Рочфорд: я хотел, чтобы она вернулась хорошо сохранившейся: я становлюсь достаточно стар, чтобы быть уязвленным за прелести моих современников.

Лорд Помфрет (407) скончался, не имея и тысячи фунтов долга. Графиня имеет две тысячи фунтов годового дохода в качестве вдовьей доли, пятьсот как дама опочивальни покойной королевы и четырнадцать тысяч фунтов наличными, находящихся в ее распоряжении, только что отсуженных — какой фонд для безумств! Новый граф имеет около двух тысяч четырехсот фунтов в год в настоящее время, но глубокие долги и векселя под наследство. Он не надел траур, а облачился в мантию; то есть посреди этого очень жаркого лета он предстал в костюме из малинового бархата, чтобы его уж точно не приняли за человека в трауре. Маленькой леди Софии Картерет (408) оставлены ренты на десять тысяч фунтов, а все личное имущество разделено между двумя незамужними дочерьми (409); так что поместье (410) должно быть разорено. Есть несколько прекрасных небольших картин и одна (411) очень любопытная — Генриха VII и его королевы, с кардиналом Мортоном и, кажется, аббатом Вестминстерским. Строберри бросает готический взгляд на это, но боюсь, это превысит наши доходы. Статуи (412), которые были частью коллекции Арундела, знамениты, но мало хороших. Цицерон прекрасен и знаменит: Мариус, я думаю, еще лучше. Остальные — это Сципионы, Цинциннаты и Бог знает кто, которые потеряли больше своей небольшой ценности, чем своих ложных претензий, живя под открытым небом; и есть оранжерея, полная колоссальных фрагментов. Прощайте! Получили ли вы описание и портрет моего замка?

(405) Он был очень вольнодумным и подозревался инквизицией.

(406) Он женился на одной из сонаследниц Сидни, графов Лестер.

(407) Томас Фермор, первый граф Помфрет, получивший этот титул в 1721 году. Он был шталмейстером королевы Каролины и смотрителем Сент-Джеймсского парка. — Д.

(408) Дочь Джона, графа Гранвиля, от его второй жены, старшей дочери Томаса Фермора, графа Помфрета. (Впоследствии вышла замуж за Уильяма Петти, графа Шелберна и маркиза Лэнсдауна. — Д.)

(409) Леди Луиза и леди Энн; последняя впоследствии вышла замуж за мистера Доусона.

(410) Истон-Нестон в Нортгемптоншире.

(411) Это брак Генриха VII и Елизаветы Йоркской. Две другие фигуры, вероятно, святой Фома и епископ Инолы, папский нунций, произнесший брачное благословение. Эта любопытная картина была куплена леди Помфрет за двести фунтов. Граф Оксфорд предлагал ей за нее пятьсот фунтов: мистер Уолпол купил ее на распродаже лорда Помфрета за восемьдесят четыре гинеи, и сейчас она находится в Строберри-Хилл.

(412) Леди Помфрет купила статуи после смерти своего лорда и подарила их Оксфордскому университету.

176 Letter 83 To John Chute, Esq. Stowe, Aug. 4, 1753

Мой дорогой сэр, вы заслужили бы выговор, если бы не потеряли почти столько же удовольствия, сколько лишили меня (413). Будет ли Джордж Монтегю так доволен тем, что вы заменили наказания, я не знаю: думаю, нет; он «плакал и ревел всю ночь» (414), когда я передал ваше оправдание. Он прекрасно устроен, после того как скитался, как татарин, по стране со всем своим личным имуществом на хвосте. Отсюда открывается обширный вид, который называют красивым: но Нортгемптоншир — не то графство, которое может мне понравиться. Что меня позабавило, так это то, что он, ставший в Лондоне абсолютным затворником, здесь по уши в соседях и так популярен, как будто собирается баллотироваться от графства, а не отказался от города. В самое первое утро после моего приезда, когда мы садились в карету, чтобы ехать в Врокстон, нам доложили о сэре Гарри Дэнверсе, молодом сквайре, в сапогах со шпорами и в замшевых бриджах. «Будете шоколад?» — «Нет, немного вина с водой, если можно». — Я ничего не заподозрил, кроме того, что он скакал, пока не пересохло в горле. «Никколо, вина с водой». — Он попросил, чтобы вода была теплой — я начал таращиться; Монтегю понял диалект и заказал негус. Мне стоило большого труда сохранить невозмутимое лицо, и еще больше, когда я увидел, как баронет допивает очень большой кувшин. Конечно, он удивлялся мне не меньше, чем я ему, не допившему кувшин; и я не мог не размышлять о том, что постоянная жизнь в свете делает человека таким же непригодным для жизни вне его, как и постоянная жизнь вне света — для жизни в нем. Найтли, рыцарь графства, угощал все окрестные приходы черепаховым пиром, который, вместо того чтобы иметь успех, почти сделал его подозреваемым в иудействе, так как сельские священники еще не научились лакомиться зеленым жиром.

Дороги до Грейтворта очень плохие; и такое количество ворот, что если бы кто-то любил каламбуры, он назвал бы его Гейт-хаус. У владельца было удивительное изобретение: камины, которые сделаны из камня, имеют ниши и скамьи внутри, где человек обычно сидел и курил. У меня было двадцать бедствий, как обычно; я сбился с пути, и мой французский мальчик чуть не погиб, упав с лошади: но я остался очень доволен. Когда я был в Парк-плейс, я ездил смотреть поместье сэра Г. Энглфилда (415), которое мистер Черчилль и леди Мэри предпочитают, но, на мой взгляд, совершенно незаслуженно, поместью мистера Сауткота. Оно не более чем в четверть по размеру и лишено реки. Там есть красивый вид на Рединг, открывающийся под грубой аркой, и вода хорошо расположена. Здания весьма незначительны, а дом далеко не хорош. Город Хенли был крайне встревожен стычкой между призраками мисс Бланди и ее отца, которая продолжалась так яростно, что некоторые смельчаки, чтобы предотвратить дальнейшее кровопролитие, ворвались внутрь и обнаружили, что это два осла, забравшиеся на кухню.

Я чувствовал странное искушение остаться в Оксфорде и осмотреть его на досуге; но так как я был один, у меня не хватило смелости. Я проезжал мимо дома сэра Джеймса Дэшвуда (416), огромного нового дома, расположенного так высоко, что кажется, будто он стоит за графство, как и он сам. Я осмотрел поместье лорда Джерси (417), которое было построено как охотничий домик и до сих пор немногим лучше. Но теперь я собираюсь рассказать вам, какой восхитительный день я провел во Врокстоне. Лорд Гилфорд сделал Джорджа Монтегю таким абсолютным вице-королем над ним, что мы осмотрели его более приятно, чем вы можете себе представить; бродили по всему дому, находили каждую дверь открытой, не видели ни души, имели чрезвычайно хороший обед, вино, фрукты, кофе и чай в библиотеке, нас обслуживали феи, мы перерыли книги, произнесли одно или два магических слова, и каскад заиграл, а домой мы вернулись, нагруженные ананасами и цветами. — Вы примете меня за господина де Куланжа (418), я так чувственно описываю съестное; но то, как нас обслуживали, сделало все восхитительным. Дом был построен лордом Дауном в правление Якова Первого; и хотя внизу есть прекрасный холл и огромная столовая, а наверху такая же большая гостиная, он ни хорош, ни приятен; один конец фасада так и не был закончен, и там мог бы быть хороший апартамент. Библиотека добавлена этим лордом и является приятной комнатой. Кроме груд портретов, нет никакой сносной мебели. Портрет в полный рост первого графа Дауна в мантии Бани, с чепчиком под шляпой с перьями. Есть очаровательная картина принца Генриха лет двенадцати, вынимающего меч, чтобы убить оленя, с лордом Харрингтоном; хороший портрет сэра Оуэна Хоптона (419), 1390 года; вашей благочестивой бабушки, моей леди Дакр, которая, я думаю, похожа на вас; несколько хороших работ Корнелиуса Джонсона; лорд Норт работы Райли, хороший; и чрезвычайно тонкий портрет лорда-хранителя его же работы: я видел лишь немногие работы этой руки, но большинство из них были равны Лели и лучшим работам сэра Годфри. Есть также любопытный портрет сэра Томаса Поупа, основателя Тринити-колледжа в Оксфорде, как говорят, работы Гольбейна. Часовня новая, но в красивом готическом вкусе, с очень длинным окном из расписного стекла, вполне сносным. Фриз подвесной, как раз в той манере, которую я предлагаю для столовой в Строберри-Хилл. За исключением одной сцены, которая действительно благородна, я не могу особо похвалить то, что снаружи. Эта сцена состоит из прекрасного озера, полностью окруженного лесом: исток падает в прекрасный каскад, а тот — в извилистую реку, над которой стоит маленькое готическое сиденье, похожее на круглый храм, поднятый на поросшем кустарником холме. На возвышенности в парке воздвигнут обелиск в честь и на средства «optimus» и «munificentissimus» покойного принца Уэльского, «in loci amoenitatem et memoriam adventus ejus». Есть несколько жалких китайских построек и мостиков, которые имеют достоинство или недостаток быть прародителями очень многочисленной расы по всему королевству: по крайней мере, они были самыми первыми. В церкви находится прекрасная гробница графа и графини Даун, а башня в хорошем простом готическом стиле, и была когда-то, как вам скажут, еще красивее; но мистер Миллер, который ее проектировал, к несчастью, однажды в жизни подумал скорее о красоте, чем о водостоках, и поэтому она рухнула в первую же зиму.

В среду утром мы отправились посмотреть милую маленькую часовню в Стейне, построенную в 1620 году сэром Томасом Крю, спикером во времена первых Якова и Карла. Здесь есть остатки особняка, но совсем в руинах: часовня поддерживается моим лордом Арраном, последним из рода. Там семь или восемь памятников. На одном из них есть эпитафия, которую я счел довольно милой:

«Conjux, casta parens felix, matrona pudica; Sara viro, mundo Martha, Maria Deo».

На другом — самая жеманная надпись, которую я когда-либо видел, написанная двумя братьями своей сестре: они говорят: «Этот приятный смертный перевел ее в бессмертие в такой-то день»: но я не мог не рассмеяться над одним вычурным выражением, которому время придало забавный смысл: «Она была постоянной любительницей лучшего».

Я здесь уже два дня, чрезвычайно развлечен и, право, очарован. Где бы вы ни стояли, вы видите пейзаж в духе Альбано. Половина такого количества зданий, я полагаю, была бы излишней, но такое изобилие придает невыразимое богатство. Вы можете представить, что у меня есть некоторые частные размышления, довольно забавные, не очень подходящие для компании: Храм Дружбы, в котором среди двадцати памяток о ссорах находится бюст мистера Питта: мистер Джеймс Гренвиль сейчас в доме, которого его дядя лишил наследства за привязанность к этому самому Пиладу, мистеру Питту. Он порвал с мистером Поупом, который обожествлен на Елисейских полях, еще до того, как надпись для его головы была закончена. Та, что сэру Джону Барнарду, которая была заказана под именем бюста моего лорда-мэра, по ошибке скульптора была сделана для олдермена Перри. Статуя короля и та, что «honori, laudi, virtuti divae Carolinae», заставляют улыбнуться, когда видишь потолок, где Британия отвергает и скрывает правление короля * * * * Но у меня нет терпения к строительству и насаждению сатиры! Таков храм современной добродетели в руинах! Греческий храм славен: ему я открыто поклоняюсь: в еретическом уголке своего сердца я обожаю готическое здание, которое по какому-то необычному вдохновению Гиббс сделал чистым, красивым и почтенным. Стиль имеет склонность к венецианской или мечетной готике, а большая колонна рядом с ним заставляет все это напоминать площадь Святого Марка. Окна повсюду освящены расписным стеклом; большая часть его из монастыря в Уорике, подарок от того глупого Грейтхеда, который поссорился со мной (потому что его отец был садовником) за то, что я спросил его, много ли насадил лорд Брук. — Кстати о расписном стекле. Я забыл рассказать вам о милом доме, который мистер Монтегю возил меня посмотреть, принадлежащем мистеру Холману, католику, и называемом Уоркворт. Расположение красивое, фасад очаровательный, состоящий из двух круглых и двух квадратных башен. Двор внутри не завершен с одной стороны; но наверху есть огромная галерея с четырьмя эркерами и двенадцатью другими большими окнами, все заполненные гербами старых пэров Англии, со всеми их четвертями в полном составе. Вы не заслуживаете, после того как покинули меня, чтобы я соблазнял вас таким зрелищем; но одно это стоит того, чтобы привезти вас в Грейтворт.

Прощайте, мой дорогой сэр! Завтра я возвращаюсь в Строберри и прощаю вас достаточно, чтобы не лишать себя удовольствия видеть вас там, когда у вас не будет других дел.

(413) За то, что не сопровождал мистера Уолпола в визите к мистеру Джорджу Монтегю в Грейтворт.

(414) Фраза мистера Монтегю.

(415) Уайтнайтс.

(416) В Хай-Уикоме.

(417) Миддлтон.

(418) Кузен и друг мадам де Севинье, часто упоминаемый в ее письмах. — Ред.

(419) Лейтенант Тауэра. Его дочь была женой первого графа Дауна. — Ред.

179 Письмо 84 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 16 августа 1753 г.

Не подозреваете ли вы, что я не только забыл удовольствие, которое получил в Грейтворте и Врокстоне (420), но и поручения, которые вы мне дали? Выглядит немного неблагодарно не вымолвить ни слова благодарности; но я откладывал письмо, пока не смог отправить вам вещи, а когда они у меня появились, я откладывал их отправку с мистером Чьютом, который сообщит вам с сегодняшней почтой, когда их привезет. Тарелка для масла не совсем та, что вы заказывали, но я льщу себя надеждой, что она вам понравится не меньше. Есть немного семян; больше будет в конце осени. Помимо письма Тома Харви, я отправил вам карты Оксфордшира и Нортгемптоншира, почувствовав их нехватку, когда был у вас. Я обнаружил, что дорога до Стоу более двенадцати миль, очень плохая, и это заняло у меня два с половиной часа: но грозная идея, которую я составил о завтраке и образе жизни там, ни в коем случае не оправдалась. Вы были пророком; это было очень приятно. Мне стыдно признаться вам, что я полчаса смеялся вчера над внезапной смертью вашего нового друга сэра Гарри Дэнверса (421), «после утренней прогулки», как сказано в новостях; я подозреваю, что это было после негуса. Я нашел свой сад коричневым и голым, но эти дожди вернули зелень. Вы можете подготовить свой пруд, как только захотите; золотые рыбки кишат: мистер Бентли на днях отвез дюжину в город в графине. Вы бы развлеклись нашей рыбалкой; вместо сетей, удочек, лесок и червей мы не используем ничего, кроме ведра, таза и чайного ситечка, в чем я убеждаю своих соседей, что это китайский метод. Прощайте! Мои наилучшие комплименты мисс Монтегю.

P. S. После написания письма я получил ваши двойные депеши. Я чрезвычайно тронут честью, которую оказывает мне мой лорд Гилфорд, и прошу вас передать ему мою благодарность: если он когда-нибудь будет во Врокстоне, когда я буду посещать Грейтворт, я обязательно навещу его и сочту за счастье снова увидеть это очаровательное место. Как только я поеду в город, я пошлю за Морлендом и с большим удовольствием приведу в порядок ваш гардероб. Я вижу, что должен просить у вас прощения за то, что смеялся в первой части своего письма над смертью вашего баронета; но его «вино с водой, немного теплое» произвело на меня такой нелепый эффект, что даже его смерть не могла его изгладить. Доброй ночи! Мистер Миллер сказал мне в Стоу, что камин (я думаю, из Стейна), как он полагал, находится в Банбери, но он не знал точно. Если вам по пути навести справки по столь расплывчатому указанию, не могли бы вы? Мистер Чьют может привезти мне его эскиз.

(420) Поместье лорда Гилфорда.

(421) Из Калворта в Оксфордшире. Он умер в возрасте двадцати двух лет. — Ред.

180 Письмо 85 Ричарду Бентли, эсквайру. Арлингтон-стрит, сентябрь 1753 г.

Мой дорогой сэр, я собираюсь отправить вам еще один том моих путешествий; не знаю, не напишу ли я в конце концов новую «Британию» Кемдена; но чтобы вы не испугались моего путеводителя, я по крайней мере обещаю вам, что он будет не таким сухим, как большинство обзоров, которые содержат только списки церковных доходов и наделов, и карукат, и выписки из «Книги Страшного суда», и не говорят ничего развлекательного, не описывают ни домов, ни парков, не упоминают никаких любопытных картин, но вполне довольны, если сообщают вам, что верят, будто какая-то безымянная старая гробница принадлежала тамплиеру или одному из крестоносцев, потому что он лежит со скрещенными ногами. Еще одно обещание я дам вам: моя любовь к аббатствам не заставит меня ненавидеть Реформацию до такой степени, чтобы я стал якобитом, подобно остальным моим предшественникам-антикварам; из которых, в частности, Дарт писал бранные слова против Кромвеля и цареубийц: а сэр Роберт Аткинс заканчивает свое резюме Стюартов словами, «что нет причин, раз они были таковыми, чтобы эта семья всегда оставалась несчастной».

Я нанес свой визит в Хэгли (422), как и намеревался. По пути я обедал в Парк-плейс и ночевал в Оксфорде. Так как я был совсем один, я не хотел ничего видеть; но как только стемнело, я рискнул выйти, и взошла луна, когда я бродил среди колледжей, и подарила мне очаровательную почтенную готическую сцену, которая не была уменьшена монашеским видом старых феллоу, крадущихся к своим удовольствиям. Бирмингем большой и кишит людьми и торговлей, но не оправдал моих ожиданий какой-либо красотой: однако, несмотря на его новизну, я понял, как далеко я ушел от лондонской геджры; ибо каждая пивная здесь называется «маг-хаус» — название, которое не слышали со времен беспорядков во времена покойного короля.

Когда я въехал в Вустершир, передо мной открылся пейзаж, который я предпочитаю даже Кенту, который я считал самым красивым графством в Англии: но этот, со всем богатством Кента, ограничен горами. Дом сэра Джорджа Литтелтона безмерно плох и стар; одна комната на вершине дома, которая считалась причудой в те времена, далеко выступает в воздух. Есть две или три любопытные картины, и некоторые из них чрезвычайно приятны мне из-за их связи с «Грамоном»: есть le sérieux Lyttelton (423), но слишком стар для даты той книги; мадемуазель Стюарт (424), лорд Брункере и леди Саутеск (425); кроме того, портрет лорда Клиффорда, казначея (426), с его жезлом, но нарисованный в доспехах (хотя он не был солдатом) из лести Карлу II, так как он сказал, что самая славная часть его жизни — это сопровождение короля в битве при Вустере. Он мог бы сказать, что это было так же славно, как любая часть жизни Его Величества. Вы могли бы нарисовать, но я не могу описать очаровательные сцены парка: это холм в три мили, но разбитый на всевозможные красоты; такие лужайки, такие леса, ручьи, каскады и густота зелени прямо до вершины холма, и открывающийся вид на такую долину городов, лугов и лесов, простирающуюся до Черной горы в Уэльсе, что я совсем забыл свою любимую Темзу! Действительно, я не предпочитаю Хэгли ничего, кроме Маунт-Эджкумба. В парке чувствуется чрезвычайный вкус — сиденья не самые лучшие, но нет ни одной нелепости. Есть разрушенный замок, построенный Миллером, который принес бы ему свободу даже в Строберри: он имеет истинную ржавчину войн баронов. Затем есть сцена маленького озера с каскадами, падающими с такого Парнаса, с круглым храмом на далекой возвышенности; и есть такая сказочная долина с большим количеством каскадов, бьющих из скал! и есть хижина, так точно похожая на те, что в гравюрах Саделера, на склоне тенистой горы, крадущая взгляды в славный мир внизу; и есть такой красивый колодец под лесом, как у самаритянки на картине Никколо Пуссена! и есть такой лес за пределами парка, наслаждающийся таким видом! и есть такая гора на другой стороне парка, командующая всеми видами, что я стер глаза, глядя, ноги, лазая, и язык и словарный запас, хваля! Лучшее представление, которое я могу дать вам о проявленном мною удовлетворении, было то, что сэр Джордж предложил отвезти меня обедать к моему лорду Фоли; и когда я проявил нежелание, он сказал: «Почему, я думал, вы не обращаете внимания на незнакомцев, если собираетесь что-то увидеть!» Подумайте о том, что я не обращаю внимания на незнакомцев! Я обращаю на них такое внимание, что пропустил осмотр замка Хартлбери и часовни расписного стекла епископа Вустерского там, потому что это был его публичный день, когда я проезжал мимо его парка. — Миллер построил готический дом в деревне в Хэгли для родственника сэра Джорджа: но там он не более чем Миллер; в своем замке он почти Бентли. В церкви есть благородная гробница первой жены сэра Джорджа (427), с купидоном и красивой урной в римском стиле.