«Письма Горация Уолпола, графа Орфорда — Том 4»

(613) Комедия под названием «Ложные появления», переведенная из «Человека дня» Буасси. Впервые была поставлена в частном театре Ричмонд-хауса, а затем в Друри-Лейн. — Э.

Письмо 317 мисс Ханне Мор. Строуберри-Хилл, 4 июля 1788 г. (стр. 401)

Я искренне рад, моя дорогая мадам, что нынешнее лето более благоприятно ко мне, чем прошлое, и что вместо того, чтобы не отвечать на мои письма три месяца, вы открываете кампанию. Не могу ли я польстить себе тем, что это симптом вашего улучшения здоровья? Я хотел бы, однако, чтобы вы сказали мне об этом прямо, и что все ваши недуги покинули вас. Как бы ни было желанно ваше письмо, оно было бы в десять раз желаннее, принеси оно мне это заверение; ибо не думайте, что я забыл, как вы были больны прошлой зимой. Поскольку письма, как вы говорите, теперь ездят в каретах, я надеюсь, что те, что из Бристоля, будут часто заезжать к моей двери. (614) Обещаю вам, что никогда не буду отказывать им в приеме.

Я не ботаник; и не желал учиться у вас, из всех Муз, что «дудение» имеет новое значение. Я предпочел бы, чтобы вы держали в руках овсяную дудочку, а не гвоздичную; хотя делать отводки, признаюсь, предпочтительнее, чем читать газеты, одну из хронических болезней этого века. Все их читают, более того, цитируют, хотя все знают, что они набиты ложью или глупостями. Как может быть иначе? Если происходит какое-то необычайное событие, кто, кроме как услышит его, прежде чем оно спустится через кофейню к разносчику ежедневной газеты? Те, кто всегда жаждет новостей, жаждут услышать то, не знают что. Низший вид, действительно, — это те писцы, о которых вы упоминаете, которые каждую ночь сочиняют журнал для удовлетворения таких невежд и кормят их всеми пороками и несчастьями каждой частной семьи; более того, они теперь называют долгом публиковать все те бедствия, которые приличия по отношению к несчастным родственникам раньше заставляли из сострадания скрывать, я имею в виду самоубийство в частности. Мистер Икс был описан во всех подробностях; а сегодня — лорд Игрек и Зет. Предлог — in terrorem, как абсурдные столбы и перекрестки наших предков; как будто существует предохранительное зелье от безумия или клеймо газеты страшнее смерти. Ежедневные журналисты, конечно, самые почтенные магистраты! Да, очень похожие на сапожников, которых Кромвель сделал пэрами.

Я сожалею, что вы не пошли на пьесу мистера Конуэя: и автор, и актеры заслуживали такого слушателя, как вы, а вы заслуживали их услышать. Однако я не жалею добрых людей, которые из добродетели теряют или упускают какие-либо удовольствия. Эти развлечения улетают так же быстро, как и у нечестивых; но когда они проходят, вы, святые, можете сесть и пировать своим самоотречением, и пить полные чаши удовлетворения за здоровье собственного достоинства. Так что, право, я вас не жалею.

Вы говорите, что не слышите новостей, но цитируете мистера Топхэма; (615) поэтому зачем мне рассказывать вам, что король едет в Челтнем? Или что Баччелли недавно танцевала в опере в Париже с синей лентой на лбу, на которой было написано: «Honi soit qui mal y pense». Ну кто может сомневаться, что она так же чиста, как графиня Солсбери! Разве это не было остроумно? И разве посол не был остроумен, позволив это? Без сомнения, он принял это за комплимент своему собственному колену.

Что ж! Если бы мы совершали только глупости! Чего мы только не совершаем, когда отмена рабства буксует! Прощайте!

Хотя Катон умер, хотя Туллий говорил, хотя Брут нанес божественный удар, все же погиб обреченный Рим.

Вы написали; и я боюсь, что даже если мистер Шеридан заговорит, торговля, современная религия, будет преобладать. Прощайте!

(614) Мисс Мор в своем последнем письме сказала: «Почтовые кареты, которые приходят к другим, не приходят ко мне: письма и газеты, теперь, когда они путешествуют в каретах, как джентльмены и дамы, не подходят ближе чем на десять миль к моему скиту: и пока другие удачливые провинциалы изучают мир и его пути, и пируют на побегах, разводах и самоубийствах, приукрашенных всей элегантностью фразеологии мистера Топхэма, я вынуждена довольствоваться деревенскими пороками, мелкими беззакониями и вульгарными грехами». Мемуары, том II, стр. 77. — Э.

(615) Майор Топхэм был владельцем модной утренней газеты под названием «Мир». «В этой газете, — говорит мистер Гиффорд в своем предисловии к «Бавиаде», — были даны первые образцы тех неквалифицированных и дерзких нападок на всякий частный характер, над которыми город сначала улыбался из-за их причудливости, затем терпел из-за их абсурдности; теперь — когда другие газеты, столь же злые и более понятные, рискнули подражать ей — придется оплакивать до последнего часа британской свободы». В 1791 году майор Топхэм опубликовал «Жизнь Джона Элвеса, скряги», которую Уолпол считал одной из самых забавных анекдотических книг на английском языке. — Э.

(616) В то время как герцог Дорсет, который содержал ее, был послом в Париже. Графиня Солсбери, падению подвязки которой приписывают основание ордена Подвязки.

Письмо 318 мисс Ханне Мор. Строуберри-Хилл, 12 июля 1788 г. (стр. 402)

Не раскаетесь ли вы в том, что открыли переписку, моя дорогая мадам, когда обнаружите, что мои письма приходят к вам так часто? В данном случае, однако, я виноват лишь отчасти, будучи слишком готовым принять совет, по единственной причине, по которой советы когда-либо принимаются: потому что он совпал с моей склонностью. Вы сказали в своем последнем письме, что боитесь, что отнимаете у меня время в ущерб обществу; подразумевая, я полагаю, что я мог бы использовать его для сочинительства. Отбросив как ваш комплимент, так и мое собственное тщеславие, я поговорю с вами очень серьезно на эту тему и с предельной правдой. Мои простые сочинения имели лучшую судьбу, чем они имели право ожидать; и я честно полагаю, в значительной степени потому, что джентльмены-писатели, которые не пишут ради выгоды, воспринимаются с некоторой вежливостью, если не пишут абсолютную чепуху. Я так думаю, потому что нередко встречал гораздо лучшие работы, чем мои, гораздо более игнорируемые, если имя, состояние и положение авторов были ниже моих. Я писал рано, от юности, духа и тщеславия; и от двух последних, когда первое уже не существовало. Я теперь содрогаюсь, когда размышляю о своей собственной смелости; и с унижением, когда сравниваю свои собственные сочинения с сочинениями любых великих авторов. Это так верно, что я сомневаюсь, возможно ли было бы для меня собрать мужество, чтобы опубликовать что-либо из того, что я написал, если бы я мог отозвать прошлое и все еще думал так, как думаю сейчас. Так много о том, что прошло и вне моей власти. Что касается писательства сейчас, я полностью отрекся от профессии по двум веским причинам. Одну я вам уже сказал; и она заключается в том, что я знаю, что мои собственные сочинения пустяковы и не имеют глубины. Другая заключается в том, что, легкими и тщетными, какими они были, я осознаю, что они лучше, чем я мог бы сочинить сейчас. Я осознаю упадок тех средних способностей, что у меня были, и другие могут быть еще более чувствительны к этому. Откуда мне знать, не впал ли я в детство? Никто не будет настолько груб, чтобы сказать мне об этом; но если бы я опубликовал старческий бред, весь мир сказал бы мне об этом. И кто, кроме того, кто является автором после строгости, не идет на этот риск? Что случилось с величайшим автором этого века, который, безусловно, сохранил очень значительную часть своих способностей через десять лет после моего возраста? Вольтер, в восемьдесят четыре года, я думаю, поехал в Париж, чтобы лично принять фимиам своих соотечественников и стать свидетелем их восхищения трагедией, которую он написал в этом мафусаиловом возрасте. Фимиам он получил, пока тот не задушил его; и на представлении его пьесы он был фактически увенчан лаврами в ложе, где сидел. Но что стало с его бедной пьесой? Она умерла, как только он сам — была похоронена вместе с ним; и ни один смертный, смею сказать, никогда не читал ни строчки из нее с тех пор, она была так плоха. (617)

Поскольку я ни на тысячную долю не так велик, ни на четверть так мал, я пришлю вам фрагмент, который случайная встреча побудила меня написать, и который я нашел настолько плоским, что не стал заканчивать. Не верьте, что я выпрашиваю похвалу старой уловкой надежды на то, что мне будут противоречить; или что я думаю, что есть какой-то повод заставлять вас обнаруживать мою дряхлость. Нет; но фрагмент содержит любопытную вещь — английские стихи, написанные французским принцем крови, и которые поначалу я хотел добавить к своим «Королевским и благородным авторам», но так как он не был нашим королевским автором, и так как я не мог доставить себе удовольствие рассказом о нем, я вернусь к своему старому решению не выставлять напоказ седины моего пера. (618)

Об одном пассаже я должен упомянуть; это небольшая косвенная насмешка над нашей толпой писательниц. То, что я решил отправить это вам, является доказательством того, что я считаю вас автором, то есть классиком. Но, по правде говоря, меня тошнит от мадам Пиоцци и прочих, и от сонма романисток в юбках, которые думают, что подражают тому, что неподражаемо, «Эвелине» и «Сесилии». Ваша откровенность, я знаю, не согласится со мной, когда я скажу вам, что я совсем не очарован мисс Сьюард и мистером Хейли, дудящими друг другу; но вас я призываю и хотел бы поощрить писать; и льщу себя надеждой, что вы никогда не будете по-королевски заткнуты и повышены до складывания муслина, как было недавно остроумно сказано о мисс Берни в списке пятисот живущих авторов. Ваши сочинения продвигают добродетели; и их растущие тиражи доказывают их ценность и полезность. Если вы сомневаетесь в моей искренности, можете ли вы сомневаться в том, что я восхищаюсь вами, когда вы так полно удовлетворили мое самолюбие в вашем «Bas Bleu»? Все же, как сильно я ни люблю ваши сочинения, я еще больше уважаю ваше сердце и вашу доброту. Вы так добры, что я верю, что вы попали бы на небеса, даже если бы не было воскресенья, а были только шесть рабочих дней в неделю. Прощайте, моя лучшая мадам!

(617) Мадам дю Деффан в письме к Уолполу от 8 марта 1778 года говорит: «Вольтер чувствует себя хорошо: он занят исключительно своей трагедией «Ирена»; уверяют, что ее сыграют через неделю: если она не будет иметь успеха, он от этого умрет». 18-го числа она снова пишет: «Успех пьесы был весьма посредственным; однако было много аплодисментов, но объектом их был скорее Вольтер, чем пьеса». Он умер в мае следующего года. — Э.

(618) Французским принцем крови, о котором здесь идет речь, был Карл, герцог Орлеанский, который, будучи пленником в битве при Азенкуре, был привезен в Англию и удерживался здесь в течение двадцати пяти лет. Копию стихов см. в собрании сочинений Уолпола, том I, стр. 564. — Э.

Письмо 319 графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 2 августа 1788 г. (стр. 404)

Материала для письма, увы! мой дорогой лорд, у меня нет; но о письмах у меня есть великие новости, чтобы рассказать вашей светлости, только пусть богиня почтовых отделений дарует, чтобы это было правдой! Мисс Сэйер из Ричмонда, которая находится в Париже, пишет миссис Боскауэн, что некий барон де ла Гард (мне жаль, что их так много, как в генеалогии моей истории) нашел в vieille armoire пятьсот писем мадам де Севинье, и что они будут напечатаны, если расходы не будут слишком велики. Я в тревоге, как бы они не появились до того, как я отправлюсь на Елисейские поля, ибо, хотя писательница — одна из первых особ, о которых я спросил бы по прибытии, я сомневаюсь, достаточно ли у святого Петра вкуса, чтобы знать, где она остановилась, она скорее знакома со святой Екатериной Сиенской и святой Ундецимиллией; и поэтому я предпочел бы увидеть сами письма. Правда, у меня есть немалое сомнение в подлинности легенды; и ничто не убедит меня в ее истинности так сильно, как отсутствие писем — меланхолический вид убеждения. Но я сильно подозреваю какую-то новую подделку, вроде писем Нинон де Ланкло, папы Ганганелли и принцессы Палатинской. Я недавно читал некоторые фрагменты писем герцогини Орлеанской, которые, безусловно, подлинны и содержат некоторые любопытные обстоятельства; ибо хотя она была простой сплетничающей старушкой, все же многие маленькие факты она не могла не узнать: и, отдать ей должное, она была готова рассказать все, что знала. Нашей покойной королеве она, безусловно, писала часто; и ее Величество, тогда еще только принцесса, была столь же готова платить ей той же монетой, и довольно значительный торговый договор по обмену скандалами был добросовестно исполнен между ними; настолько, что я помню, как слышал сорок лет назад, что наша милостивая государыня доверила ее Королевскому Высочеству Орлеанскому интригу одной из своих дам опочивальни, миссис Селвин, а именно; и добрая герцогиня доверила это столь многим другим дорогим друзьям, что в конце концов это попало в «Утрехтскую газету» и пришло сюда, к сигналу назидания двора Лестер-филдс. Это дополнительная причина, помимо внутренних доказательств, для моей веры в подлинность писем. Эта старая дама была матерью Регента; и когда она умерла, кто-то написал на ее гробнице: «Cy gist l'Oisivete». Это тоже пришло сюда; и никто не мог истолковать это, пока наша тогдашняя третья принцесса, Каролина, не разгадала это — «Праздность — мать всех пороков».

Я достаточно желаю добра потомству, чтобы надеяться, что вдовствующие высочества будут подражать этой практике и записывать все пустяки, которые занимают их королевские мозги; ибо мир так, по крайней мере, узнает некоторую правдивую историю, которую их мужья никогда не разглашают, особенно если они посвящены в свою собственную историю, которую их министры скрывают от них насколько возможно. Я не верю, что нынешний король Франции знает о том, что он, или скорее его королева, делает на самом деле, намного больше, чем я. Я скорее жалею его; ибо верю, что он желает добра, что не является общей статьей моей веры.

Я отправлюсь в конце этой недели в Парк-плейс, где ожидаю найти установленный друидский храм из Джерси. Как скучен будет мир, если туда не будут совершаться постоянные паломничества! Где, помимо восторга от сцен, этот храм, грубая великая арка, игольные работы леди Эйлсбери и «Темза и Исида» миссис Дамер на Хенли-бридж, вместе с другими ее скульптурами, делают его одним из самых любопытных мест на острове, и уникальным. Я хочу, чтобы комедию мистера Конуэя сыграли там; и тогда отец, мать и дочь представили бы театр искусств, столь необычный. Как я сожалею, что ваша светлость не слышали, как миссис Дамер произносила эпилог!

Письмо 320 Джону Пинкертону, эсквайру. (619) Арлингтон-стрит, 14 августа 1788 г. (стр. 405)

Ваше известие о юбилеях, которые будут отмечаться в Шотландии в честь Революции, было действительно приветствовано. Это благоприятный симптом века, когда его фестивали основаны на здравом смысле и либеральности чувств, а не на увековечивании суеверий и рабства. Ваши соотечественники, сэр, доказали свой здравый смысл и в выборе поэта. Ваши сочинения дышат благородным великодушным духом, созвучным этому институту. Позвольте мне сказать, что для меня очень лестно, что ода была сообщена мне; я не скажу, что со мной консультировались, ибо этого отличия я не достоин: я не поэт и уверен, что не могу улучшить ваши идеи, которые вы выразили с уместностью и ясностью, необходимыми ингредиентами обращения к многолюдному собранию; ибо я сомневаюсь, что наши многочисленные аудитории достигли олимпийского вкуса, чтобы с энтузиазмом уловить эксцентричные полеты Пиндара. Вы выбрали более рациональный путь к вдохновению, придерживаясь подлинных тем случая; и вы говорите в столь мужественном стиле, что я не верю, что более компетентный судья мог бы исправить вашу поэзию.

Я расскажу вам, как более чем случайно упоминание Пиндара сорвалось с моего пера. Я часто, и даже вчера, желал, чтобы была предпринята попытка облагородить наши скачки, особенно в Ньюмаркете, путем объединения лучших искусств с бегами; как, например, путем сбора средств на оды, лучшие из которых вознаграждались бы медалями. Наша знать нашла бы свое тщеславие удовлетворенным; ибо, поскольку родословные их скакунов скоро стали бы утомительными, их собственные генеалогии заменили бы их; и, в то же время, поэзия и медали были бы улучшены. Их светлости имели бы достаточно суждения, чтобы знать, если их лошадь (которая должна быть оттиском на одной стороне) выполнена нехорошо; и, поскольку я считаю, что нет существа более трудного для хорошего изображения, чем лошадь, никакой плохой художник не мог бы быть нанят. Такое начало привело бы к большему; и кубок или блюдо для приза могли бы превратиться в красивые вазы. Но это видение; и я мог бы так же хорошо лечь спать и мечтать о чем-нибудь другом.

(619) Теперь впервые собрано.

Письмо 321 мисс Ханне Мор. (620) Строуберри-Хилл, 17 августа 1788 г. (стр. 406)

Дорогая мадам, в этом великом открытии новой шахты писем мадам де Севинье моя вера, признаюсь, не совсем тверда. Продают ли люди дома оптом, не открывая своих шкафов? Этот век, к тому же, так много занимается фальшивомонетничеством, что книготорговцы и Бирмингем дают равный выход тому, что не является стерлинговым; с той лишь разницей, что шиллинги последних притворяются, что имена стерты, в то время как товары первых проходят под заимствованными именами. Разве мы не видели, помимо всех «Политических завещаний», поддельные письма Нинон де Ланкло, папы Ганганелли и Мемуары принцессы Палатинской? Это немного унизительно, в то время как мы знаем, что на самом деле в Неаполе существует целая библиотека подлинных греческих и латинских авторов; большинство из которых, вероятно, никогда не были в печати: и где не неестественно предположить, что работа некоторых классиков, ныне утраченных, может существовать, и остатки некоторых лучших. Тем не менее, с той скоростью, с которой они приступают к разворачиванию, потребовались бы столетия, чтобы вывести их на свет, как те, что прошли с тех пор, как они были погребены. Более того, еще одно извержение Везувия может вернуть все тома в хаос! Омар заклеймен за сожжение Александрийской библиотеки. Меньший ли турок король Неаполя? Разве не почти так же бессовестно держать сераль девственных авторов под опекой нянек, как и цветущих черкешенок? Подумайте, моя дорогая мадам, мне за семьдесят; иначе я не был бы столь нелюбезен, чтобы проводить малейшее сравнение между содержимым двух гаремов. Ваш портрет, который висит у моего локтя, нахмурился бы, я уверен, если бы у меня был какой-то легкомысленный смысл.

(620) Теперь впервые собрано.

Письмо 322 графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 12 сентября 1788 г. (стр. 407)

Мой недавний приступ подагры, хотя и очень короткий, был очень подлинным, мой дорогой лорд, и третьим, который у меня был с Рождества. Тем не менее, в последние годы я испытывал так мало боли, что могу справедливо жаловаться только на заточение и слабость моих рук и ног, которые, однако, я все еще могу использовать до определенной степени; и поскольку я наслаждаюсь таким хорошим духом и здоровьем в промежутках, я смотрю на подагру как не на врага; хотя я знаю, что это похоже на договоры, которые, как говорят, заключаются с дьяволом (не доброе сравнение для друга!), который осыпает своими милостями подрядчиков, но обязательно схватит и унесет их в конце концов.

Я не сказал бы так много о себе, если бы не в ответ на обязывающее беспокойство вашей светлости обо мне: однако, сколь бы незначительным ни был предмет, у меня нет лучшего в запасе; и если я горжусь сносным состоянием моего внешнего человека, я сомневаюсь, что ваша светлость находит, что возраст не обращается с моим внутренним так мягко, как подагра с другим. Если мои письма, как вам угодно говорить, раньше забавляли вас, вы должны заметить, насколько безвкусными они стали, как из-за моих упадков, так и из-за малого общения, которое я имею с миром. Более того, я стараюсь не стремиться к ложной живости: что доказывают попытки возраста быть оживленным, кроме его слабости? То, что Спектатор сказал остроумно, должно практиковаться в трезвой печали старыми людьми: когда он был скучен, он объявлял, что это по замыслу. Настолько, конечно, мы должны соблюдать это, чтобы не притворяться более оживленными, чем мы есть. Быть намеренно глупым означало бы запретить нашим корреспондентам продолжать общение; и я так счастлив, наслаждаясь честью дружбы вашей светлости, что буду довольствоваться (если вы можете быть) моей естественной пустотой, не стремясь ее увеличить.

Я был в Парк-плейс и уверяю вашу светлость, что друидский храм значительно превосходит мои ожидания. Мал он, без сомнения, когда вы находитесь внутри ограды, и лишь часовня для облегчения Стоунхенджа; но мистер Конуэй расположил его с таким суждением, что он имеет возвышенный эффект, и бесконечно больший, чем он мог бы иметь, если бы он уступил мнению миссис Дамер и моему, которые настоятельно просили расположить его внутри ограды домашних земель. Теперь он стоит на гребне высокого холма снаружи, подкрепленный горизонтом, и с рощей с каждой стороны на небольшом расстоянии; и, будучи возвышенным за и над рядом елей, которые взбираются по сторонам холма из долины, носит весь вид древнего замка, чьи башни только разрушены, а не уничтожены; и преданный, как я, старым замкам, и имея малый вкус к руинам веков абсолютно варварских, невозможно не быть довольным столь редкой древностью, столь абсолютно совершенной, и трудно предотвратить визионерские идеи от улучшения перспективы.

Если, как леди Энн Конолли сказала вашей светлости, у меня было много гостей, вы должны понимать это о моем доме, а не обо мне; ибо у меня их очень мало. Действительно, в прошлый понедельник и мой дом, и я были включены. Герцог Йоркский прислал мне известие накануне, что он приедет и посмотрит его, и, конечно, я имел честь показывать его сам. Он сказал, и действительно так казалось, что он очень доволен; по крайней мере, у меня были все основания быть удовлетворенным; ибо я никогда не видел принца более любезного и обходительного, и не слышал, чтобы кто-то произносил более лично добрых речей.

Я не нахожу, что воля ее светлости графини Бристольской (621) действительно известна еще. Говорят о двух завещаниях — конечно, в ее двойном качестве; и говорят, что она сделала трех сонаследниц своих драгоценностей, императрицу России, леди Солсбери и вавилонскую блудницу. (622) Первая из этих легатариев, я не сожалею, находится в жалком положении: мне король Швеции не нравится больше, чем она и император; но хорошо, что два разрушителя должны быть наказаны третьим, и что два крокодила должны быть изъедены насекомым. Слава Богу! Мы не только в мире, но и в полном изобилии — более того, и в полной красоте тоже. Еще лучше; хотя у нас были реки дождя, это не смыло, вопреки всем прецедентам, нашу теплую погоду. Сентябрь, месяц, который я обычно не люблю за его нерешительную смесь теплого и холодного, до сих пор был решительно прекрасным. Яблони и ореховые деревья гнутся под тяжестью плодов, как в поэтическом описании Рая.

(621) Герцогиня Кингстон, которая умерла в Париже в августе. — Э.

(622) Газеты распространили сообщение, что герцогиня завещала свои бриллианты императрице России и его Святейшеству Папе. — Э.

Письмо 323 мисс Ханне Мор. Строуберри-Хилл, 22 сентября 1788 г. (стр. 408)

Я не люблю лишать вас вашего сострадания, мой добрый друг, сколь бы щедры вы ни были на него. Я действительно почти не испытывал никакой боли от моего последнего приступа подагры. Я знал нескольких человек, которые думают, что есть достоинство в жалобах; и, если вы спросите, как они себя чувствуют, отвечают: «Ну, я сегодня довольно хорошо; но если бы вы знали, что я перенес вчера!» Теперь, мне кажется, никто не имеет права облагать другого жалостью за то, что прошло; и, кроме того, жалоба на то, что закончилось, может только сделать слушателя радостным, что вы больше не в боли. Да, да, моя дорогая мадам, вы обычно размещаете свою жалость так выгодно, что вы не должны тратить ни капли на меня, кого следовало бы скорее поздравить с тем, что я так хорошо себя чувствую в моем возрасте.

Тем более я не позволю вам извиняться за ваше восхитительное и подобающее поведение по отношению к вашей бедной протеже. (623) А теперь, когда вы рассказали мне о поведении некой великой дамы, я признаюсь вам, что знал об этом несколько месяцев по случайности — более того, и пытался исправить это. Я убедил леди *****, которая с готовностью взялась за поручение и рассказала графине о ее обращении с вами. Увы! Ответ был: «Слишком поздно; у меня нет денег». Нет! Но они у нее есть, если у нее остался хоть один бриллиант. Я возмущен; однако, знаете ли, не этой герцогиней или той графиней, а изобретением рангов, титулов и превосходства. Я раньше ненавидел того короля и другого принца; но, увы! при размышлении я нахожу, что осуждение должно пасть на человеческую природу в целом. Они сделаны из того же теста, что и мы, и смеем ли мы сказать, какими мы были бы в их положении? Бедные создания! Подумайте, как их воспитывают, или скорее развращают, рано, как льстят! Чтобы быть воспитанными должным образом, их следовало бы вести через лачуги, больницы и тюрьмы. Вместо того чтобы быть отчитанными (и, возможно, сразу после этого засахаренными) за невыученную латынь или французскую грамматику, их время от времени следовало бы держать голодными; и, если они порежут палец, не давать пластыря, пока он не загноится. Никакая часть памяти королевского отродья, которая достаточно хороша, не должна быть обременена ничем, кроме памяти о человеческих страданиях. Короче говоря, я боюсь, что наша природа настолько подвержена развращению и извращению величием, рангом, властью и богатством, что я склонен думать, что добродетель — это компенсация бедным за нехватку богатств: более того, я склонен верить, что первый карманник или разбойник был человеком знатным или принцем, который не мог вынести того, что растратил свое состояние, и был слишком ленив, чтобы работать; ибо рожденный нищим считал бы труд более естественным способом добывания средств к существованию, чем риск своей жизнью. У меня похожее мнение о простых женщинах. Ни одна скромная девушка не думает о многих мужчинах, пока не влюбится в одного, не будет им погублена и брошена. Но вернемся к моей теме, и она тяжело падет на вас саму. Могла ли молочница быть такой плохой, если бы вы просто удержали ее от голода, вместо того чтобы дать ей богатство? Почва, боюсь, была плохой; но она не могла бы произвести сорняк неблагодарности, если бы вы не удоили его золотом, которое поднимается из скалы и, кажется, встречает родственную постель, когда падает на человеческое сердце.

И так доктор Уортон воображает, что я пишу «Уолполиану»! Нет, по правде, ни что иное; и не буду — и не выйду в книге шуток. Возраст не только сделал меня благоразумным, но, к счастью, ленивым; и, без последнего огнетушителя, я не знаю, не позволил бы та свеча в фартинг, моя рассудительность, моему огарку жизни порхать до последней искры глупости, как то, что дети называют священником и клерком в кусочке сгоревшей бумаги. Вы видите по моей писательской способности в навязывании вам моих писем, что у моего пера все еще остался «жеребячий зуб», но я никогда не балую бедного старого ребенка бумагой больше, чем этот лист малого размера, я не даю ему достаточно, чтобы сделать бумажного змея и улететь на крыльях книготорговцев. Вы должны продолжать писать, ибо вы делаете добро своими сочинениями, или, по крайней мере, намереваетесь; и если добродетельное намерение терпит неудачу, это своего рода монета, которая, хотя и выброшенная, все же делает дарителя более ценным, чем он был до того, как отдал ее. Я восхищаюсь также температурой вашего благочестия, и тем, что вы не хотели видеть восторженного экзорциста. Как шокирующе предполагать, что Всемогущий Творец миров делегирует свою власть мгновенному насекомому, чтобы изгнать сверхъестественных духов, которых он позволил заразить другое насекомое, и позволил извергать богохульства против самого себя! Умоляю, не называйте это энтузиазмом, а бредом. Я жалею настоящих энтузиастов, но я бы побрил им головы и пустил немного крови. Ассоциации экзорциста находятся в худшем положении, боюсь, и надеются сделать энтузиастов. Если бы такие отвратительные самозванцы не были скорее предметом негодования, я мог бы улыбнуться соперничеству между ними и животными магнетистами, которые заманивают дураков в свои разные загоны. И увы! пока у глупости останется хоть шиллинг, будут энтузиасты и врачи-шарлатаны; и будут рабы, пока есть короли или сахарные плантаторы. (624) Я заметил, что хотя иезуиты и т. д. путешествуют в далекие Восток и Запад, чтобы распространять свою религию и торговлю, я никогда не слышал ни об одном, который совершил бы путешествие в Азию или Африку, чтобы проповедовать доктрины свободы, хотя эти регионы столь плачевно угнетены. Более того, я сильно сомневаюсь, шептал ли когда-либо хоть один капеллан полков, которые мы отправили в Индию, туземцу Бенгалии, что существуют более мягкие формы правления, чем те, что в его стране. Нет; безопасность собственности — не здоровая доктрина для внушения в земле, где почва производит алмазы и золото! Короче говоря, если ваш бристольский экзорцист верит, что может изгонять дьяволов, почему он не идет на Лиденхолл-стрит? Там есть компания, имя которой — легион.

Судя по вашим «шалостям», как вы их называете, вслед за самой не склонной к шалостям пэриссой в христианском мире, и по вашим поездкам, я заключаю, к моему великому удовлетворению, что вы совершенно здоровы. Смена обстановки и воздух полезны для вашего расположения духа; а сентябрь, подобно всем нашим старым дамам, вообразил себя маем и, должно быть, сделал ваше путешествие весьма приятным. И все же вы будете рады вернуться в свой Кауслип-Грин, хотя он, возможно, не предложит вам ничего, кроме осенних астр. Когда вы его покинете, мне бы хотелось, чтобы вы убедили миссис Гаррик поселиться в Лондоне пораньше. В городе на Рождество можно заготовить не меньше сена, чем в Хэмптоне, и есть несколько сенокосцев, которые будут ждать вас с особым нетерпением. Ваш самый искренний друг.

(623) Энн Йерсли. См. выше, стр. 395, письмо 313. — Ред.

(624) В письме, на которое это является ответом, мисс Мор писала: «Тщетно мы хвастаемся просвещенным восемнадцатым веком и самонадеянно рассуждаем так, будто у человеческого разума не осталось ни единой оковы, будто философия сокрушила все твердыни предрассудков, невежества и суеверий; и все же в это самое время Месмер заработал сто тысяч фунтов на животном магнетизме в Париже, а Мэйнандук получает не меньше в Лондоне. В Вестминстере есть предсказательница, которая зарабатывает немногим меньше. Книги Лафатера по физиогномике продаются по пятнадцать гиней за комплект. Лоза для поиска воды во многих местах до сих пор считается пророческой. Дьяволы изгоняются семью священниками; и, в довершение этого позорного списка, рабство оправдывается в печати и защищается в Палате пэров». Мемуары, том II, стр. 120. — Ред.

Письмо 324 Достопочтенной леди Крейвен. Беркли-сквер, 11 декабря 1788 г. (стр. 411)

Вашей светлости свойственно проявлять доброту, удостаивая меня еще одним письмом; и я могу сказать, что это свойственно и вашей справедливости, после того как я доказал господину Мерсье по списку дат моих писем, что не я, а почта виновата в том, что вы не получили письмо, которое я имел честь написать вам более года назад. Не то чтобы я, сударыня, удивился, если бы вы проявили благоразумие и прекратили переписку со старым, выжившим из ума человеком, который, осознавая свой упадок, счел приличным не докучать своими старческими бреднями особам, далеким от возраста и живости вашей светлости. Я придерживаюсь мнения, что немногие знают, когда пора умирать; я не настолько англичанин, чтобы иметь в виду самоубийство — нет, я о том, когда пора уходить из мира. Я обычно применял это мнение к тем, кто занимал значительное положение; и, следовательно, оно не относилось ко мне. И все же даже мы, нули, не должны утомлять публику своим присутствием, когда превращаемся в хлам. Итак, будучи совершенно не у дел, я объясню свою максиму, которая тем полезнее, чем выше адресат. Мое мнение таково: когда какая-либо персона блистала настолько, насколько это возможно на своем поприще (и, чтобы не повторять оба рода каждую минуту, я буду использовать мужской как общий для обоих), ей следует облачиться в свой «струльбругизм» и более не подавать о себе вестей. Примеры будут еще более наглядными. Вольтеру следовало притвориться мертвым после «Альзиры», «Магомета» и «Семирамиды», а не создавать свои жалкие последние произведения: лорд Чатем должен был завершить свою политическую карьеру своей бессмертной войной: и как слаб был Гаррик, когда, покинув сцену, он ковылял вслед за лохмотьями славы, сочиняя и читая жалкие стихи; и даже когда он садился читать пьесы, которые играл с таким огнем и энергией! У нас есть другой пример в лице мистера Ансти; если бы у него был хоть один друг на земле, он был бы ему обязан тем, что тот проломил бы ему голову в тот момент, когда он опубликовал первое издание «Путеводителя по Бату»; ибо даже во втором он исчерпал весь свой запас вдохновения и с тех пор не написал ничего сносного. Когда такие неравные авторы печатают свои работы вместе, можно применить в новом свете старое избитое сравнение Мезенция, который связывал живых с мертвыми.

Мы только что получили сочинения автора, от которого, как я обнаружил, я получу гораздо меньше удовольствия, чем ожидал, потому что мне предстоит прочитать гораздо меньше, чем я намеревался. Его мемуары, как мне сказали, почти целиком военные; поэтому я их читать не буду: а его поэзию я, конечно, не стану даже просматривать, потому что не пойму ее. То, что я видел раньше, убедило меня, что он не стал бы поэтом, даже если бы писал на своем собственном языке: и, хотя я не понимаю по-немецки, мне говорят, что это прекрасный язык — и я легко могу поверить, что любой язык (не исключая наш старый варварский саксонский, который, будучи хоть немного антикваром, я ненавижу) гармоничнее французского. Поэтому было любопытной нелепостью выбрать самый непоэтичный язык в Европе, самый скудный и самый обремененный трудностями. Я слышал, как поют по-русски и по-польски, и оба языка звучали музыкально; но бросить свой собственный язык и не принять итальянский, который даже слаще, мягче и богаче латыни, — это недостаток вкуса, который, я думаю, не мог бы быть одобрен даже французом, родившимся в Провансе. Но что за язык французский, который измеряет стихи стопами, которые никогда не произносятся; что происходит везде, где встречается немое «e»! Какая бедность разнообразных звуков для рифмы, когда, чтобы похожие каденции не встречались слишком часто, их механические барды вынуждены сочетать мужские и женские окончания так же чередуя, как черные и белые клетки шахматной доски? Более того, поверите ли вы мне, сударыня, — да, поверите, ибо можете убедиться собственными глазами, — что сцена из «Заиры» начинается с трех самых назальных наречий, которые когда-либо вместе прозвучали на одном дыхании? Enfin, donc, desormais — вот виновники, о которых идет речь. Enfin, donc, нужно ли мне говорить вашей светлости, что автор, на которого я намекал в начале этой длинной тирады, — это покойный король Пруссии?

Я осознаю, что позволил себе некоторую вольность, отлучив от церкви язык, на котором ваша светлость соизволила писать (625); но я осуждаю его только для стихов и красноречивых произведений, которые я считал столь же невозможными на нем, пока не прочитал Руссо из Женевы. Это самый общительный язык, очаровательный для повествований и писем. И все же, как бы хорошо вы на нем ни писали, вы неизбежно будете выражать себя лучше на языке, естественном для вас, а ваша собственная страна имеет право понимать все ваши произведения и ревниво относится к тому, чтобы они были не столь совершенны, как вы могли бы их сделать. Разве не почетнее быть переведенным на иностранный язык, чем на свой собственный? И не досадно ли вам будет слышать, как перевод принимают за оригинал, и находить вульгаризмы, которые вы сами никогда бы не допустили? Но я закончил и отпущу вас, сударыня; заметив лишь, что вы льстите мне тщетной надеждой, когда говорите, что вернетесь в Англию когда-нибудь. Где будет это время для меня! И когда оно наступит, не буду ли я уже в другом месте?

Я не претендую на то, чтобы сообщать вашей светлости английские новости или рассказывать об английской литературе. Вы, должно быть, уже слышали о плачевном состоянии, в которое впала наша главная особа! Это соображение поглощает все остальные. Обе палаты собираются урегулировать некий промежуточный суррогат; и очевидный, без сомнения, будет утвержден.

(625) Помимо написания комедии на французском языке под названием «Нурджахад», леди Крейвен перевела на этот язык пьесу Сиббера «Она хотела и не хотела». — Ред.

Письмо 325 Мисс Берри (626). 2 февраля 17-71 (627) [1789]. (стр. 413)

Мне жаль, в том смысле этого слова, до того как оно стало означать, подобно еврейскому слову, радость или печаль, что я занят сегодня вечером; и я в вашем распоряжении во вторник, как всегда и стремлюсь быть. Это несчастье, что слова стали настолько ходячей монетой общества, что, подобно шиллингам короля Вильгельма, они лишились оттиска; они настолько стерты, что уже не указывают ни на то, кому принадлежали изначально, ни на то, кому принадлежат сейчас, и не стоят даже двенадцати пенсов, на которые их можно разменять: но если они значат слишком мало, они могут казаться и значащими слишком много, особенно когда старик (что часто синонимично скряге) расстается с ними. Я боюсь уверять, как сильно я наслаждаюсь вашим обществом, чтобы не показаться жеманным; но если два отрицания дают утверждение, почему два нелепых утверждения не могут составить один здравый смысл? И поэтому, поскольку я влюблен в вас обеих, я верю, что это доказательство здравого смысла вашего преданного Г. УОЛПОЛА.

(626) Это первое из серии писем, адресованных мистером Уолполом мисс Мэри и мисс Агнес Берри, и впервые публикуется по оригиналу, находящемуся в их владении. — Ред.

(627) Дата поставлена таким образом с намеком на его возраст, который в 1789 году составлял семьдесят один год. — М. Б.

Письмо 326 Мисс Берри. Беркли-сквер, 20 марта 1789 г. (стр. 413)

Миссис Дамер одолжила ей мадам де ла Мотт (628), и я только что получил ее обратно; так что, видите, я не забыл об этом, как и о своих обязательствах перед вами: более того, если бы не было нелепо в моем возрасте использовать слово, которое почти вышло из употребления, как «никогда», я бы добавил, что вы можете убедиться, что я никогда не смогу забыть вас. Надеюсь, вы не заняты через неделю, а позволите мне сопроводить вас к леди Эйлсбери, что я улажу с ней, когда получу ваш ответ. Я упоминал об этом ей в общих чертах, но у меня нет свободного дня до следующей пятницы, кроме четверга; когда, если будет еще одна иллюминация, как угрожают, мы не сможем ни добраться туда, ни вернуться обратно; особенно последнее, если первое неосуществимо.

«Что бы ни натворили цари, страдают ахейцы» (629).

P. S. У меня есть несколько волос с головы Эдуарда IV, не с бороды; они темно-коричневого, не каштанового цвета.

(628) «Оправдательный мемуар» мадам де ла Мотт, касающийся ее поведения в нашумевшем деле об ожерелье. — Ред.

(629) Намек на народные гулянья по случаю выздоровления Георга III от его первой болезни в 1788 году. В письме к своей сестре от 9 марта мисс Мор сообщает следующие подробности: «День или два назад я обедала у епископа Лондонского с доктором Уиллисом. Поскольку за обедом, кроме главного судьи, никого не было, мне позволили задавать доктору всякие неуместные вопросы. Он сказал, что никогда не видел столько естественной кротости и доброты души, соединенных с таким благочестием, как у короля. Во время болезни он много раз проливал слезы из-за слепоты лорда Норта. Епископ был у него тем утром: он сказал ему, что желает вознести благодарность Всемогущему Богу самым публичным образом и надеется, что епископ не откажет ему в проповеди. Он предложил отправиться в собор Святого Павла, чтобы сделать это. Он сам выбрал один из псалмов для дня благодарения и двенадцатую главу книги Исаии для чтения».

17-го числа она снова пишет: «Королева и принцессы приехали посмотреть на иллюминацию и вернулись в Кью только после часа ночи. Когда карета остановилась, королева заметила джентльмена, который подошел к дверце кареты без шляпы. Это был король, который пришел помочь ей выйти. Она отчитала его за то, что он встал и вышел так поздно, но он галантно ответил: «Я не мог лечь спать и уснуть, пока не узнал, что она в безопасности». Никогда еще не было такой радостной, такой невинной и такой благонравной толпы». Мемуары, том II, стр. 144–155. — Ред.

Письмо 327 Мисс Ханне Мор. Беркли-сквер, 22 апреля 1789 г. (стр. 414)

Дорогая сударыня, поскольку вы, возможно, еще не видели «Ботанический сад» (о котором я, кажется, упоминал вам), я одалживаю его вам почитать. Поэзия, я думаю, покажется вам весьма достойной восхищения; и, без сомнения, это было трудно. Если вы не натуралист, а также поэтесса, возможно, вы будете сетовать, что столь мощный талант был потрачен впустую; ибо какой смысл описывать в стихах то, что никто не может понять без длинного прозаического объяснения каждой статьи? Еще более прискорбно, что во всей поэме нет и намека на план. Дамы-цветы и их возлюбленные входят парами или трио и т. д. так же часто, как пары в «Кассандре», и вы ничуть не больше интересуетесь одной героиней и ее кавалером, чем другой. Сравнения прекрасны, изящны и иногда возвышенны: и поэтому эпизоды запомнятся лучше, чем вся масса поэмы, которую нельзя назвать сюжетом; ибо можно ли назвать это сюжетом, если бы кто-то сочинил поэму о браках, которые раньше заключались во Флите, где, как говорит Уэйтуэлл в «Пути мира», они стояли рядами, как пары, готовые начать контрданс? И все же я льщу себя надеждой, что вы согласитесь со мной, что автор — великий поэт, способный волновать страсти и обладающий всеми необходимыми качествами искусства. Я нашел только один плохой стих; в последней песни одна строка заканчивается «e'er long». Вы, возможно, удивитесь, встретив трюфель, превращенный в нимфу и обитающий во дворце, усыпанном изумрудами и рубинами, как салон в «Тысяче и одной ночи»! У меня был более конкретный мотив для отправки этой поэмы вам: вы обнаружите, что бард поддерживает ваших бедных африканцев. Кроме того, что вас тоже порадует, там есть прекрасный панегирик апостолу человечности, мистеру Говарду (630).

Миссис Гаррик, с которой я имел удовольствие встретиться в ее собственной ложе на спектакле мистера Конуэя, дала мне гораздо лучший отчет о вашем здоровье, что меня обрадовало. Я уверен, мой добрый друг, что вы разделяете мою радость по поводу большого успеха его комедии. Дополнительный персонаж аббата очень понравился: он был добавлен по совету актеров, чтобы оживить ее; то есть, чтобы растянуть челюсти партера и галерки. Я молча вздохнул; ибо изначально она была такой благородной и цельной, что мне было жаль, что ее растоптали грубыми аплодисментами. Но это секрет. Я собираюсь в Туикенем на два дня на свидание с весной и чтобы избежать шумного благочестия завтрашнего дня.

Один джентльмен-эссеист напечатал то, что он называет критическими замечаниями на моих «Королевских и знатных авторов», в отместку за то, что я отозвался непочтительно (сославшись на авторитет епископа Бернета) об эрле Энглси, который, по-видимому, имел честь быть дедом этого джентльмена. Он спрашивает меня, кстати, почему герцогу Ньюкаслу было более нелепо писать свои две комедии, чем герцогу Бекингему писать «Репетицию»? Увы! Я знаю только одну причину: ту, что менее нелепо написать одну превосходную комедию, чем две очень плохие. Мир с такими оппонентами! Прощайте, моя дорогая сударыня! Искренне ваш.

(630) «Я не чувствовала, — говорит мисс Мор в своем ответе, — такого удовлетворения при чтении поэмы, изумительной, как мне кажется, как от той доброты, которая побудила вас подумать обо мне, когда вы встретили что-то, что, как вы полагали, доставит мне удовольствие. Ваши замечания, которые так же верны, как если бы в них не было остроумия, служили украшением каждой страницы, по мере того как я читала, и были для меня более понятными и восхитительными, чем научные аннотации на полях. Автор, действительно, поэт; и я желаю вместе с вами, чтобы он посвятил свою буйную фантазию, свое богатство образов и свою правильную и мелодичную версификацию темам, более близким человеческим чувствам, чем интриги цветочного сада. Я чувствую, как самый страстный любовник, красоту цикламена или жимолости; но я так же равнодушна, как самый модный муж, к их амурам, их удовольствиям или их несчастьям». Мемуары, том II, стр. 149. — Ред.

Письмо 328 Мисс Берри. 28 апреля, ночью, 1789 г. (стр. 415)

Поскольку я не сказал «нет» на четверг, вы, я полагаю, поняли, что я имел в виду «да»; так оно и есть. Тем временем я посылаю вам самую восхитительную поэму на свете. Если вы не знаете, о чем она и почему, по крайней мере, вы найдете великолепные сравнения обо всем на свете, и я бросаю вам вызов найти три плохих стиха во всей стопке. Драйден был лишь прототипом «Ботанического сада» в своем очаровательном «Цветке и листе»; и если у него было меньше смысла, то правда, что у него было больше плана: и я должен признать, что его белые бархаты и зеленые бархаты, рубины и изумруды были гораздо более добродетельными джентльменами, чем большинство цветов творения, которые, кажется, не боятся суда консистории. Это только Вторая часть; ибо, как у «старшей дочери моего короля» в «Иероглифических сказках», Первая часть еще не родилась — ну и пусть. Я могу читать это снова и снова вечно; ибо, хотя это так превосходно, невозможно запомнить что-то столь разрозненное, если не рассматривать это как сборник коротких очаровательных поэм — как Цирцею за ее ужасными дьявольскими штучками в церкви; интригу дорогого соловья и розы; и описание Медеи; эпизод с мистером Говардом, который заканчивается самыми возвышенными строками — короче говоря, все, все; все это прекраснейшая поэзия. И тогда вздыхаешь, что такое изобилие поэзии, великолепной и нежной, должно быть потрачено впустую на то, что ни интересует, ни просвещает, и, со всеми усилиями, которые прикладывают примечания для объяснения, едва ли понятно.

Как странно, что человек мог быть вдохновлен таким энтузиазмом поэзии, глядя в микроскоп и заглядывая в замочные скважины всех сералей всех цветов во вселенной! Надеюсь, его открытия не оставят никакого впечатления, кроме всеобщего многоженства, происходящего в растительном мире, где, однако, это более галантно, чем среди человеческого рода; ибо вы обнаружите, что именно ботанические дамы содержат гаремы, а не джентльмены. И все же я буду утверждать, что гораздо лучше, чтобы у нас было две жены, чем у вашего пола два мужа. Так что, пожалуйста, не обращайте внимания на Линнея и доктора Дарвина: у доктора Мэдана было в десять раз больше здравого смысла. Прощайте! Ваш вдвойне постоянный Телефтор.

(631) «Современные уши, — говорит мистер Маттиас в «Поисках литературы», — абсолютно развращены такой поэзией, как у доктора Дарвина, что знаменует упадок простоты и истинного вкуса в этой стране. Это для Англии то же, что проза Сенеки для Рима: abundat dulcibus vitiis. Драйден и Поуп — эталоны совершенства в этом жанре письма на нашем языке; и когда молодые умы правильно воспитаны на их работах, они могут без особого риска читать такие блестящие стихи, как у доктора Дарвина. Тогда они заметят искажение чувств и распутство украшений». Немалую роль в недолговечной популярности доктора Дарвина сыграла восхитительная поэма «Любовь треугольников», совместное произведение мистера Каннинга и мистера Фрера. — Ред.

Письмо 329 Мисс Берри. Строуберри-Хилл, вторник, 23 июня 1789 г. (стр. 416)

Я немало разочарован и уязвлен тем, что почта не принесла мне сегодня от вас ни одного письма; вы обещали написать в дороге. Я полагаю, вы прибыли на место в воскресенье вечером: если вы не напишете до следующего дня, я не получу письма до четверга!

Я совсем не утешен своей двойной потерей: мое единственное утешение в том, что я льщу себя надеждой, что путешествие и воздух пойдут на пользу вам обеим. Последнее пошло на пользу мне, хотя роль элемента воздуха в основном исполнял элемент воды, как чувствуют мои бедные копны сена! Тонтон (632) не скучает по вам так сильно, как я, не имея столь хорошего вкуса; ибо он стал очень привязан ко мне, и я отвечаю ему тем же ради вас, хотя он того заслуживает, ибо он совершенно добродушен и послушен; но он не красив, как его «божественный пес» (633), как мистер Селвин, обедавший здесь в субботу, назвал моего бедного покойного любимца; особенно теперь, когда я его подстриг. Стрижка выявила нос длиной в локоть; и так как у него теперь nasum rhinocerotis, я не сомневаюсь, что он будет лучшим критиком поэзии, чем доктор Джонсон, который судил о гармонии по принципам автора и воображал, или хотел заставить других поверить, что ни один якобит не мог написать плохих стихов, а виг — хороших.

Пролили ли вы слезу над Оперным театром (634)? Или вы согласны со мной, что нет необходимости его перестраивать? Нация давно устала от опер и теперь имеет хороший повод отказаться от них. Танцы продлевали их существование некоторое время; но «после-комната» была настоящей поддержкой для обоих и была похожа на то, что говорили о вашем поле, что они никогда не говорят своего истинного смысла, кроме как в постскриптуме своих писем. Не было бы достаточно построить «после-комнату» на всем участке, куда люди могли бы приходить со всех собраний? Это было бы дополнением ко всем развлечениям Лондона; и чем больше было бы стечение народа, тем больше было бы оправданий оставаться всю ночь из-за невозможности для дам подогнать свои кареты. Быть раздавленным до смерти в приемной в конце развлечения — вот вся радость; ибо кто ходит на какое-либо развлечение до последней минуты? Я убежден, что вместо того, чтобы сокращать Символ веры святого Афанасия, как предлагал герцог Графтон, чтобы привлечь хорошую компанию в церковь, было бы эффективнее, если бы прихожанам разрешили «после-комнату» в ризнице; и вместо двух или трех собравшихся там был бы весь мир, прежде чем молитвы были бы закончены.

Четверг, вечер

«В отчаянии, у чистого ручья / Лежал покинутый пастух;» —

не очень близко к ручью, но в помещении, в поле зрения от него; ибо в эту сырую погоду хромой старый Колин не может лежать и отчаиваться с комфортом на мокром берегу: но я улыбаюсь через силу и серьезно встревожен тем, что наступил четверг, а письма нет! Я боюсь, что кто-то из вас болен. Мистер Батт (635) и аббат Николлс (636) обедали со мной сегодня, и я мог говорить о вас en pais de connoissance. Они пытались убедить меня, что у меня нет причин для испуга за вас; но у меня такая совершенная вера в доброту обеих, как и в то, что вы обладаете всеми другими добродетелями, что я не могу поверить, что какой-то зловещий случай не помешал мне получить от вас весточку. Хотел бы я, чтобы пятница уже наступила! Я не могу писать ни о чем другом, пока не получу письмо.

(632) Собака мисс Берри, оставленная на попечении Уолпола во время их отсутствия в Йоркшире. — М. Б.

(633) Собака, которая была завещана мистеру Уолполу мадам дю Деффан после ее смерти и которую также звали Тонтон. См. выше, стр. 275, письмо 217. — М. Б.

(634) В ночь на 17-е число Оперный театр был полностью уничтожен пожаром. — Ред.

(635) Томас Батт, эсквайр, тогда один из уполномоченных по государственным счетам. — Ред.

(636) Преподобный Нортон Николлс, ректор Лаунда и Брэдвелла в графстве Саффолк; один из самых элегантных ученых и образованных джентльменов того времени. Он умер в ноябре 1809 года на шестьдесят восьмом году жизни. «Ему необычайно повезло, — говорит мистер Доусон Тернер, — что в ранней молодости он был отмечен дружбой поэта Грея; в то время как закат его дней был скрашен, оживлен и облагорожен дружбой и почти постоянным обществом человека, едва ли уступающего Грею в таланте и знаниях, — мистера Маттиаса, который увековечил его память в итальянской оде и биографических мемуарах; последние являются прекрасным образцом такого рода сочинений». Оба они будут найдены в пятом томе «Иллюстраций литературы» Николлса. — Ред.

Письмо 330 Мисс Ханне Мор. Строуберри-Хилл, 23 июня 1789 г. (стр. 418)

Мадам Ханна, вы отъявленная негодница и с каждым днем становитесь все хуже и хуже. Вы заслуживаете того, чтобы с вами обращались как с негром; и ваше любимое воскресенье, к которому вы так пристрастны, что относитесь к остальным шести дням недели так, будто у них нет душ для спасения, должно было бы, если бы моя воля, «не сиять для вас субботним днем». Теперь не улыбайтесь и не делайте вид, будто вы невинны, как будто добродетель не растает у вас во рту. Можете ли вы отрицать следующие обвинения? Я одолжил вам «Ботанический сад», а вы вернули его, не написав ни слова и не сказав, где вы были или куда направлялись; полагаю, из страха, что я узнаю, как вам написать. Почему, если я и послал письмо вслед за вами, вы не могли подержать его три месяца без ответа, как сделали в прошлом году?

Во-вторых, вы и ваши девять сообщниц, которые, кстати, слишком добры, составляя вам компанию, сочинили самую прелестную поэму, какую только можно вообразить (637), и сообщили ее миссис Боскауэн с предписанием не давать копии; полагаю, потому что вы стыдитесь того, что написали панегирик. Всякий раз, когда вы сочиняете сатиру, вы готовы ее опубликовать; по крайней мере, всякий раз, когда вы это делаете, вы замучаете ею до смерти. Но теперь обратите внимание на свою строптивость: эту очень красивую новую поэму, и я должен признать, что она очаровательна, вы взяли и испортили, идя наперекор своим лучшим друзьям — Музам, и не соблюдая с ними никакой меры. Готов побиться об заклад, что они не диктовали две лучшие строки с двумя лишними слогами в каждой — более того, вы ослабили одну из них,

«Даже разум Гардинера»

гораздо выразительнее, чем «стойкий Гардинер»; и, как говорит миссис Боскауэн, тот, кто хоть что-то знает о Гардинере, не нуждается в этом излишнем эпитете; а тот, кто не знает, не стал бы мудрее от вашей глупой вставки — миссис Боскауэн не назвала ее глупой, но я называю. Вторая строка, как ее передали вам, мисс, мадемуазель Музы, была,

«Пусть все будут свободны и спасены —»

а не «Пусть все будут свободны и все будут спасены»: второе «все будут» — самая ненужная тавтология. Поэма была совершенной и безупречной, если бы вы могли оставить ее в покое. Я удивляюсь, как ваша озорная легкомысленность могла допустить искажение этого нового и прекрасного выражения «губка грехов»; я бы не удивился, так как вы любите стихи, слишком полные стоп, если бы вы изменили его на «эта щетка для грехов».

Ну что ж! Я больше ничего не скажу: но если вы не закажете мне копию «Призрака Боннера» немедленно, никогда больше не смейте показываться моей типографии на глаза. Или давайте, я скажу вам что; я прощу все ваши злодеяния, если вы позволите мне напечатать вашу поэму. Мне нравится украсть немного бессмертия у других, и у типографии в Строуберри никогда не будет лучшей возможности. Я не буду торговаться — публика будет довольна, если напечатать всего двести экземпляров, из которых вы получите половину, а я половину. Это не будет стоить вам ничего, кроме «да». Я предлагаю это только в том случае, если вы не собираетесь печатать ее сами. Скажите мне искренне, что вам нравится. Но не печатать ее вовсе, очаровательную и безупречную, как она есть, — вы не можете быть настолько нелепы (638). Я ни в коем случае не думаю умалять вашу собственную долю в вашей собственной поэме; но, поскольку я подозреваю, что она уловила некоторое вдохновение от вашего прочтения «Ботанического сада», я надеюсь, вы обнаружите, что мой стиль значительно улучшился после того, как я недавно изучил путешествия Брюса. Там я черпал, а не в загоне Сент-Джайлс, где, можно подумать, воспитывался этот автор. Прощайте! Ваш друг или смертельный враг, в зависимости от вашего поведения в данном случае.