«Письма Вольфганга Амадея Моцарта — Том 1»

Я намерен (упоминаю об этом в строжайшем секрете) написать здесь мессу; все мои лучшие друзья советуют мне сделать это. Я не могу передать вам, какими друзьями были для меня Каннабих и Рааф. А теперь прощайте, мой самый добрый и самый любимый отец! Напишите мне скорее.

Счастливого нового года! Больше я не могу заставить себя писать сегодня. Это письмо нацарапано в спешке, совсем не похоже на другие, и выдает самое сильное душевное волнение. Во время всего путешествия не было ничего, чего Моцарт ждал бы с такой радостью, как снова увидеть свою любимую мадемуазель Вебер в Мюнхене. Он даже предназначал «большую роль» для Базель (своей кузины) в этом деле; но теперь ему предстояло узнать, что Алоизия была неверна ему. Ниссен рассказывает: «Моцарт, будучи в трауре по матери, появился одетым, по французскому обычаю, в красном сюртуке с черными пуговицами; но вскоре обнаружил, что чувства Алоизии к нему изменились. Она едва узнавала того, ради кого когда-то пролила столько слез. На что Моцарт быстро сел за фортепиано и запел: «Ich lass das Madel gern das mich nicht will» [«Я с радостью отказываюсь от девушки, которая меня презирает»]. Его отец, более того, был в высшей степени недоволен затянувшимся отсутствием Вольфганга, опасаясь, что архиепископ может отозвать его назначение; поэтому Вольфганг стал очень беспокоиться, что не встретит доброго приема у отца по возвращении домой».

123.

Мюнхен, 31 декабря 1778 г.

Я ТОЛЬКО ЧТО получил ваше письмо от моего друга Беке. Я писал вам из его дома два дня назад, но письмо, какого я никогда не писал прежде; ибо этот добрый друг так много говорил мне о вашей нежной отцовской любви, вашем снисхождении ко мне, вашей любезности и осмотрительности в содействии моему будущему счастью, что мои чувства смягчились до слез. Но из вашего письма от 28-го числа я вижу слишком ясно, что господин Беке в своем разговоре со мной несколько преувеличил. Теперь, отчетливо и раз и навсегда, как только будет дана опера («Альцеста»), я намерен уехать отсюда, независимо от того, идет ли дилижанс на следующий день или в ту же ночь. Если бы вы поговорили с мадам Робиниг, я мог бы поехать домой с ней. Но как бы то ни было, опера должна быть дана 11-го числа, и 12-го (если дилижанс идет) я отправляюсь. Для моих интересов было бы лучше остаться здесь еще немного, но я готов пожертвовать этим ради вас, в надежде, что получу за это двойную награду в Зальцбурге. Я не считаю вашу идею о сонатах совсем хорошей; даже если я их не получу, я должен немедленно покинуть Мюнхен. Затем вы советуете мне не показываться при дворе; для человека, столь хорошо известного, как я, здесь это невозможно. Но не беспокойтесь. Я получил свои сонаты в Кайзерсхайме; и, как только они будут переплетены, я намерен преподнести их курфюрстине. А пропо, что вы имеете в виду под МЕЧТАМИ О НАСЛАЖДЕНИИ? Я не хочу перестать мечтать, ибо какой смертный на всем земном шаре часто не мечтает? прежде всего МЕЧТАМИ О НАСЛАЖДЕНИИ — мирными мечтами, сладкими, ободряющими мечтами, если хотите — мечтами, которые, если бы осуществились, сделали бы мою жизнь (сейчас гораздо более печальную, чем приятную) более сносной.

1-е число. — Я только что получил через зальцбургского веттурино письмо от вас, которое действительно поначалу меня очень встревожило. Ради всего святого, скажите мне, вы действительно думаете, что я могу сразу назначить день для своего путешествия; или вы полагаете, что я вообще не собираюсь приезжать? Когда я так близко, я думаю, вы могли бы быть спокойны на этот счет. Когда этот человек объяснил мне свой маршрут, я почувствовал сильное желание поехать с ним, но в настоящее время я действительно не могу; завтра или послезавтра я намерен преподнести сонаты курфюрстине, а затем (как бы сильно меня ни уговаривали) я должен подождать несколько дней ради подарка. В одном я даю вам свое слово, что, чтобы угодить вам, я решил не ждать оперы, а намерен уехать отсюда на следующий день после того, как получу подарок, на который рассчитываю. В то же время признаюсь, что чувствую, как это очень тяжело для меня; но если несколько дней больше или меньше кажутся вам столь важными, пусть будет так. Напишите мне немедленно по этому пункту. 2-е число. — Я радуюсь мыслям о беседе с вами, ибо тогда вы впервые поймете, в каком состоянии находятся мои дела здесь. У вас не должно быть ни недоверия, ни опасений относительно Раафа, ибо он самый честный человек в мире, хотя и не любитель писать письма. Главная причина его молчания, однако, несомненно, в том, что он не хочет давать преждевременных обещаний, и все же рад дать некоторую надежду тоже; кроме того, как и Каннабих, он работал на меня изо всех сил.

124.

Мюнхен, 8 января 1779 г.

[Сноска: Вторая большая ария, которую Моцарт написал для Алоизии, датирована тем же числом.]

Я НАДЕЮСЬ, вы получили мое последнее письмо, которое я намеревался отдать веттурино, но, разминувшись с ним, отправил его по почте. Я тем временем получил все ваши письма благополучно через господина Беке. Я дал ему прочитать свое письмо, и он также показал мне свое. Уверяю вас, мой очень дорогой отец, что я теперь полон радости от возвращения к вам (но не в Зальцбург), так как ваше последнее письмо показывает, что вы знаете меня лучше, чем раньше. Никогда не было никакой другой причины для моей долгой задержки с возвращением домой, кроме этого сомнения, которое породило чувство печали, которое я больше не мог скрывать; поэтому я наконец открыл свое сердце моему другу Беке. Какая еще причина могла у меня быть? Я не сделал ничего, что заставило бы меня бояться упреков с вашей стороны; я не виновен ни в каком проступке; (под проступком я имею в виду то, что не подобает христианину и человеку чести;) короче говоря, я теперь радуюсь и уже с нетерпением жду самых приятных и счастливых дней, но только в обществе вас и моей дорогой сестры. Я даю вам свое честное слово, что не могу выносить Зальцбург или его жителей (я говорю о уроженцах Зальцбурга). Их язык, их манеры для меня совершенно невыносимы. Вы не можете представить, что я выстрадал во время визита мадам Робиниг сюда, ибо давно я не встречал такого дурака; и, к еще большей моей досаде, там был также этот глупый, смертельно скучный Мосмайер.

Но продолжим. Вчера я ходил со своим дорогим другом Каннабихом к курфюрстине, чтобы преподнести свои сонаты. Ее покои — именно то, какими я хотел бы однажды видеть свои, очень красивые и опрятные, совсем как у частного лица, все, кроме вида, который жалок. Мы были там целых полтора часа, и она была очень любезна. Мне удалось дать ей понять, что я должен уехать отсюда через несколько дней, что, надеюсь, ускорит дело. У вас нет причин беспокоиться о графе Зееау; я не верю, что дело пройдет через его руки, а даже если и пройдет, он не осмелится сказать ни слова. Теперь, раз и навсегда, поверьте, что я испытываю самое страстное желание обнять вас и мою любимую сестру. Если бы только не в Зальцбурге! Но так как я до сих пор не мог видеть вас, не поехав в Зальцбург, я делаю это с радостью. Должен спешить, ибо почта только что уходит.

Моя кузина здесь. Почему? Чтобы порадовать меня, ее кузена; это, действительно, показная причина. Но — мы можем поговорить об этом в Зальцбурге; и по этой причине я очень хотел, чтобы она поехала со мной туда. Вы найдете несколько строк, написанных ее собственной рукой, приложенных к четвертой странице этого письма. Она вполне готова поехать; так что если бы вам действительно доставило удовольствие увидеть ее, будьте так добры написать немедленно ее брату, чтобы дело можно было устроить. Когда вы увидите ее и узнаете, она обязательно понравится вам, ибо она любимица каждого.

Шутки Вольфганга в следующем письме к его кузине показывают, что его хорошее настроение полностью восстановилось. Дома его встретили с очень большой радостью, и его кузина вскоре последовала за ним.

125.

Зальцбург, 10 мая 1779 г.

ДОРОЖАЙШАЯ, милейшая, прекраснейшая, восхитительная и очаровательная из всех кузин, самым подлым образом обиженная недостойным родственником! Позвольте мне постараться смягчить и умилостивить ваш справедливый гнев, который лишь подчеркивает ваши прелести и привлекательную красоту, так высоко, как каблук вашей туфли! Надеюсь смягчить вас, так как природа наделила меня большим количеством мягкости, и умилостивить вас, будучи любителем сладкого горошка. Что касается лейпцигского дела, я не могу сказать, стоит ли наклоняться, чтобы подобрать его; если бы это был мешок со звонкой монетой, это было бы совсем другое дело, и ничего меньшего я не намерен принимать, так что на этом конец.

Милейшая кузина, такова жизнь! У одного человека есть кошелек, но у другого есть деньги, а у того, у кого нет ни того, ни другого, нет ничего; и ничего — это даже меньше, чем мало; в то время как, с другой стороны, много — это гораздо больше, чем ничего, и из ничего ничего не выйдет. Так было с самого начала, есть сейчас и будет всегда; и так как я не могу сделать это ни хуже, ни лучше, я могу так же закончить свое письмо. Боги знают, что я искренен. Как поживает Пробст со своей женой? и живут ли они в блаженстве или в раздоре? самые глупые вопросы, клянусь жизнью! Адье, ангел! Мой отец посылает вам благословение вашего дяди, и тысячу кузенных поцелуев от моей сестры. Ангел, адье!

НЕЖНАЯ ОДА. [Сноска: Пародия на «Dein susses Bild, Edone» Клопштока]

МОЕЙ КУЗИНЕ.

ТВОЙ милый образ, кузина моя, парит всегда передо мной; о, если бы форма была твоей! Как бы я обожал тебя! Я вижу его на закате дня; я вижу его сквозь бледный лунный свет, и задерживаюсь над этой божественной формой. Всеми цветами сладкого аромата я соберу их для своей кузины, — всеми венками миртового цвета я увенчаю ее дюжиной, — я взываю к этому образу там, чтобы пожалеть мое огромное отчаяние, и быть действительно моей прекрасной кузиной.

[Сноска: Эти слова написаны вокруг слегка набросанной карикатуры лица.]

ЧЕТВЕРТАЯ ЧАСТЬ. — МЮНХЕН. — ИДОМЕНЕЙ. — НОЯБРЬ 1780 ПО ЯНВАРЬ 1781.

МОЦАРТ теперь оставался в Зальцбурге до осени 1780 года, крайне недовольный тем, что вынужден тратить свои юные дни в бездействии и в таком безвестном месте, но все же такой же занятой, как всегда. Череда грандиозных инструментальных композиций была плодами этого периода: две мессы, некоторые вечерни, великолепная музыка для «Короля Тамоса» и оперетта «Заида» для Шиканедера. Наконец, однако, к его величайшей радости, ему поступило предложение из Мюнхена написать большую оперу для карнавала 1781 года. Это был «Идоменей, король Критский». В начале ноября он снова отправился в Мюнхен, чтобы «подготовить точное соответствие» на месте различных песен в опере для певцов, а также отрепетировать и отработать все с ними. Аббат Вареско в Зальцбурге был автором либретто, в котором еще предстояло сделать много изменений, и все они должны были быть осуществлены через посредничество отца.

126.

Мюнхен, 8 ноября 1780 г.

УДАЧНЫМ и приятным было мое прибытие сюда — удачным, потому что во время путешествия не произошло никаких происшествий; и приятным, потому что у нас едва хватало терпения дождаться момента, который должен был положить конец этому короткому, но неприятному путешествию. Уверяю вас, мы не могли заснуть ни на минуту всю ночь. Карета вытрясла из нас всю душу, а сиденья были твердыми, как камень! Из Вассербурга я думал, что никогда не смогу прибыть в Мюнхен с целыми костями, и в течение двух этапов я держался за ремни, подвешенный в воздухе и не решаясь сесть. Но неважно; это уже позади, хотя это послужит мне предупреждением в будущем скорее идти пешком, чем ехать в дилижансе.

Теперь о Мюнхене. Мы прибыли сюда в час дня, и в тот же вечер я зашел к графу Зееау [театральный интендант], но так как его не было дома, я оставил ему записку. На следующее утро я пошел туда с Беке. Зееау был вылеплен как воск мангеймскими людьми. У меня есть просьба к аббату [Джанбаттиста Вареско]. Ария Илии во втором акте и второй сцене должна быть немного изменена для того, что мне требуется — «Se il padre perdei, in te lo ritrovo». Этот стих не мог бы быть лучше; но теперь идет то, что всегда казалось мне неестественным — N.B. в арии — я имею в виду, говорить в сторону. В диалоге эти вещи вполне естественны, ибо несколько слов можно поспешно сказать в сторону, но в арии, где слова должны повторяться, это производит плохой эффект; и даже если бы это было не так, я предпочел бы непрерывную арию. Начало может остаться, если он хочет, ибо это очаровательный и вполне естественный плавный мотив, где, не будучи скованным словами, я могу писать совершенно легко; ибо мы договорились ввести здесь арию andantino в концерте с четырьмя духовыми инструментами, а именно флейтой, гобоем, валторной и фаготом; и я прошу вас прислать мне эту арию как можно скорее.

Теперь о жалобе. У меня, правда, нет чести быть знакомым с героем Дель Прато [певец-кастрат, который должен был петь Идаманта], но по описанию я бы сказал, что Чекарелли скорее лучше из них двоих, ибо часто в середине арии у нашего певца дыхание полностью прерывается; nota bene, он никогда не был ни на какой сцене, а Рааф — как статуя. Теперь только на мгновение представьте сцену в первом акте! Но есть одна хорошая вещь, которая заключается в том, что мадам Доротея Вендлинг arci-contentissima своей сценой и настаивала на том, чтобы услышать ее исполнение три раза подряд. Великий магистр Тевтонского ордена прибыл вчера. «Эссекс» был дан в Придворном театре, и великолепный балет. Театр был весь освещен. Началом была увертюра Каннабиха, которую, так как она одна из его последних, я не знал. Я уверен, если бы вы слышали ее, вы были бы так же довольны и взволнованы, как я, и если бы вы не знали заранее этого факта, вы, безусловно, не могли бы поверить, что она принадлежит Каннабиху. Приезжайте скорее, чтобы услышать ее и полюбоваться оркестром. Мне больше нечего сказать. Сегодня вечером состоится большой концерт, где Мара должна спеть три арии. Скажите мне, идет ли снег в Зальцбурге так же сильно, как здесь. Мой добрый привет господину Шиканедеру [антрепренер в Зальцбурге], и попросите его извинить меня за то, что я еще не прислал ему арию, ибо я не смог закончить ее полностью.

127.

Мюнхен, 13 ноября 1780 г.

Пишу в величайшей спешке, ибо еще не оделся и должен бежать к графу Зееау. Каннабих, Квальо и балетмейстер Ле Гран тоже обедают там, чтобы посоветоваться о том, что необходимо для оперы. Вчера мы с Каннабихом обедали у графини Баумгартен [сноска: он написал для нее арию, оригинал которой сейчас находится в Государственной библиотеке в Мюнхене], урожденной Лерхенфельд. Мой друг — свой человек в этом семействе, а теперь и я стал таким же. Для меня это лучший и самый полезный дом здесь, ибо благодаря их доброте у меня все шло хорошо, и, дай Бог, будет продолжаться и впредь. Я как раз собираюсь одеваться, но не должен упустить самое главное и основную цель моего письма — пожелать вам, мой самый дорогой и добрый отец, всего наилучшего в день ваших именин. Я также прошу о продолжении вашей отцовской любви и заверяю вас в полном послушании вашим желаниям. Графиня ла Роз передает привет вам и моей сестре, так же как и все Каннабихи, оба семейства Вендлингов, Рамм, Эк-отец и сын, Бекке и господин дель Прато, который как раз сейчас со мной. Вчера граф Зееау представил меня курфюрсту, который был очень любезен. Если бы вы поговорили с графом Зееау сейчас, вы бы едва узнали его, настолько маннгеймцы его преобразили.

Я ex commissione должен написать от его имени официальный ответ аббату Вареско, но у меня нет времени, да и не рожден я быть секретарем. В первом акте (восьмая сцена) господин Квальо высказал то же возражение, что и мы изначально, — а именно, что не подобает королю быть совсем одному на корабле. Если аббат считает, что его можно разумно изобразить в страшную бурю покинутым всеми, БЕЗ КОРАБЛЯ, подвергающимся величайшей опасности, то пусть все остается как есть; но, N. B., никакого корабля — ибо он не может быть один на нем; так что, если принять другой вариант, несколько генералов или доверенных лиц (матросов) должны сойти с корабля вместе с ним. Тогда король мог бы обратиться с несколькими словами к своим верным спутникам и попросить их оставить его одного, что в его меланхолическом положении было бы вполне естественно.

Второй дуэт следует вовсе исключить, и это принесет опере скорее пользу, чем вред; ибо если вы прочтете сцену, то увидите, что она становится холодной и безвкусной от добавления арии или дуэта, и очень утомительной для других актеров, которые вынуждены все это время бездействовать; к тому же благородное состязание между Илией и Идамантом стало бы слишком длинным и тем самым потеряло бы весь интерес.

Мара не имеет счастья мне нравиться. Она делает слишком мало, чтобы ее можно было сравнивать с Бастарделлой [см. № 8] (хотя это ее особый стиль), и слишком много, чтобы тронуть сердце, как Вебер [Алоизия] или любая другая рассудительная певица.

P.S. Кстати, поскольку здесь так плохо переводят, граф Зееау хотел бы, чтобы оперу перевели в Зальцбурге, а арии оставили в стихах. Я должен заключить контракт, чтобы оплата поэту и переводчику производилась одной суммой. Дайте мне скорее ответ по этому поводу. Прощайте! Что с семейными портретами? Они похожи? Портрет моей сестры уже начали? Опера должна быть дана в первый раз 26 января. Будьте так добры, пришлите мне две партитуры месс, которые у меня с собой, а также мессу си-бемоль. Граф Зееау скоро упомянет о них курфюрсту; я хотел бы быть известным здесь и в этом качестве. Я только что слышал мессу Груана; было бы легко сочинить полдюжины таких за день. Если бы я знал, что этот певец, дель Прато, так плох, я бы непременно порекомендовал Чекарелли.

128.

Мюнхен, 15 ноября 1780 г.

Ария теперь восхитительна, но все же нужно внести изменение, рекомендованное Раафом; впрочем, он прав, а даже если бы и нет, следовало бы проявить некоторую любезность к его сединам. Он был у меня вчера, и я сыграл ему его первую арию, которой он остался очень доволен. Человек он пожилой и больше не может щеголять в арии, подобной той, что во втором акте — «Fuor del mar ho un mare in seno» и т. д. Поскольку, кроме того, в третьем акте у него нет арии (ария в первом акте не так кантабильна, как ему хотелось бы, из-за выражения слов), он хочет после своего последнего монолога «O Creta fortunata, O me felice» спеть красивую арию вместо квартета; таким образом, можно было бы избавиться от лишней арии, и третий акт произвел бы гораздо лучший эффект. В последней сцене второго акта Идоменей также должен спеть арию, или, скорее, некое подобие каватины, между хорами. Вместо этого лучше было бы вставить простой речитатив, хорошо поддержанный инструментами. Ибо в этой сцене (из-за действия и группировки, которые были недавно согласованы с Ле Граном), самой лучшей во всей опере, не может не быть такого шума и суматохи в театре, что ария выглядела бы здесь очень плохо, к тому же там гроза, которая вряд ли утихнет во время арии Раафа! Поэтому эффект от речитатива между хорами должен быть бесконечно лучше. Лизель Вендлинг также пропела свои две арии полдюжины раз и осталась ими очень довольна. Я слышал от третьего лица, что обе Вендлинг очень хвалили свои арии, а что касается Раафа, то он мой лучший и самый дорогой друг. Я должен сам разучить всю оперу с дель Прато. Он не способен спеть даже вступление к какой-либо важной арии, а голос его так неровен! Он нанят только на год, и по истечении этого времени (в сентябре следующего года) граф Зееау возьмет другого. Чекарелли мог бы тогда попытать счастья serieusement.

Я чуть не забыл самое лучшее. После мессы в прошлое воскресенье граф Зееау представил меня, en passant, Его Светлости курфюрсту, который был очень любезен. Он сказал: «Я рад видеть вас здесь снова»; и на мой ответ, что я буду стараться заслужить хорошее мнение Его Светлости, он похлопал меня по плечу, сказав: «О! Я нисколько не сомневаюсь, что все пойдет хорошо — a piano piano si va lontano».

Черт возьми! Я не могу написать все, что хочу. Рааф только что ушел от меня; он передает вам привет, как и Каннабихи, Вендлинги и Рамм. Моя сестра не должна бездельничать, а должна постоянно упражняться, ибо все с нетерпением ждут ее приезда сюда. Я живу на Бурггассе у господина Фиата [где сейчас установлена мемориальная доска в память о нем].

129.

Мюнхен, 22 ноября 1780 г.

Наконец-то посылаю обещанную арию для господина Шиканедера. В течение первой недели моего пребывания здесь я не мог полностью завершить ее из-за дел, ради которых приехал. К тому же балетмейстер Ле Гран, ужасный болтун и зануда, только что был у меня и своим бесконечным трепом заставил меня опоздать на дилижанс. Надеюсь, моя сестра здорова. У меня сейчас сильный насморк, что в такую погоду здесь в порядке вещей. Однако я надеюсь и верю, что он скоро пройдет — действительно, и мокрота, и кашель постепенно исчезают. В своем последнем письме вы неоднократно пишете: «О! Мои бедные глаза! Я не хочу ослепнуть от писанины — половина девятого вечера, а очков нет!» Но почему вы пишете по ночам и без очков? Я не могу этого понять. У меня еще не было возможности поговорить с графом Зееау, но надеюсь сделать это сегодня и сообщу вам все, что смогу узнать, со следующей почтой. В настоящее время все, несомненно, останется как есть. Господин Рааф нанес мне визит вчера утром, и я передал ему ваши приветы, что, по-видимому, доставило ему большое удовольствие. Он, право, достойный и вполне почтенный человек. Позавчера дель Прато пел самым позорным образом на концерте. Я готов поспорить, что этот человек никогда не справится с репетициями, не говоря уже об опере; у него какая-то внутренняя болезнь.

Войдите! — Господин Панцакки! [который должен был петь Арбаче]. Он уже нанес мне три визита и только что пригласил меня обедать к себе в воскресенье. Надеюсь, со мной не случится того же, что с нами из-за кофе. Он кротко спрашивает, можно ли ему вместо «se la sa» петь «se co la» или даже «ut, re, mi, fa, sol, la».

Я так радуюсь, когда вы часто пишете мне, только не по ночам и уж тем более не без очков. Вы должны, однако, простить меня, если я не отвечаю подробно, ибо каждая минута дорога; к тому же я вынужден писать главным образом по ночам, так как утра здесь очень темные; потом мне нужно одеваться, а слуга у Вайзера иногда впускает докучливых посетителей. Когда приходит дель Прато, я должен петь ему, ибо мне приходится учить его всей партии, как ребенка; его метод не стоит и гроша. В следующий раз напишу подробнее. Что с семейными портретами? Моя сестра, если у нее нет дел получше, могла бы записать названия лучших комедий, которые были поставлены в мое отсутствие. У Шиканедера все еще хорошие сборы? Привет всем моим друзьям и Катерль Гилофски. Дайте от меня щепотку испанского табаку Пимперлю [собаке], хороший кусочек хлеба в вине и три поцелуя. Вы совсем не скучаете по мне? Тысячу приветов всем — всем! Прощайте! Я обнимаю вас обоих от всего сердца и надеюсь, что моя сестра скоро поправится. [Наннерль, отчасти из-за горя вследствие несчастной любви, страдала от болей в груди, которые грозили перерасти в чахотку].

180.

Мюнхен, 24 ноября 1780 г.

Прошу вас передать мадемуазель Катарине Гилофски де Уразова мое почтительное почтение. Пожелайте ей от моего имени всяческого счастья в день ее именин; прежде всего, я желаю, чтобы это был последний раз, когда я поздравляю ее как мадемуазель. То, что вы пишете мне о графе Зейнсхайме, давно сделано; все это звенья одной цепи. Я уже обедал с ним однажды, с Баумгартеном дважды и один раз с Лерхенфельдом, отцом мадемуазель Баумгартен. Ни дня не проходит, чтобы кто-то из этих людей не был у Каннабиха. Не беспокойтесь, дорогой отец, о моей опере; я надеюсь, что все будет хорошо. Несомненно, она подвергнется нападкам мелкой клики, которая, по всей вероятности, будет высмеяна; ибо самые уважаемые и влиятельные семьи среди знати на моей стороне, а первоклассные музыканты все до единого за меня. Я не могу передать вам, какой Каннабих хороший друг — такой занятой и деятельный! Одним словом, он всегда начеку, чтобы услужить другу. Я расскажу вам всю историю с Марой. Я не писал вам об этом раньше, потому что думал, что даже если вы ничего не знаете, вы наверняка услышите подробности здесь; но теперь самое время рассказать вам всю правду, ибо, вероятно, к истории были добавлены вымыслы — по крайней мере, в этом городе ее рассказывали на все лады. Никто не может знать об этом лучше меня, так как я присутствовал, слышал и видел все дело. Когда первая симфония закончилась, настала очередь мадам Мары петь. Я увидел, как ее муж прокрался сзади с виолончелью в руках; я подумал, что она собирается петь арию obligato с виолончельным сопровождением. Старый Данци, первый виолончелист, тоже хорошо аккомпанирует. Вдруг Тоески (который является дирижером, но не имеет власти, когда присутствует Каннабих) сказал Данци (N. B., своему зятю): «Встань и уступи свое место Маре». Когда Каннабих увидел и услышал это, он крикнул: «Данци, оставайся на месте; курфюрст предпочитает, чтобы аккомпанировали его собственные люди». Затем началась ария, Мара стоял позади своей жены, выглядя очень глупо и все еще держа свою виолончель. Как только они вошли в концертный зал, я невзлюбил их обоих, ибо трудно увидеть двух более наглых людей, и продолжение убедит вас в этом. У арии была вторая часть, но мадам Мара не сочла нужным заранее сообщить об этом оркестру, а после последнего ритурнеля спустилась в зал со своим обычным видом наглости, чтобы засвидетельствовать свое почтение знати. Тем временем ее муж набросился на Каннабиха. Я не могу описать каждую деталь, ибо это было бы слишком долго; но, одним словом, он оскорбил и оркестр, и честь Каннабиха, который, будучи от природы очень раздражительным, схватил его за руку, сказав: «Это не место, чтобы отвечать вам». Мара хотел ответить, но Каннабих пригрозил, что если он не прикусит язык, то велит удалить его силой. Все были возмущены дерзостью Мары. Затем был исполнен концерт Рамма, когда эта любезная парочка решила подать жалобу графу Зееау; но и от него, как и от всех остальных, они услышали, что неправы. Наконец мадам Мара имела глупость обратиться по этому поводу к самому курфюрсту, а ее муж тем временем высокомерным тоном говорил: «Моя жена в этот момент жалуется курфюрсту — неудачное дело для Каннабиха; мне его жаль». Но люди только рассмеялись ему в лицо. Курфюрст в ответ на жалобу мадам Мары сказал: «Мадам, вы пели как ангел, хотя ваш муж вам не аккомпанировал»; а когда она захотела настоять на своей обиде, он сказал: «Это дело графа Зееау, а не мое». Когда они увидели, что ничего не поделать, они покинули зал, хотя ей предстояло спеть еще две арии. Это было не что иное, как оскорбление курфюрста, и я точно знаю, что если бы не присутствовали эрцгерцог и другие иностранцы, с ними обошлись бы совсем иначе; но из-за этого граф Зееау был раздосадован, поэтому он послал за ними, и они вернулись. Она спела свои две арии, но муж ей не аккомпанировал. В последней (и я всегда буду верить, что господин Мара сделал это нарочно) не хватало двух тактов — N. B., только в копии, по которой играл Каннабих. Когда это произошло, Мара схватил Каннабиха за руку, который быстро поправился, но ударил смычком по пульту, внятно воскликнув: «Эта копия вся неверна». Когда ария закончилась, он сказал: «Господин Мара, я дам вам один совет, и надеюсь, вы им воспользуетесь: никогда не хватайте за руку дирижера оркестра, иначе рассчитывайте получить по меньшей мере полдюжины звонких пощечин». Тон Мары теперь, однако, был совсем снижен; он просил прощения и оправдывался как мог. Самым позорным в этом деле было то, что Мара (жалкий виолончелист, как все здесь заявляют) никогда бы не был услышан при дворе, если бы не Каннабих, который приложил к этому немало усилий. На первом концерте до моего приезда он играл концерт и аккомпанировал своей жене, заняв место Данци, не сказав ни слова ни Данци, ни кому-либо другому, что было позволено. Курфюрст был совсем не доволен его манерой аккомпанировать и сказал, что предпочитает своих людей. Каннабих, зная это, упомянул графу Зееау перед началом концерта, что не возражает против игры Мары, но что Данци тоже должен играть. Когда Мара пришел, ему сказали об этом, и все же он совершил эту дерзость. Если бы вы знали этих людей, вы бы сразу увидели гордость, высокомерие и бесстыдную наглость, написанные на их лицах.

Моя сестра, надеюсь, теперь совсем поправилась. Умоляю, не пишите мне больше меланхоличных писем, ибо мне сейчас нужны бодрый дух, ясная голова и склонность к работе, а этого не может быть у того, у кого печаль на сердце. Я знаю и, поверьте, глубоко чувствую, как вы заслуживаете отдыха и покоя, но разве я препятствие к этому? Я бы не хотел быть им, и все же, увы! Боюсь, что я им являюсь. Но если я достигну своей цели, чтобы я мог достойно жить здесь, вы должны немедленно покинуть Зальцбург. Вы скажете, что это может никогда не сбыться; во всяком случае, усердия и старания с моей стороны не будет недоставать. Постарайтесь приехать ко мне поскорее. Мы все можем жить вместе. У меня есть просторная ниша в моей первой комнате, в которой стоят две кровати. Они отлично подошли бы для вас и меня. Что касается моей сестры, все, что мы можем сделать, — это поставить печь в соседней комнате, что обойдется всего в четыре или пять флоринов; ибо в моей мы могли бы топить печь докрасна и вдобавок оставить дверцу печи открытой, но это все равно не сделало бы комнату сносной — в ней так ужасно холодно. Спросите аббата Вареско, нельзя ли нам прерваться на хоре во втором акте «Placido e il mare» после первого куплета Электры, когда хор повторяется, — во всяком случае после второго, ибо он действительно слишком длинный. Я был прикован к дому два дня из-за простуды и, к счастью для меня, у меня очень плохой аппетит, ибо в конечном итоге было бы неудобно платить за свой стол. Я, однако, написал записку графу по этому поводу и получил от него сообщение, что он скоро поговорит со мной об этом. Клянусь небесами! Ему должно быть глубоко стыдно за себя. Я не заплачу ни крейцера.

131.

Мюнхен, 1 декабря 1780 г.

Репетиция прошла с необычайным успехом; было всего шесть скрипок, но все необходимые духовые инструменты. Никого не впускали, кроме сестры графа Зееау и молодого графа Зейнсхайма. Через неделю у нас будет еще одна репетиция, с двенадцатью скрипками для первого акта, а затем будет репетироваться второй акт (как первый в прошлый раз). Не могу передать, как все были восхищены и удивлены; но я никогда не ожидал ничего другого, ибо признаюсь, что шел на эту репетицию с таким спокойным сердцем, как будто шел на пир. Граф Зейнсхайм сказал мне: «Уверяю вас, что хотя я ожидал от вас многого, могу поистине сказать, что этого я не ожидал».

Каннабихи и все, кто посещает их дом, — мои настоящие друзья. После репетиции (ибо нам нужно было многое обсудить с графом), когда я пошел домой с Каннабихом, мадам Каннабих вышла мне навстречу и обняла меня от радости, что репетиция прошла так замечательно; потом пришли Рамм и Ланг, совершенно обезумевшие от восторга. Мой верный друг, эта превосходная дама, которая была одна в доме с больной дочерью Розой, была полна беспокойства за меня. Когда вы узнаете его, вы найдете Рамма настоящим немцем, говорящим вам в лицо именно то, что он думает. Он сказал мне: «Должен честно признаться, что никакая музыка не производила на меня такого впечатления, и уверяю вас, я раз пятьдесят подумал о вашем отце и о той радости, которую он испытает, когда услышит эту оперу». Но довольно об этом. Моя простуда немного усилилась из-за этой репетиции, ибо невозможно не волноваться, когда на кону честь и слава, как бы хладнокровны вы ни были поначалу. Я делал все, что вы прописали от простуды, но она проходит очень медленно, что для меня сейчас особенно неудобно; но все мои писания об этом не положат конец моему кашлю, а писать я должен. Сегодня я начал принимать фиалковый сироп и немного миндального масла, и уже чувствую облегчение, и снова просидел два дня дома. Вчера утром господин Рааф снова приходил ко мне, чтобы послушать арию во втором акте. Этот человек влюблен в свою арию так же, как молодой страстный любовник в свою возлюбленную. Он поет ее последнее перед сном и первое утром, когда просыпается. Я уже знал из верного источника, а теперь и от него самого, что он сказал господину фон Виреку (обер-шталмейстеру) и господину фон Кастелю: «Я привык постоянно менять свои партии, чтобы они лучше подходили мне, как в речитативах, так и в ариях, но эту я оставил как есть, ибо каждая нота соответствует моему голосу». Короче говоря, он счастлив, как король. Он хочет, чтобы вставная ария была немного изменена, и я тоже. Часть, начинающаяся со слова «era», ему не нравится, ибо здесь нам нужна спокойная, безмятежная ария; и если она будет состоять только из одной части, тем лучше, ибо вторую тему пришлось бы вводить где-то посередине, что уводит меня в сторону. В «Ахилле на Скиросе» есть ария такого рода: «or che mio figlio sei». Я очень благодарен сестре за список комедий, который она мне прислала. Довольно странно с комедией «Rache fur Rache»; ее часто давали здесь с большим успехом, и совсем недавно, хотя я сам там не был. Прошу вас передать мое преданное почтение мадемуазель Терезе фон Баризани; если бы у меня был брат, я бы попросил его поцеловать ей руку со всем смирением, но иметь только сестру еще лучше, ибо я прошу ее обнять ее самым нежным образом от моего имени. Кстати, напишите письмо Каннабиху; он этого заслуживает, и это доставит ему огромное удовольствие. Что с того, что он не ответит вам? Вы не должны судить о нем по его манерам; он одинаков со всеми и ничего плохого не имеет в виду. Вы должны сначала хорошо узнать его.

132.

Мюнхен, 5 декабря 1780 г.

Смерть императрицы [Марии Терезии] никак не влияет на мою оперу, ибо театральные представления не приостановлены, и спектакли идут как обычно. Весь траур продлится не более шести недель, и моя опера будет дана не раньше 20 января. Я хочу, чтобы вы тщательно почистили мой черный костюм, чтобы сделать его как можно более пригодным для носки, и переслали его мне первым дилижансом; ибо на следующей неделе все должны быть в трауре, и я, хотя постоянно в движении, должен плакать вместе с остальными.

Что касается последней арии Раафа, я уже упоминал, что мы оба хотим иметь более трогательные и приятные слова. Слово «era» звучит натянуто; начало хорошее, но «gelida massa» снова тяжеловесно. Короче говоря, надуманные или педантичные выражения всегда неуместны в приятной арии. Я также хотел бы, чтобы ария выражала только мир и довольство; и одна часть была бы вполне хороша — на самом деле, лучше, на мой взгляд. Я также писал о Панцакки; мы должны сделать все, что можем, чтобы угодить доброму старику. Он хочет, чтобы его речитатив в третьем акте был удлинен на пару строк, что благодаря chiaro oscuro и тому, что он хороший актер, произведет отличный эффект. Например, после строфы «Sei la citta del pianto, e questa reggia quella del duol» появляется слабый проблеск надежды, а затем: «Безумец, что я! Куда ведет меня мое горе?» «Ah! Creta tutta io vedo». Аббат Вареско не обязан переписывать акт из-за этих вещей, ибо их легко можно вставить. Я также писал, что и я, и другие считаем подземную речь оракула слишком длинной, чтобы произвести хороший эффект. Подумайте об этом. Я должен теперь закончить, имея такую массу писанины. Я не видел барона Лербаха и не знаю, здесь он или нет; и у меня нет времени бегать. Я легко могу не знать, здесь ли он, но он не может не знать наверняка, что я здесь. Если бы я был девушкой, он, несомненно, давно бы пришел навестить меня. А теперь прощайте!

Я только что получил ваше письмо от 4 декабря. Вы должны начать немного привыкать к системе поцелуев. Вы можете тем временем попрактиковаться с Марескуэлли, ибо каждый раз, когда вы будете приходить к Доротее Вендлинг (где все скорее во французском стиле), вам придется обнимать и мать, и дочь, но — N. B., за подбородок, чтобы не стереть краску. Больше об этом в следующий раз. Прощайте!

P.S. Не забудьте про мой черный костюм; он мне нужен, иначе надо мной будут смеяться, что никогда не бывает приятно.

133.

Мюнхен, 13 декабря 1780 г.

Ваши последние письма показались мне слишком короткими, поэтому я обыскал все карманы в своем черном костюме, чтобы увидеть, не найду ли чего-нибудь еще. В Вене и во всех имперских владениях увеселения возобновятся через шесть недель — очень разумная мера, ибо слишком долгий траур не приносит столько пользы покойному, сколько вреда живым. Останется ли господин Шиканедер в Зальцбурге? Если да, он мог бы еще увидеть и услышать мою оперу. Здесь люди, вполне справедливо, не могут понять, почему траур должен длиться три месяца, тогда как по нашему покойному курфюрсту он был всего шесть недель. Театр, однако, работает как обычно. Вы не пишете мне, как господин Эссер аккомпанировал моим сонатам — плохо или хорошо? Комедия «Wie man sich die Sache deutet» очаровательна, ибо я видел ее — нет, не видел, а читал, ибо она еще не была поставлена; к тому же я был в театре только один раз, не имея досуга ходить, так как вечер — это время, когда я люблю работать. Если ее светлость, самая разумная любезная фрау фон Робиниг, не изменит по этому случаю время своего любезного путешествия в Мюнхен, ее светлость не сможет услышать ни одной ноты моей оперы. Мое мнение, однако, таково, что ее светлость в своей высшей мудрости, чтобы угодить вашему превосходному сыну, любезно соизволит остаться немного дольше. Полагаю, ваш портрет уже начали, и портрет моей сестры тоже, без сомнения. Как он, вероятно, получится? Есть ли у вас уже ответ от нашего полномочного представителя в Вецларе? Забыл его фамилию — Фукс, кажется. Я имею в виду дуэты для двух фортепиано. Всегда приятно объяснить вещь отчетливо, а арии Эзопа, я полагаю, все еще лежат на столе? Пришлите их мне с дилижансом, чтобы я мог сам передать их господину фон Думхоффу, который затем перешлет их бесплатно. Кому? Почему, Хекманну — очаровательный человек, не так ли? И страстный любитель музыки. Моя главная цель сегодня в конце письма, но так у меня всегда бывает. Недавно, пообедав с Лизель Вендлинг, я поехал с Ле Граном к Каннабиху (так как шел сильный снег). Через окно они подумали, что это вы, и что мы приехали вместе. Я не мог понять, почему и Карл, и дети побежали вниз по лестнице встречать нас, а когда увидели Ле Грана, не сказали ни слова, но выглядели совершенно смущенными, пока не объяснили это, когда мы поднялись наверх. Я больше ничего не напишу, потому что вы так редко пишете мне — ничего, кроме того, что господин Эк, который только что прокрался в комнату, чтобы забрать свою шпагу, которую забыл в прошлый раз, когда был здесь, передает свои наилучшие пожелания Трезль, Пимперлю, юнгфер Митцерль, Гилофски, Катерль, моей сестре и, в последнюю очередь, вам самому. Поцелуйте Трезль за меня; тысячу поцелуев Пимперлю.

134.

Мюнхен, 16 декабря 1780 г.

Господин Эссер заходил ко мне вчера в первый раз. Он ходил пешком в Зальцбурге или всегда ездил в карете, как делает здесь? Полагаю, его небольшая порция зальцбургских денег недолго задержится в его кошельке. В воскресенье мы обедаем вместе у Каннабиха, и там он даст нам послушать свои соло, умные и глупые. Он говорит, что не будет давать здесь концерт, и не стремится появиться при дворе; он не намерен искать этого, но если курфюрст пожелает его услышать — «Eh, bien! Вот я; это было бы одолжением, но я не буду объявлять о себе». Но, в конце концов, он может быть достойным дураком — черт возьми! кавалером, я хотел сказать. Он спросил меня, почему я не ношу свой Орден Шпоры. Я сказал, что у меня есть одна в голове, достаточно твердая, чтобы носить ее. Он был так любезен, что немного почистил мне сюртук, сказав: «Один кавалер может услужить другому». Несмотря на что, в тот же день — по забывчивости, полагаю, — он оставил свою шпору дома (я имею в виду внешнюю и видимую), или, во всяком случае, ухитрился спрятать ее так эффективно, что ни следа ее не было видно. На случай, если я снова забуду, должен сказать вам, что мадам и мадемуазель Каннабих обе жалуются, что их горло с каждым днем становится все больше из-за здешнего воздуха и воды, что в конце концов может превратиться в настоящий зоб. Упаси Боже! Они действительно принимают какой-то порошок — откуда мне знать какой? Не то чтобы это было его название; во всяком случае, кажется, он им не помогает. Ради них я взял на себя смелость порекомендовать то, что мы называем таблетками от зоба, притворившись (чтобы повысить их ценность), что у моей сестры было три зоба, один больше другого, и все же в конце концов, с помощью этих замечательных таблеток, она полностью избавилась от них! Если их можно изготовить здесь, прошу, пришлите мне рецепт; но если их можно достать только в Зальцбурге, прошу вас, заплатите за них наличными и пришлите мне несколько центнеров с ближайшим дилижансом. Вы знаете мой адрес.

Сегодня после обеда в покоях графа состоится еще одна репетиция первого и второго актов; затем у нас будет только камерная репетиция третьего, а после мы сразу отправимся в театр. Репетицию отложили из-за переписчика, что привело графа Зейнсхайма в крайнее бешенство. Что касается так называемого народного вкуса, не беспокойтесь: в моей опере найдется музыка для каждого сословия, кроме разве что тугоухих. Кстати, как поживает архиепископ? В следующий понедельник исполнится шесть недель, как я покинул Зальцбург. Вы знаете, дорогой отец, что я остаюсь здесь только ради того, чтобы угодить вам, ибо, клянусь небом, если бы я следовал собственным склонностям, то еще до приезда сюда разорвал бы свой последний диплом; ибо даю вам слово, что не сам Зальцбург, а князь и его горделивое дворянство с каждым днем становятся для меня все более невыносимыми. Я был бы счастлив, если бы мне сказали, что мои услуги больше не требуются, ибо при том великом покровительстве, которое я имею здесь, мое настоящее и будущее были бы обеспечены, если не считать смерти, от которой никто не застрахован, хотя для одинокого человека это не такое уж большое несчастье. Но я готов на все, лишь бы порадовать вас. Мне было бы легче, если бы я мог хоть изредка выбираться отсюда, чтобы просто перевести дух. Вы знаете, как трудно было вырваться в этот раз, и без какой-либо крайне неотложной причины не было бы ни малейшей надежды на подобное. От одной мысли об этом хочется плакать, так что я умолкаю. Прощайте! Приезжайте скорее ко мне в Мюнхен, чтобы услышать мою оперу, и тогда скажите мне, не имею ли я права грустить, когда думаю о Зальцбурге. Прощайте!

135.

Мюнхен, 19 декабря 1780 г.

Эта последняя репетиция прошла так же успешно, как и первая, и убедительно доказала оркестру и всем присутствовавшим, что они ошибались, полагая, будто второй акт не может превзойти первый по выразительности и новизне. В следующую субботу оба акта будут репетировать снова, но уже в просторном зале дворца, о чем я давно просил, так как комната у графа Зееау слишком мала. Курфюрст будет находиться в соседней комнате (инкогнито), чтобы слушать музыку. «Это должна быть репетиция не на жизнь, а на смерть», — сказал мне Каннабих. На последней он был весь в поту.

Каннабих, у которого сегодня именины, только что ушел от меня, упрекая в том, что я прервал письмо в его присутствии. Что касается мадам Душек, то сейчас это невозможно, но я с удовольствием сделаю все, что смогу, после того как моя опера будет поставлена. Прошу вас, напишите ей и передайте мои комплименты, что в следующий раз, когда она приедет в Зальцбург, мы сможем свести счеты. Я был бы счастлив, если бы удалось найти пару таких кавалеров, как старый Чернин, — это было бы небольшим ежегодным подспорьем; но, конечно, не менее чем за 100 флоринов в год, и в таком случае музыка могла бы быть любого стиля, какой им угодно. Надеюсь, вы теперь полностью поправились; в самом деле, после растираний, проделанных Терезой Баризани, вы не можете чувствовать себя иначе. Вы, несомненно, видите из моих писем, что я здоров и счастлив. Кто бы не чувствовал себя счастливым, завершив столь великий и трудоемкий труд — и завершив его с честью и славой? Не хватает только трех арий, последнего хора в третьем акте, увертюры и балета; а затем — Adieu partie!

Еще одно необходимое замечание, и я закончу. Сцена между отцом и сыном в первом акте и первая сцена во втором акте между Идоменеем и Арбаче — обе слишком длинные и наверняка утомят публику, тем более что в первой оба актера плохи, а во второй один из них также очень посредственен; к тому же все подробности — лишь пересказ того, что зрители уже видели своими глазами. Сцены будут напечатаны в том виде, в каком они есть. Я лишь хотел бы, чтобы аббат подсказал мне, как их не просто сократить, а значительно сократить; иначе мне придется сделать это самому, ибо сцены не могут оставаться такими, как есть — я имею в виду, с точки зрения музыки. Я только что получил ваше письмо, которое, будучи начато моей сестрой, не имеет даты. Тысячу комплиментов Трезль — моей будущей старшей и младшей няньке. Легко могу поверить, что Катерль с радостью приехала бы в Мюнхен, если бы (не считая дороги) вы позволили ей занять мое место за столом. Eh! bien. Я могу это устроить, ведь она может жить в одной комнате с моей сестрой.

136.

Мюнхен, 27 декабря 1780 г.

Я получил всю оперу, письмо Шахтнера, вашу записку и пилюли. Что касается двух сцен, подлежащих сокращению, то это было не мое предложение, а то, на которое я согласился — по той причине, что Рааф и Дель Прато портят речитатив, исполняя его совершенно безжизненно, без огня и монотонно. Это самые жалкие актеры, когда-либо ступавшие на сцену. У меня был отчаянный бой с Зееау по поводу нецелесообразности, неуместности и почти невозможности указанных сокращений. Однако все будет напечатано так, как есть, на что он поначалу категорически отказывался соглашаться, но в конце концов, после того как я его основательно отчитал, он уступил. Последняя репетиция была великолепной. Она проходила в просторном зале дворца. Курфюрст также был в пределах слышимости. В этот раз репетировали с полным оркестром (разумеется, я имею в виду тех, кто относится к опере). После первого акта курфюрст воскликнул «Браво!» довольно громко, а когда я вошел в соседнюю комнату, чтобы поцеловать ему руку, он сказал: «Ваша опера совершенно очаровательна и не может не принести вам чести». Поскольку он не был уверен, сможет ли остаться на все представление, мы по его желанию исполнили концертную арию и грозу в начале второго акта, после чего он снова выразил свое одобрение самым любезным образом и, смеясь, сказал: «Кто бы мог поверить, что такие великие вещи могут скрываться в столь маленькой голове?» На следующий день, на приеме, он также много хвалил мою оперу. Следующая репетиция, вероятно, состоится в театре. Кстати, Бекке сказал мне день или два назад, что писал вам о предпоследней репетиции и, среди прочего, упомянул, что ария Раафа во втором акте написана не в соответствии со смыслом слов, добавив: «Так мне сказали, ибо я слишком плохо понимаю по-итальянски, чтобы судить». Я ответил: «Если бы вы сначала спросили меня, а потом писали! Должен сказать вам, что тот, кто сказал подобное, очень мало понимает по-итальянски. Ария полностью соответствует словам. Вы слышите mare (море) и mare funesto (зловещее море); и пассажи задерживаются на minacciar (угрожать) и полностью выражают minacciar. Более того, это самая превосходная ария в опере, и она встретила всеобщее одобрение».

Правда ли, что император болен? Правда ли, что архиепископ намерен приехать в Мюнхен? Рааф — самый лучший и самый порядочный человек на свете, но настолько привержен старомодной рутине, что плоть и кровь не могут этого вынести; поэтому для него очень трудно писать, но очень легко, если вы решите сочинять заурядные арии, как, например, первую, «Vedromi intorno». Когда вы ее услышите, вы скажете, что она хороша и мила, но если бы я написал ее для Цонки, она бы лучше подошла к словам. Рааф любит все по правилам и не заботится о выразительности. У меня была с ним целая история из-за квартета. Чем больше я думаю о квартете в том виде, в каком он будет на сцене, тем более эффектным я его считаю, и он понравился всем, кто слышал его на фортепиано. Один лишь Рааф утверждает, что он не будет иметь успеха. Он сказал мне конфиденциально: «Нет возможности развернуть голос; он слишком стеснен». Как будто в квартете слова не должны скорее произноситься, так сказать, чем петься! Он совсем не понимает таких вещей. Я лишь ответил: «Мой дорогой друг, если бы я знал хоть одну ноту в этом квартете, которую следовало бы изменить, я бы изменил ее немедленно; но нет в моей опере ничего, чем я был бы так доволен, как этим квартетом, и когда вы однажды услышите его в исполнении, вы заговорите совсем иначе. Я приложил все возможные усилия, чтобы соответствовать вашему вкусу в двух ваших ариях, и намерен сделать то же самое с третьей, так что надеюсь на успех; но что касается трио и квартетов, их следует оставить на усмотрение композитора». На что он сказал, что вполне удовлетворен. На днях его очень раздражали некоторые слова в его последней арии — rinvigorir и ringiovenir, и особенно vienmi a rinvigorir — пять «и»! Это правда, это очень неприятно в конце арии.

137.

Мюнхен, 30 декабря 1780 г.

Счастливого Нового года! Извините, что пишу немного, ибо я по уши в работе. Я еще не совсем закончил третий акт; и поскольку нет дополнительного балета, а только уместный дивертисмент в опере, я имею честь написать и эту музыку, но я рад этому, ибо теперь вся музыка будет от одного мастера. Третий акт окажется по меньшей мере таким же хорошим, как два других, — на самом деле, я считаю, бесконечно лучше, и можно было бы справедливо сказать: finis coronat opus. Курфюрст был так доволен на репетиции, что, как я уже писал вам, он безмерно хвалил ее на следующее утро на приеме, а также вечером при дворе. Я также знаю из достоверного источника, что в тот же вечер после генеральной репетиции он говорил о моей музыке со всеми, с кем беседовал, повторяя: «Я был совершенно удивлен; никакая музыка никогда не производила на меня такого эффекта; это великолепная музыка». Позавчера у Вендлинга у нас была репетиция речитативов, и мы пробовали квартет все вместе. Мы повторили его шесть раз, и теперь он идет хорошо. Камнем преткновения был Дель Прато; этот негодяй буквально ничего не может. Его голос не так уж плох, если бы он не пел из горла; к тому же у него нет интонации, нет метода, нет чувства. Он лишь один из лучших юношей, которые поют в надежде получить место в хоре капеллы. Рааф был рад обнаружить, что ошибался насчет квартета, и больше не сомневается в его эффекте. Теперь я в затруднении относительно последней арии Раафа, и вы должны мне помочь. Он не может переварить rinvigorir и ringiovenir, и эти два слова делают всю арию ненавистной для него. Правда, mostrami и vienmi тоже не хороши, но хуже всего два последних слова; чтобы избежать трели на «и» в первом слове rinvigorir, я был вынужден перенести ее на «о». Рааф нашел теперь в «Natal di Giove», которая, по правде говоря, очень мало известна, арию, вполне подходящую для этой ситуации. Думаю, это ария ad libitum, «Bell' alme al ciel diletto», и он хочет, чтобы я написал музыку на эти слова. Он говорит: «Никто ее не знает, и нам не нужно ничего говорить». Он прекрасно понимает, что не может ожидать, что аббат изменит эту арию в третий раз, а петь ее так, как она написана, он не будет. Прошу вас, пришлите мне немедленный ответ. Я закончу, ибо должен писать со всей поспешностью; сочинение закончено, но не переписка.

Мои комплименты дорогой Трезль: служанку, которая прислуживает мне здесь, тоже зовут Трезль, но, небеса! как она уступает линцской Трезль в красоте, добродетели, прелестях — и тысяче других достоинств! Вы, вероятно, знаете, что достойный musico Маркези, Marquessius di Milano, был отравлен в Неаполе, но как? Он был влюблен в герцогиню, чей законный возлюбленный приревновал и послал трех или четырех молодчиков, чтобы дать ему выбор между тем, чтобы выпить яд из чаши, или быть убитым. Он выбрал первое, но, будучи итальянским трусом, он умер В ОДИНОЧЕСТВЕ и позволил своим убийцам жить дальше в мире и покое. Я бы, по крайней мере (в своей собственной комнате), прихватил пару из них с собой на тот свет, если бы был вынужден умереть сам. Такой замечательный певец — это большая потеря. Прощайте!

138.

Мюнхен, 3 января 1780 г.

Мои голова и руки так заняты третьим актом, что не было бы удивительно, если бы я сам превратился в третий акт, ибо он один стоил мне больше труда, чем вся опера; в нем едва ли найдется сцена, которая не была бы интересна в высшей степени. Аккомпанемент подземной музыки состоит всего из пяти инструментов, а именно трех тромбонов и двух валторн, которые расположены в том месте, откуда исходит голос. Весь оркестр в этой части молчит.

Генеральная репетиция определенно состоится 20-го, а первое представление — 22-го. Все, что вам обоим потребуется, — это взять одно черное платье и другое для повседневной носки, когда вы будете посещать только близких друзей, где нет церемоний, и таким образом немного поберечь свое черное платье; и если моей сестре угодно, то и одно красивое платье, чтобы она могла пойти на бал и на Academie Masquee.

Герр фон Робиниг уже здесь и передает вам привет. Я слышал, что оба Баризани тоже едут в Мюнхен; правда ли это? Слава богу, что порез на пальце архиепископа не имел последствий! Боже мой! как я был сначала ужасно напуган! Каннабих благодарит вас за ваше очаровательное письмо, и вся его семья просит передать приветы. Он сказал мне, что вы писали очень остроумно. Должно быть, вы были в хорошем настроении.

Несомненно, нам придется сделать немало исправлений в третьем акте, когда он будет на сцене; как, например, в шестой сцене, после арии Арбаче, персонажи обозначены: «Идоменей, Арбаче и т. д., и т. д.». Как может последний так мгновенно появиться на месте? К счастью, он мог бы вообще не приходить. Чтобы сделать это осуществимым, я написал несколько более длинное вступление к речитативу Первосвященника. После хора скорбящих король и его народ уходят, и в следующей сцене указания гласят: «Идоменей опускается на колени в храме». Это невозможно; он должен прийти в сопровождении всей своей свиты. Здесь обязательно нужно ввести марш, поэтому я сочинил очень простой для двух скрипок, альта, баса и двух гобоев, который будет исполняться a mezza voce, и в это время появляется король, а жрецы готовят подношения для жертвоприношения. Затем король опускается на колени и начинает молитву.

В речитативе Электры, после того как прозвучал подземный голос, должно быть отмечено exeunt. Я забыл заглянуть в копию, написанную для печати, чтобы увидеть, есть ли это там и где именно. Мне кажется очень глупым, что они должны так поспешно убегать только для того, чтобы позволить мадемуазель Электре остаться одной.

Я только что получил ваши несколько строк от 1 января. Когда я открыл письмо, мне довелось держать его так, что перед моими глазами предстал лишь чистый лист. Наконец я нашел текст. Я от всей души рад, что получил арию для Раафа, так как он был твердо намерен вставить арию, которую нашел, и я никак не мог (N. B., с таким, как Рааф) договориться иначе, как напечатав арию Вареско, но исполнять арию Раафа. Должен остановиться, иначе потрачу слишком много времени. Большое спасибо моей сестре за ее новогодние пожелания, на которые я сердечно отвечаю. Надеюсь, мы скоро будем весело проводить время вместе. Прощайте! Приветы друзьям, не забывая Рушерле. Юный Эк посылает ей поцелуй, конечно же, сахарный.

139.

Мюнхен, 10 января 1780 г.

Моя самая главная новость заключается в том, что опера отложена на неделю. Генеральная репетиция состоится не раньше 27-го — N. B., моего дня рождения, — а сама опера — 29-го. Почему? Вероятно, чтобы сэкономить графу Зееау двести гульденов. Я же, напротив, очень рад, потому что теперь мы можем репетировать часто и более тщательно. Вы бы видели лица Робинигов, когда я сообщил им эту новость. Луиза и Зигмунд рады остаться; но Лизе, эта ПОДЛАЯ ТВАРЬ, обладает таким ядовитым зальцбургским языком, что это действительно сводит меня с ума. Возможно, они все же останутся, и я надеюсь на это ради Луизы. В дополнение к многим другим мелким стычкам с графом Зееау, у меня был с ним острый спор по поводу тромбонов. Я называю это так, потому что был вынужден быть откровенно грубым, иначе я бы никогда не настоял на своем. В следующую субботу три акта будут репетировать в частном порядке. Я получил ваше письмо от 8-го и прочитал его с большим удовольствием; бурлеск мне тоже очень нравится. Извините, что не пишу больше в этот раз; ибо, во-первых, как видите, мои перо и чернила плохи, а во-вторых, мне еще нужно написать пару арий для последнего балета. Надеюсь, вы больше не будете присылать таких писем, как последнее, всего из трех или четырех строк.

140.

Мюнхен, 18 января 1780 г.

Прошу простить за короткое письмо, ибо я должен идти в этот самый момент, десять часов (конечно, до полудня), на репетицию. Сегодня в театре впервые будет репетиция речитативов. Я не мог написать раньше, будучи непрерывно занят этими проклятыми танцами. Laus Deo, я наконец избавился от них, но только от того, что было самым срочным. Репетиция третьего акта прошла восхитительно. Ее сочли гораздо лучше второго акта. Поэзия, однако, считается слишком длинной, и, конечно, музыка тоже (о чем я всегда говорил). По этой причине ария Идаманта «No la morte io non pavento» будет опущена, что, впрочем, всегда было там не к месту; те, кто слышал ее с музыкой, сожалеют об этом. О последней арии Раафа тоже сожалеют еще больше, но мы должны сделать добродетель из необходимости. Предсказание оракула все еще слишком длинное, поэтому я сократил его; но Вареско не обязательно об этом знать, потому что все будет напечатано так, как он написал. Мадам фон Робиниг привезет с собой оплату как для него, так и для Шахтнера. Герр Гешвендер отказался брать с собой деньги. Тем временем передайте Вареско от моего имени, что он не получит от графа Зееау ни гроша сверх контракта, ибо все изменения были сделаны ДЛЯ МЕНЯ, а не для графа, и он должен быть мне еще и благодарен, так как они были необходимы для его собственной репутации. Есть еще много того, что можно было бы изменить; и я могу сказать ему, что с другим композитором он не отделался бы так легко, как со мной. Я не жалел сил, защищая его.

О печи не может быть и речи, ибо она слишком дорого стоит. Я велю поставить еще одну кровать в комнате, примыкающей к алькову, и мы должны устроить все как можно лучше. Не забудьте взять с собой мои маленькие часы. Мы, вероятно, совершим поездку в Аугсбург, где могли бы отрегулировать эту маленькую глупую вещицу. Я также хочу, чтобы вы привезли оперетту Шахтнера. Есть люди, которые посещают дом Каннабиха, которые могли бы послушать нечто подобное. Должен бежать на репетицию. Прощайте!

Отец и сестра прибыли 25 января, а первое представление оперы состоялось через несколько дней; затем семья некоторое время развлекалась на карнавальных празднествах. Архиепископ уехал в Вену; и, желая предстать в имперском городе во всем блеске духовного князя, он взял с собой, помимо изысканной мебели и большого штата слуг, некоторых из своих самых выдающихся музыкантов. По этой причине Моцарт в середине марта также получил приказ отправиться в Венну. Он немедленно выехал.

КОНЕЦ I ТОМА.

СОДЕРЖАНИЕ I ТОМА. [ПИСЬМА ПО ДАТАМ]

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ ИТАЛИЯ ВЕНА МЮНХЕН 1770-1776

ПИСЬМО 1. Зальцбург, 1769 2. Верона, 7 янв. 1770 3. Милан, 26 янв. 1770 4. Милан, 10 февр. 1770 5. Милан, 17 февр. 1770 6. Милан, карнавал, вторник, 1770 7. Милан, 3 марта 1770 8. Болонья, 24 марта 1770 9. Рим, 14 апреля 1770 10. Рим, 21 апреля 1770 11. Рим, 25 апреля 1770 12. Неаполь, 19 мая 1770 13. Неаполь, 29 мая 1770 14. Неаполь, 5 июня 1770 15. Неаполь, 16 июня 1770 16. Рим, 17 июля 1770 17. Болонья, 21 июля 1770 18. Болонья, июль 1770 19. Болонья, 4 августа 1770 20. Болонья, 21 августа 1770 21. Болонья, 8 сент. 1770 22. Болонья, 22 сент. 1770 23. Болонья, 29 сент. 1770 24. Болонья, 6 окт. 1770 25. Милан, 20 окт. 1770 26. Милан, 27 окт. 1770 27. Милан, 3 нояб. 1770 28. Милан, 1 дек. 1770 29. Милан, янв. 1771 30. Венеция, 15 февр. 1771 31. Венеция, 20 февр. 1771 32. Верона, 18 авг. 1771 33. Милан, 23 авг. 1771 34. Милан, 31 авг. 1771 35. Милан, 13 сент. 1771 36. Милан, 21 сент. 1771 37. Милан, 5 окт. 1771 38. Милан, 26 окт. 1771 39. Милан, 2 нояб. 1771 40. Милан, 24 нояб. 1771 41. Милан, 30 нояб. 1771 42. Болонья, 28 окт. 1772 43. Милан, 7 нояб. 1772 44. Милан, нояб. 1772 45. Милан, 21 нояб. 1772 46. Милан, 28 нояб. 1772 47. Милан, 5 дек. 1772 48. Милан, 18 дек. 1772 49. Милан, 23 янв. 1773 50. Вена, 14 авг. 1773 51. Вена, 21 авг. 1773 52. Вена, 15 сент. 1773 53. Мюнхен, 28 дек. 1774 54. Мюнхен, 30 дек. 1774 55. Мюнхен, 11 янв. 1775 56. Мюнхен, 14 янв. 1775 57. Мюнхен, янв. 1775 58. Зальцбург, 4 сент. 1776

ВТОРАЯ ЧАСТЬ. МЮНХЕН АУГСБУРГ МАННГЕЙМ СЕНТЯБРЬ 1777 по МАРТ 1778

59. Вассербург, 23 сент. 1777 60. Мюнхен, 26 сент. 1777 61. Мюнхен, 29 сент. 1777 62. Мюнхен, 2 окт. 1777 63. Мюнхен, 6 окт. 1777 64. Мюнхен, 11 окт. 1777 65. Аугсбург, 14 окт. 1777 66. Аугсбург, 17 окт. 1777 67. Аугсбург, 17 окт. 1777 68. Аугсбург, 23 окт. 1777 69. Аугсбург, 25 окт. 1777 70. Маннгейм, 30 окт. 1777 71. Маннгейм, 4 нояб. 1777 72. Маннгейм, 5 нояб. 1777 73. Маннгейм, 8 нояб. 1777 74. Маннгейм, 13 нояб. 1777 75. Маннгейм, 13 нояб. 1777 76. Маннгейм, 14-16 нояб. 1777 77. Маннгейм, 20 нояб. 1777 78. Маннгейм, 22 нояб. 1777 79. Маннгейм, 26 нояб. 1777 80. Маннгейм, 29 нояб. 1777 81. Маннгейм, 3 дек. 1777 82. Маннгейм, 6 дек. 1777 83. Маннгейм, 10 дек. 1777 84. Маннгейм, 14 дек. 1777 85. Маннгейм, 18 дек. 1777 86. Маннгейм, 20 дек. 1777 87. Маннгейм, 27 дек. 1777 88. Маннгейм, 7 янв. 1778 89. Маннгейм, 10 янв. 1778 90. Маннгейм, 17 янв. 1778 91. Маннгейм, 2-4 февр. 1778 92. Маннгейм, 7 февр. 1778 93. Маннгейм, 14 февр. 1778 94. Маннгейм, 19 февр. 1778 95. Маннгейм, 22 февр. 1778 96. Маннгейм, 28 февр. 1778 97. Маннгейм, конец февр. 1778 98. Маннгейм, 7 марта 1778 99. Маннгейм, 11 марта 1778

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ. ПАРИЖ. МАРТ 1778 по ЯНВАРЬ 1779

100. Париж, 24 марта 1778 101. Париж, 5 апреля 1778 102. Париж, 1 мая 1778 103. Париж, 14 мая 1778 104. Париж, 29 мая 1778 105. Париж, 12 июня 1778 106. Париж, 3 июля 1778 107. Париж, 3 июля 1778 108. Париж, 9 июля 1778 109. Париж, 18 июля 1778 110. Париж, 31 июля 1778 111. Париж, 7 авг. 1778 112. Сен-Жермен, 27 авг. 1778 113. Париж, 11 сент. 1778 114. Нанси, 3 окт. 1778 115. Страсбург, 15 окт. 1778 116. Страсбург, 26 окт. 1778 117. Маннгейм, 12 нояб. 1778 118. Маннгейм, 24 нояб. 1778 119. Маннгейм, 3 дек. 1778 120. Кайзерсхайм, 18 дек. 1778 121. Кайзерсхайм, 23 дек. 1778 122. Мюнхен, 29 дек. 1778 123. Мюнхен, 31 дек. 1778 124. Мюнхен, 8 янв. 1779 125. Зальцбург, 10 мая 1779

ЧЕТВЕРТАЯ ЧАСТЬ МЮНХЕН ИДОМЕНЕЙ НОЯБРЬ 1780 по ЯНВАРЬ 1781

126. Мюнхен, 8 нояб. 1780 127. Мюнхен, 13 нояб. 1780 128. Мюнхен, 15 нояб. 1780 129. Мюнхен, 22 нояб. 1780 130. Мюнхен, 24 нояб. 1780 131. Мюнхен, 1 дек. 1780 132. Мюнхен, 5 дек. 1780 133. Мюнхен, 13 дек. 1780 134. Мюнхен, 16 дек. 1780 135. Мюнхен, 19 дек. 1780 136. Мюнхен, 27 дек. 1780 137. Мюнхен, 30 дек. 1780 138. Мюнхен, 3 янв. 1781 139. Мюнхен, 10 янв. 1781 140. Мюнхен, 18 янв. 1781