«Лион в трауре: Сборник речей, писем и журналов, относящихся к делам принца Чарльза Эдварда Стюарта»

July

Примечание: Хотя Гленивис никогда не присоединялся к принцу, а жил мирно дома, и хотя против него не могло быть доказано ни одного открытого акта, все же его поведение не могло оградить его от жестокого обращения. Все его имущество было разграблено и расхищено, его дома сожжены дотла, а сам он перенес тюремное заключение в течение одиннадцати или двенадцати месяцев и не был освобожден, пока по петиции, представленной перед лордами юстиции, не заявил о праве на амнистию.

Примечание: Среди нескольких примечательных и менее значительных обстоятельств истории Кингсборо я забыл упомянуть некоторые, которые заслуживают внимания и заключаются в следующем: —

Когда Кингсборо прибыл в Форт-Огастас, его немедленно приказали отправить в караульное помещение, где обычные солдаты сняли пряжки с его туфель, подвязки с его ног, а часы и деньги из его карманов — церемония, по-видимому, подготовительная к тому, чтобы кого-то вывели на повешение; по крайней мере, Кингсборо рассматривал это как таковое. «Ибо, — сказал он, — я ожидал каждую минуту, что мне прикажут выйти, чтобы закончить свою жизнь на виселице, и я был к этому готов». После пребывания там в течение нескольких часов ему приказали бросить его в темницу в тяжелых оковах, что он рассматривал как перемену к лучшему из-за оскорблений, поношений и богохульного языка, которые он был вынужден терпеть от обычных солдат.

Когда Кингсборо был перевезен из Форт-Огастаса, его доставили в Эдинбург под охраной легкой кавалерии Кингстона, которая въехала в город под звуки труб и бой литавр — обстоятельство, которое все заметили как форму процессии, совершенно необычную для доставки заключенного в метрополию. Отряд остановился на значительное время на улице Эдинбурга, пока не будут получены дальнейшие приказы, когда толпа начала стекаться вокруг них, и некоторые из них говорили: «Что может быть с этим честным, хорошо выглядящим человеком, что его привезли сюда как заключенного? Покажи свое лицо, честный человек, миру, ибо, клянусь, тебя можно видеть так же, как и лучших из них всех». Затем Кингсборо был помещен в ту же комнату замка с майором Макдонеллом, Джорджем Мойром, лэрдом Леки, мистером Томасом Огилви и т. д., где он считал себя очень счастливым, действительно; но это счастье длилось недолго.

Однажды, когда я навещал его и его сокамерников, один из них жаловался на трудности их положения, говоря: «Разве это не скучное и неудобное состояние — расхаживать взад-вперед по этой комнате, ожидая прихоти и настроения офицера, чтобы выпустить нас, когда он сочтет нужным, погулять на час или около того в узких границах Полумесяца?» Кингсборо мягко упрекнул его за жалобы и сказал: «Не жалуйтесь, сэр, ибо есть много положений гораздо хуже нашего. Если бы вы были только в моем положении в Форт-Огастасе, вы бы испытали очень большую разницу. Когда меня вывели из караульного помещения и бросили в темницу в оковах, я считал себя счастливым; но когда меня перевели в комнату и сняли с меня оковы, хотя мне не разрешалось переступать порог, я считал себя в своего рода раю. И теперь, когда я здесь и в очень хорошей компании (счастье, которого у меня не было раньше), я считаю себя все больше и больше в раю. Я действительно доволен. Я вполне удовлетворен своим состоянием, если они только позволят мне остаться с этой хорошей компанией. И что вы думаете, сэр, о свободе гулять по Полумесяцу, пусть даже на час или два за раз? Я уверяю вас, это немалое счастье в состоянии заключения. Что бы я отдал за такую свободу в Форт-Огастасе?» Кингсборо не было позволено долго жить со своими приятными спутниками, ибо вскоре его перевели в отдельную комнату под строгим и тесным заключением, не имея свободы переступать порог своей двери, и никому не было позволено приближаться к нему, кроме офицера караула, сержанта и тюремщика, который был назначен прислуживать ему в качестве слуги.

Когда его жена приехала в Эдинбург, ей не разрешили доступа к нему, а только стоять на плацу и видеть своего мужа, смотрящего на нее через решетку окна, в то время как офицеры и солдаты были свидетелями их расспросов о благополучии друг друга. Наконец Кингсборо заболел настолько, что врач и хирург должны были иметь доступ к нему, но всегда в присутствии офицера. Затем его жена после многих и настойчивых просьб получила привилегию быть с ним в течение дня, но была вынуждена покинуть его с наступлением вечера. Когда он выздоравливал, ему разрешалось выходить, только раз или два в неделю, в сопровождении офицера, чтобы прогуляться в саду или другом укромном месте замка, не имея удовольствия видеть других заключенных или гулять в том же месте с ними; до некоторого короткого времени перед его освобождением, когда ему разрешалось время от времени быть на Полумесяце с ними. Единственная причина, которую когда-либо можно было обнаружить для этой суровости и строгости в отношении Кингсборо, была следующая. Когда он был в одной комнате с майором Макдонеллом, Леки и другими, многие люди приходили выразить ему свое почтение и услышать его историю, которую он очень просто и честно рассказывал, в то же время никогда не забывая дать точный отчет о приключениях принца и его жизнерадостном поведении в ходе его странствий, насколько он получал какие-либо сведения о них. Когда это доходило до ушей тех, кто был у власти, это оказывалось не очень приятным для них слышать такие вещи, которые служили для формирования великого и славного характера принца, и поэтому Кингсборо должен был страдать за рассказ некоторых упрямых, невоспитанных истин и почувствовать последствия того, что он был простым, честным человеком. Истина, какой бы яркой она ни была, когда она идет вразрез с предвзятыми представлениями и склонностями бедных слабых смертных, очень сильно раздражает и становится очень неудобной и болезненной вещью.

Однажды джентльмен, навещая заключенных дам на той же лестнице, где Кингсборо переносил свое строгое и тесное заключение, и заметив, что дверь комнаты Кингсборо открыта, остановился. После этого часовой, знавший джентльмена, прошептал ему, что, поскольку тюремщик занят доставкой некоторых вещей Кингсборо, дверь будет открыта некоторое короткое время, и что он позволит ему войти и спросить Кингсборо о его благополучии, при условии, что он не будет садиться, а выйдет как можно скорее. Соответственно, джентльмен вошел и, обняв Кингсборо, выразил сожаление по поводу этой перемены в его положении. Кингсборо улыбнулся и сказал: «Правительство мало знает, какое удовольствие доставляет мне это обращение; ибо они оказывают мне большую честь, не желая того. Они прикладывают много усилий, чтобы сделать меня значительной персоной. Мало я когда-либо думал, что я человек такого значения, что целое правительство должно быть так занято мной. Если мне повезет сохранить здоровье, эта перемена не доставит мне никакого беспокойства». Затем он попросил джентльмена сообщить своим спутникам в другой комнате, что он в очень хорошем здравии и что он сохраняет бодрость духа в своем одиноком состоянии, и запретить им каким-либо образом беспокоиться о его одиноком положении.

29 June

Когда принц находился в доме Кингсборо, обсуждая трудности и опасности своего положения и советуясь с ним о том, какое средство было бы наилучшим и наиболее подходящим для обеспечения безопасности его особы, он предложил отправиться в дом лэрда Маклауда как в самое подходящее место, которое только можно было выбрать, поскольку оно не вызывало никаких подозрений или опасений со стороны правительства, а потому его там не стали бы искать. Он сказал, что если ему удастся добраться туда незамеченным, то, по его мнению, он будет в полной безопасности. Кингсборо ответил ему, что не возьмет на себя смелость решительно противиться любой мере, на которую принц изволит согласиться ради сохранения собственной жизни; но если его мнение может быть хоть сколько-нибудь полезным в данном случае, он обязан заявить, что никогда не даст своего совета или одобрения на то, чтобы отправиться в дом лэрда Маклауда ни при каких обстоятельствах. Принц в изумлении прижал руку к груди и сказал: «Как! Кингсборо! Неужели вы думаете, что Маклауд к своим прочим делам добавил бы еще и жажду моей крови? Неужели вы действительно полагаете, что он дойдет до того, чтобы выдать меня в руки моих врагов?» Кингсборо не стал приводить особых причин, почему принцу не следует отправляться в дом Маклауда, но все же заверил его, что это никогда не произойдет с его согласия. Принц больше не настаивал на этом плане и вовсе от него отказался. Об этом я узнал из уст самого Кингсборо, и его рассказ согласуется со сведениями нескольких других лиц, в частности, его товарищей по заключению.

Роберт Форбс, магистр искусств

Лит, вечер пятницы, 6 часов, 7 августа 1747 года, в доме Джеймса Макдональда, столяра, в присутствии которого и Стюарта Кармайкла из Боннихо, капитан Малкольм Маклауд, двоюродный брат Малкольма Маклауда (лэрда Раазы), предоставил следующий отчет или журнал.

1747 20 July

30 June 1746.

По договоренности вышеупомянутый капитан Малкольм Маклауд и Мердок Маклауд, третий сын Раазы, встретились с принцем в Пуртри, постоялом дворе на острове Скай, в ночь на понедельник, 30 июня 1746 года. Попрощавшись с Кингсборо у края леса, принц направился прямо к этому месту, где мисс Флора Макдональд (выбрав другой путь) встретилась с ним еще раз и попрощалась. Капитан Малкольм Маклауд сказал, что не может с уверенностью утверждать, была ли это ночь понедельника или утро вторника, когда они встретились; «Но, — сказал он, — было темно». Третий сын Раазы состоял на службе у принца и получил пулевое ранение в плечо в битве при Каллодене.

1 July

Прежде чем эти два джентльмена отправились с острова Рааза, чтобы встретиться с принцем в Пуртри, молодой лэрд Раазы, Джон Маклауд, пришел к капитану и рассказал, с каким нетерпением он желает увидеть этого молодого человека, принца. Малкольм Маклауд попросил его хорошо подумать о том, что он делает, и сказал, что, поскольку он не участвовал в восстании, ему не следует идти на риск ради удовлетворения своего желания, которое в настоящее время не может принести никакой реальной пользы или услуги, и поэтому предложил ему действовать в этом деле с величайшей осмотрительностью и осторожностью. Тем временем Малкольм не мог не признаться откровенно, что сам искренне желает, чтобы его друг увидел принца, при условии, что он сможет сделать это безопасно. Но затем он предоставил ему самому решать, какой путь выбрать. Подумав немного, молодой Рааза решительно заявил, что намерен увидеть принца, даже если это будет стоить ему поместья и головы, и, соответственно, сопровождал своего брата и капитана в Пуртри на небольшой лодке, в которой с трудом могли поместиться лишь шесть или семь человек. Встретившись с принцем, они провели в Пуртри совсем немного времени, но вскоре проводили его к той же небольшой лодке; и капитан не представлял молодого Раазу принцу, пока они не оказались в лодке. Рано утром 1 июля они прибыли в Глам, на Раазе, где оставались два дня в убогой низкой хижине; и именно молодой Рааза приносил им провизию, а именно ягненка и козленка в складках своего пледа.

В то время на Раазе оказался некий субъект, который прибыл на остров под предлогом продажи рулона табака; но, продав табак, он продолжал праздно слоняться по острову без дела в течение не менее двенадцати или четырнадцати дней, что заставило жителей острова заподозрить в нем шпиона. Когда принц и его друзья находились в хижине, Малкольм Маклауд случайно увидел, как этот бродяга направляется к хижине, о чем сообщил принцу, добавив, что его подозревают в том, что он за человек. Принцу это не понравилось, и Малкольм сказал, что позаботится о том, чтобы этот человек не вернулся, ибо он немедленно выйдет и прострелит ему голову. «О нет, — сказал принц, — упаси Боже, чтобы какой-нибудь бедняк пострадал из-за нас, если мы хоть как-то можем сохранить свою безопасность». И он не позволил капитану сдвинуться с места, хотя их опасения должны были быть тем сильнее, что хижина находилась в стороне от любой дороги. Однако этот человек прошел мимо, не заглянув внутрь.

Принц начал беспокоиться и хотел покинуть Раазу, утверждая, что остров слишком тесен и ограничен в своих пределах для его целей, и предложил отправиться в Тротерниш на Скай. Но его спутники сказали ему, что считают его в безопасности там, где он находится, и им не хотелось, чтобы он так скоро менял место пребывания. Принц так настаивал на том, чтобы отправиться в упомянутое им место, ссылаясь на то, что у него там назначена встреча с джентльменом, которую он ни за что не нарушит, что его друзья уступили его настойчивости.

2 July

2 июля. Около 7 часов вечера он сел в вышеупомянутую небольшую лодку в сопровождении молодого лэрда Раазы (который не мог думать о том, чтобы скоро расстаться с ним) и его брата Мердока, капитана Маклауда и двух лодочников, Джона Маккензи и Дональда Макфрира, которые оба были на его службе, один в качестве сержанта, а другой рядовым. Едва они отошли от берега, как поднялся сильный ветер, и море стало настолько бурным и неспокойным, что все на борту умоляли его вернуться; волны перехлестывали через них, люди изо всех сил налегали на весла, а капитан Маклауд вычерпывал воду из маленькой лодки. Принц ни в коем случае не хотел возвращаться и, чтобы отвлечь людей от мыслей об опасности, спел им веселую горскую песню. Около девяти или десяти часов той же ночи они высадились в месте на острове Скай под названием Скала Николсона, недалеко от Скоробрека, в Тротернише. Гребя вдоль берега, они обнаружили, что побережье очень плохое и опасное, и когда они подошли к скале, принц был третьим, кто выпрыгнул в воду и закричал: «Берегите лодку и вытащите ее на сушу», что было немедленно исполнено, причем он сам помогал так же, как и любой из них. На принце был большой тяжелый сюртук, который стал очень тяжелым и громоздким от того, что его сильно заливали волны, ибо он промок насквозь. Капитан Маклауд предложил взять сюртук, чтобы нести его, так как скала была крутой и подниматься по ней было очень неудобно. Но принц не хотел расставаться с сюртуком, мокрым, как он был, утверждая, что он способен нести его не хуже, чем капитан. Они направились к коровнику на скале, примерно в двух милях от Скоробрека, дома джентльмена. В этом коровнике принц расположился на ночлег, и вся компания по-прежнему сопровождала его. Здесь они немного подкрепились хлебом и сыром, которые были у них с собой, причем лепешки раскрошились в очень мелкие крошки.

3 July

Капитан Маклауд умолял принца надеть сухую рубашку и немного поспать; но он продолжал сидеть в мокрой одежде и не хотел спать. Однако, наконец, он начал немного дремать и часто вздрагивал во сне, бодро вскидывал голову и смело смотрел в лицо каждому из них, как будто собирался сразиться с ними. Проснувшись, он иногда восклицал: «О, бедная Англия! О, бедная Англия!» Принц попросил капитана отдохнуть, но тот не пожелал спать в то время. Однако, когда принц начал настаивать, капитан подумал, что, возможно, принцу нужно уединиться, чтобы сказать что-то сыну Раазы, и поэтому он немного отошел в сторону. Два брата и лодочники расстались с принцем у коровника. Он пообещал снова встретиться с младшим братом в Камистинавагге, другом месте на том же острове.

Принц сказал, что ожидает, что Дональд Макдональд, он же Дональд Рой, придет к нему; но так как тот не пришел, принц спросил капитана Маклауда, хороший ли он ходок? И может ли он ходить босиком? Капитан ответил, что он довольно хорошо ходит и что может очень хорошо путешествовать босиком. Принц сказал ему, что под «босиком» он имеет в виду, может ли он ходить в своих туфлях без чулок, «ибо, — сказал он, — именно так я привык ходить во время своих развлечений в Италии». Капитан сказал, что не может точно сказать, сможет ли он это сделать или нет, ибо никогда не пробовал.

Около шести или семи часов вечера принц, взяв в руки небольшой багаж, вышел из коровника и попросил капитана следовать за ним. Капитан подошел к нему и сказал: «Дайте это мне», взяв небольшой багаж, который он ему передал, а затем капитан следовал за ним, не говоря ни слова, пока они не скрылись из виду коровника, когда принц случайно повернул в такую сторону, которую капитан не счел безопасной, он подошел к нему и сказал: «Ваше королевское высочество, простите меня, если я спрошу, куда вы направляетесь, ибо я боюсь, что вы можете случайно попасть в руки того или иного отряда, если не будете проявлять чрезвычайную осторожность, поскольку по всей стране разбросано много небольших отрядов». Тогда принц сказал: «Знаете, Маклауд, я теперь полностью вверяю себя в ваши руки и оставляю вам делать со мной все, что вам угодно. Я только хочу отправиться в Страт, страну Маккиннона. Надеюсь, вы будете сопровождать меня, если считаете, что сможете безопасно провести меня в Страт». Капитан заявил, что пойдет с ним, куда он пожелает, и сказал, что может взяться за то, чтобы доставить его в страну Маккиннона достаточно безопасно, при условии, что он поедет морем, что он мог бы легко сделать, ибо он действительно не считал безопасным для него ехать по суше из-за нескольких отрядов, которые прочесывали местность. Принц сказал, что поедет по суше, ибо в их ситуации ничего нельзя сделать, не рискуя, и предложил немедленно направиться к намеченному месту, утверждая, что сам очень хорошо знает дорогу. «Я уверен, — говорит капитан, — что должен знать ее гораздо лучше, и я должен сказать вам, что нам предстоит долгий путь, не менее 24 или 30 длинных миль. Ибо я не смею вести вас прямой дорогой, а поведу вас окольными путями, и буду идти то здесь, то там через всю страну, чтобы держаться как можно дальше от отрядов, разбросанных повсюду». Затем капитан намекнул, что считает не очень удобным отправляться в путь, когда наступает ночь, чтобы они не попали в опасности и неприятности из-за того, что плохо знают, где находятся. Но принц настоял на немедленном отправлении; и они отправились прочь вдоль хребтов высоких холмов, через дикие пустоши и долины. Все время от начала до конца этого приключения капитан чрезвычайно боялся того, что может случиться, опасаясь, что дурные последствия могут быть приписаны ему в случае, если с принцем случится какая-либо беда.

4 July

Принц предложил выдавать себя за слугу капитана, чтобы лучше скрыть его, на что было дано согласие, и что его следует называть Льюи Ко, так как под этим именем в то время на Скай скрывался молодой парень-хирург (который был на службе у принца), у которого там были родственники. Капитан посоветовал принцу, раз уж он предложил быть его слугой, идти на некотором расстоянии позади него; и если в какое-то время ему случится встретить каких-либо людей и разговаривать с ними, поскольку его хорошо знали на острове, то принцу не следует выказывать никакого беспокойства на лице, а сесть на небольшом расстоянии, когда ему случится разговаривать с какими-либо людьми. Принц заверил его, что на его лице не будет видно никакого беспокойства, и что он будет стараться соблюдать надлежащую дистанцию слуги и выполнять обязанности такового, неся багаж, который очень часто он не хотел отдавать капитану, когда тот просил его об этом и даже настаивал на том, чтобы забрать его.

Когда разговор случайно зашел о лорде Джордже Мюррее, принц сказал, что лорд Джордж Мюррей (неизвестно, по неведению или с намерением предать его) вел себя совсем нехорошо в отношении исполнения приказов; и что, в частности, за два или три дня до битвы при Каллодене лорд Джордж почти не сделал ничего из того, что он просил его сделать.

Когда капитан рассказывал принцу о многих жестокостях и варварствах, совершенных после битвы при Каллодене, принц был поражен и сказал: «Неужели тот человек, который называет себя герцогом и претендует на звание столь великого полководца, может быть виновен в таких жестокостях? Я не могу в это поверить».

Капитан, заметив, что принц беспокоится и ерзает, отвел его за холм и, расстегнув ему грудь, увидел, что он страдает от вшей из-за отсутствия чистого белья и из-за того, что ему приходилось жить в грубых и странных условиях, как в отношении питания, так и сна. Он сказал, что, по его мнению, снял с него восемьдесят штук. Это служит доказательством того, что он был доведен до самой низкой ступени нищеты и бедствия, и является верным признаком того величия души, которое могло подняться над всеми несчастьями и переносить с бодростью, не имеющей равных в истории, все сцены горя, которые могли произойти. Он часто говорил, что усталость и бедствия, которые он перенес, ничего не значат, потому что он был всего лишь один человек; но когда он вспоминал о многих храбрых парнях, которые пострадали за его дело, это, должен был признать он, поражало его в самое сердце и очень глубоко западало ему в душу.

Принц, даже когда ему было жарко и он потел, имел обыкновение пить много воды во время своих скитаний с места на место, и капитан всегда старался посоветовать ему выпить немного спиртного поверх воды, чтобы смягчить ее. Капитан умолял его не пить воду, когда он потеет, чтобы не повредить своему здоровью. «Нет, нет, — сказал принц, — это никогда мне нисколько не повредит. Если вам случится выпить что-нибудь холодное, когда вы разогреты, просто помните, Маклауд, помочиться после питья, и это не принесет вам никакого вреда. Этот совет я получил от одного друга за границей». Капитан сказал, что принц всегда соблюдал это указание.

Когда капитана спросили, был ли принц действительно в добром здравии, когда он находился с ним, он сказал, что невозможно, чтобы он был совсем здоров, учитывая многие усталости и бедствия, которые он был вынужден переносить, и что (как он слышал) перед тем, как покинуть Южный Уист, он был охвачен кровавым поносом. Но затем, сказал он, принц никогда не признавался, что находится в плохом состоянии здоровья, и всегда держался с удивительным запасом бодрости. Никому не удавалось обнаружить у него признаков плохого здоровья. Он ходил очень быстро и имел хороший аппетит.

Наконец, бутылка бренди начала подходить к концу, когда принц стал настаивать, чтобы капитан выпил немного, чтобы он не упал в обморок от чрезмерной усталости. Но тот отказался пить и попросил самого принца допить ее. Спор зашел так далеко, что принц сказал ему: «Черт возьми, ни капли я не выпью, поэтому вы должны закончить ее». Капитану пришлось опустошить бутылку, которую принц предложил выбросить и разбить. «Нет, нет, — сказал капитан, — я не только не разобью ее, но сделаю все возможное, чтобы сохранить ее как любопытную вещь. Она еще может мне пригодиться, чтобы выпить из нее не один бочонок виски». Затем он спрятал бутылку в сердце густого куста вереска, и, поскольку он хорошо знает местность, он надеется найти ее по возвращении на Скай, если скот не растоптал ее вдребезги. Он сказал, что надеется, что бутылка еще сыграет свою роль в Вестминстере. У него также остался большой сюртук, который принц носил мокрым и тяжелым. Он взял его с собой в Лондон и отдал распоряжение отправить его вслед за ним, когда он отправился в Шотландию.

Когда они шли и разговаривали об усталости, которую принц был вынужден переносить, он сказал: «Маклауд, не думаете ли вы, что Всемогущий Бог создал эту мою особу для того, чтобы сделать еще что-то доброе? Когда я был в Италии и обедал за королевским столом, очень часто пот проступал сквозь мой сюртук от жары климата; а теперь, когда я нахожусь в холодной стране, с более пронизывающим и суровым климатом, и подвергаюсь различным видам усталости, я действительно обнаруживаю, что одинаково хорошо переношу и то, и другое. Я ношу этот филибег уже несколько дней и обнаруживаю, что мне в нем так же хорошо, как и в любых лучших бриджах, которые я когда-либо надевал. Надеюсь на Бога, Маклауд, что еще пройдусь в нем по улицам Лондона». Затем он заметил, что жилет, который был на нем, слишком хорош для слуги, будучи из алого тартана с золотой витой пуговицей, и предложил хозяину поменяться с ним, чтобы лучше поддерживать маскировку, что и было сделано, так как жилет хозяина был не таким изысканным, как у слуги. Когда принц совершал обмен, он сказал: «Надеюсь, Маклауд, еще дать вам за это гораздо лучший жилет».

Капитан заметил, что им следует проехать по дороге, ведущей в страну лэрда Маклауда, в ночное время из-за страха, что их могут выследить отряды; что они и сделали на рассвете. И принц, оглядевшись вокруг и не видя ничего, кроме холмов вокруг них, сказал: «Я уверен, что дьявол не сможет найти нас теперь».

Когда они приближались к Страту, стране Маккиннона, капитан предположил принцу, что теперь он приближается к стране, где его узнают и, следовательно, он будет подвержен риску быть обнаруженным в каждом ее уголке, так как Маккиннон и его люди были на его службе, и поэтому нужно было придумать какую-то уловку, чтобы замаскировать его еще больше. Принц предложил вымазать лицо чем-нибудь. Но капитан был против этого предложения, так как это скорее помогло бы обнаружить его сразу, чем скрыть. Тогда принц, сняв парик и положив его в карман, достал грязный белый платок и попросил капитана повязать его вокруг головы и опустить на глаза и нос. Он надел берет поверх платка и сказал: «Думаю, теперь я вполне сойду за вашего слугу, и что я болен от сильной усталости, которую перенес. Посмотрите на меня, Маклауд, и скажите, что вы думаете. Как это будет?» Маклауд сказал ему — это еще не поможет, ибо те, кто когда-либо видел его раньше, все равно узнают его лицо, несмотря на всю маскировку. Принц сказал: «Это странное примечательное лицо, которое у меня есть, ничто не может его замаскировать. Я слышал, как мистер Маклауд не раз заявлял, что принц может сделать что угодно или превратиться в любую форму, кроме как скрыть свои манеры». Это он никогда не мог скрыть, какими бы искусствами ни пользовался. «Нет ни одного человека, — сказал он, — который знает, что такое манеры благородного или великого человека, но при виде принца в любой маскировке, которую он мог бы надеть, увидел бы в нем что-то необычное, что-то величественное и грандиозное».

Они едва вошли в Страт, как встретили двух людей Маккиннона, которые были в экспедиции. Они сразу же уставились на принца и, подняв руки, горько заплакали, увидев его в таком плачевном состоянии. Малкольм попросил их быть осторожными в том, что они делают, и успокоиться, ибо они могут навредить, выказав какое-либо беспокойство. Он отвел их назад, и, предостерегая их не обращать внимания на эту встречу, взял с них клятву не раскрывать ни при каких обстоятельствах, что они видели принца в маскировке или в этом уголке страны, а затем отпустил их. Люди, соответственно, оказались верны своему доверию.

Когда они были недалеко от места, где капитан намеревался остановиться, он сказал принцу, что у него есть сестра, которая живет там и замужем за Джоном Маккинноном, капитаном, недавно служившим под началом лэрда Маккиннона, и что он считает целесообразным отправиться в дом его сестры, посоветовав принцу тем временем посидеть на небольшом расстоянии от дома, пока он не спросит у Джона Маккиннона или его жены, нет ли поблизости отряда, и может ли он (Малкольм Маклауд) быть там в безопасности; и также сказав принцу, что он по-прежнему должен выдавать себя за его слугу, Льюи Ко. Мистер Маклауд соответственно отправился в дом, где нашел свою сестру, но ее мужа не было дома. После обычных приветствий он сказал сестре, что пришел сюда, возможно, провести немного времени, при условии, что поблизости нет никакого отряда, и что он в безопасности, чтобы остаться. Она заверила его, что никакого отряда, о котором она знала, в этом уголке нет, и что он очень желанный гость, и она надеется, что он будет в достаточной безопасности. Он сказал ей, что у него никого нет с собой, кроме одного Льюи Ко (сына мистера Ко, хирурга из Крифа), который был в недавнем деле и, следовательно, в том же осуждении, что и он сам; и что он с ним в качестве его слуги. После этого Льюи Ко позвали войти в дом, место называлось Эллагол, или Эллигуил, недалеко от Килвори или Килмари (т.е. часовня, или скорее место захоронения, посвященное Деве Марии) в Страте. Когда Льюи вошел в дом с багажом на спине и платком вокруг головы, он снял берет, низко поклонился и сел на расстоянии от своего хозяина. Сестра капитана сказала, что в этом парне есть что-то, что ей очень нравится, и она не может не восхищаться его внешностью. Когда перед хозяином поставили еду и питье, а именно хлеб, сыр, молоко и т.д., он сказал своему слуге, что тот может войти и разделить трапезу, ибо в доме нет чужих. Больной Льюи застеснялся и отказался есть со своим хозяином, заявив, что знает лучшие манеры. Но когда хозяин приказал ему подойти и разделить трапезу, он подчинился, все еще не снимая берета.

По пути к этому месту принц в ночное время случайно попал в болото почти по самые бедра, и Маклауду пришлось вытаскивать его за подмышки, и тем самым он сам увяз. Капитан попросил служанку, которая не могла говорить ни на чем, кроме эрсе, принести воды для его ног, что она и сделала; и, будучи очень уставшим, он попросил ее помыть его ноги и голени. Когда она мыла их, он сказал: «Вы видите того бедного больного человека там, надеюсь, вы помоете и его ноги. Это будет великое милосердие, ибо он нуждается в этом не меньше, чем я». «Ничего подобного, — сказала она, — хотя я мою ноги хозяина, я не обязана мыть ноги слуги. Что! Он всего лишь сын низменной женщины. Я не буду мыть его ноги, действительно». Однако, после долгих уговоров, Малкольм убедил служанку наклониться настолько низко, чтобы помыть ноги бедного Льюи. Пока она мыла их, она случайно обошлась с ним довольно грубо, и принц сказал Малкольму: «О, Маклауд, если бы вы попросили девушку не заходить так высоко».

Малкольм уговаривал принца лечь в постель и немного отдохнуть. Принц тогда спросил, кто будет стоять на страже из-за страха перед тревогой? Малкольм сказал, что сделает это сам. Принца наконец удалось уговорить лечь на кровать, но он не стал раздеваться. Малкольм попросил свою сестру выйти и сесть на вершине холма недалеко от дома и держать караул, пока он и его слуга Льюи будут немного спать, что она соответственно и сделала.

Капитан, услышав, что хозяин дома возвращается, вышел ему навстречу. Поприветствовав его, он спросил, видит ли он эти военные корабли (указывая на них), которые кружили у побережья. Мистер Маккиннон сказал, что видит их очень хорошо. «Что, — сказал Маклауд, — если наш принц на борту одного из них?» «Упаси Боже, — ответил Маккиннон, — я бы не пожелал этого ни за что». «Что! — сказал Малкольм, — если бы он был здесь, Джон? Как вы думаете, он был бы в достаточной безопасности?» «Я всей душой желаю, чтобы он был здесь, — ответил Джон, — ибо он был бы в достаточной безопасности». «Ну что ж, — сказал Маклауд, — он уже здесь. Он прямо сейчас в вашем доме. Но когда вы войдете, вы должны быть осторожны, чтобы вообще не обращать на него внимания. Он выдает себя за Льюи Ко, моего слугу». Джон верно обещал соблюдать указание и думал, что сможет выполнить его достаточно хорошо. Но он едва вошел в дом, как не смог удержать глаза от того, чтобы не уставиться на Льюи, и очень скоро был вынужден отвернуться от принца и заплакать. В этом доме принц развлекался с маленьким ребенком, Нилом Маккинноном, нося его на руках и напевая ему, и сказал: «Надеюсь, этот ребенок еще станет капитаном на моей службе».

Принц и Малкольм начали совещаться о том, чтобы отправиться на континент, и о надлежащих мерах, которые следует принять для этой цели. Они оба согласились не сообщать старому лэрду Маккиннону ничего о том, что они находятся в этой стране, потому что, хотя он и является очень честным, крепким, хорошим человеком, все же из-за его преклонного возраста и немощей, сопутствующих ему, они подумали, что он не так хорошо приспособлен к трудностям нынешнего положения принца, и поэтому они сочли целесообразным попросить Джона Маккиннона нанять лодку под предлогом того, что Малкольм Маклауд просто плывет на континент, взяв с него тем временем обещание, что он не сообщит ничего об этом деле старому лэрду, если ему случится его увидеть. Соответственно, Джон отправился нанимать лодку и, встретившись со старым вождем, не смог скрыть от него это дело. Лэрд сказал Джону, что он достанет подходящую лодку и уладит это дело достаточно хорошо, и что он немедленно придет в то место, где находится принц. Джон вернулся к принцу и рассказал ему, что он сделал, и что старый Маккиннон идет, чтобы встретиться с ним. После этого Малкольм представил принцу, что, поскольку они находятся на землях старого лэрда и что он взял дело в свои руки, он должен приказывать и направлять все, ибо если он возьмет на себя смелость высказывать свое мнение или противоречить честному Маккиннону в чем-либо, что он предложит, могут возникнуть разногласия, которые будут не очень удобны в нынешней ситуации. И поэтому предложил как мудрую вещь, чтобы он оставил принца полностью на попечение старого Маккиннона, который, как он был убежден, будет очень заботлив к нему и чрезвычайно верен и тверд в доверии. Принцу это предложение совсем не понравилось, ибо он не мог думать о том, чтобы расстаться со своим верным другом. Но капитан настаивал на этом как на целесообразном по другим соображениям. Он сказал принцу, что теперь он должен быть в розыске среди своих друзей и знакомых, и десять к одному, что отряды будут наняты для его поиска, что, если они будут продолжать держаться вместе, может привести к их обнаружению обоих; и что поэтому он предпочел бы вернуться в то место, откуда пришел, даже если ему случится иметь несчастье стать пленником, что было очень вероятно. «И это совсем не важно, — сказал он, — если это может способствовать вашей безопасности, что не может не произойти». С большой неохотой принц наконец согласился на предложение, и после того, как старый Маккиннон пришел к ним, они направились прямо к лодке, Джон Маккиннон поехал с ними, который также сопровождал принца и старого Маккиннона на континент.

Когда принц собирался садиться в лодку, около 8 или 9 часов вечера, он повернулся к Малкольму и сказал: «Разве вы не помните, что я обещал встретиться с Мердоком Маклаудом в таком-то месте?» «Неважно, — сказал Малкольм, — я принесу ваши извинения». «Этого недостаточно, — сказал принц. — Есть ли у вас бумага, перо и чернила, Маклауд? Я напишу ему несколько строк. Я обязан это сделать из хороших манер». Соответственно, он написал ему следующими словами:

«Сэр, — благодарю Бога, я в добром здравии и выбрался, как и планировал. Помните меня всем друзьям и поблагодарите их за беспокойство, которое они проявили. — Я, сэр, ваш покорный слуга,

Джеймс Томсон.

Эллигуил, 4 июля 1746 года.»

Принц передал письмо в руки капитана, а затем спросил его, может ли он зажечь ему трубку, ибо он хотел курить в пути. Капитан попросил его держать короткую трубку наготове у щеки, и что он придумает способ зажечь ее. Малкольм достал из кармана немного пакли и, щелкнув одним из ружей, поднес паклю к полке и зажег ее. Затем, поднеся ее к мундштуку трубки, он дунул, и принц закурил. Но так как трубка была чрезвычайно короткой, Малкольм опалил щеку принца паклей.

При расставании принц подарил капитану серебряную пряжку для чулок, которую среди всех своих трудностей он все еще сохранил; и, обняв его, дважды поцеловал и пожелал Божьего благословения, вложив в его руку десять гиней. Малкольм решительно отказался принять золото, потому что принцу должно было очень понадобиться много денег в его скитаниях с места на место; и он сказал, что, по его мнению, у него в то время было их немного. Принц настаивал на этом и не хотел слышать отказа, желая, чтобы их было гораздо больше ради него, и чтобы он мог отправиться на континент вместе с ним.

July

Капитан Маклауд позаботился о том, чтобы взять одну из коротких трубок, которыми пользовался принц, и отвез ее с собой в Лондон, где, встретившись с неким доктором Бертоном из Йорка, заключенным, и случайно рассказав историю о трубке, доктор попросил в качестве великой милости отдать ему трубку, что Малкольм и сделал. Доктор сделал для нее прекрасный футляр из шагрени и хранит ее как ценную редкость. Этот доктор Бертон был взят в плен по подозрению в том, что он пересек Англию с намерением поцеловать руки принца. Малкольм, спускаясь из Лондона, сделал остановку в Йорке на день или два и навестил доктора и его трубку.

Капитан Маклауд, попрощавшись с принцем, направился обратно на Раазу и по пути навестил миссис Макдональд из Кингсборо, которой рассказал все приключение, в частности историю о девизе и резьбе на серебряной мельнице, которую она подарила принцу; и как принц сказал, что ветер скоро изменится и отгонит военные корабли от побережья, что, как сказал Малкольм, соответственно и произошло.

После того как Малкольм вернулся на Раазу, на остров высадились отряды, чтобы обыскать его. Однажды отряд красных мундиров оказался довольно близко к нему, прежде чем он заметил их. Он и слуга, который был с ним, бросились наутек и побежали. Отряд не стрелял, но кричал им остановиться. Пытаясь оторваться от этого отряда, он чуть не попал в руки капитана Кэролайн Скотт, во главе пятидесяти или шестидесяти человек. Скотт приказал своему отряду стрелять в Малкольма и его слугу и бежать за ними. Они поймали бедного слугу и заставляли его сказать, был ли это Претендент, который сбежал от них; и потому что он не хотел сказать, что это был Претендент, они пытали его так, что оставили его умирать на месте. Но выжил ли бедный человек (Дональд Николсон) — это то, чего Малкольм до сих пор не обнаружил. Малкольм побежал к утесу скалы на морском берегу, куда, по его словам, никто никогда не побежит, кроме как в самой крайней необходимости, настолько трудно было к нему добраться. Там он оставался три дня и три ночи, имея в кармане лишь несколько крошек хлеба и сыра. Но, будучи на грани голодной смерти и жажды, он покинул свой утес и снова вышел на остров. Однажды, случайно вздремнув в доме, пришла тревога, что отряд Маклаудов со Ская близко, и прежде чем он смог выбраться за дверь, отряд был уже рядом. Еще раз он побежал к старому утесу, отряд стрелял в него и кричал вслед, чтобы он остановился; но он продолжал бежать со всей скоростью, и они пытались обогнать его, но не смогли. По пути к утесу он случайно встретил мальчика, которого взял с собой, чтобы тот не попал в руки отряда и, возможно, не обнаружил, в какую сторону он видел его бегущим. Он оставался в утесе еще три дня. Мальчик, устав от холодных и голодных условий, часто просился уйти. Но капитан не мог хорошо думать об этом из-за страха обнаружения. Однако, наконец, он позволил мальчику уйти, взяв с него обещание, что он принесет ему немного провизии и сведений, и что он не обнаружит, где он его оставил. Бедный мальчик вскоре попал в руки того же отряда, который угрозами заставил его рассказать то, что он знал. Малкольм, поднявшись, чтобы немного осмотреться, увидел шестерых Маклаудов, подкрадывающихся к утесу с взведенными мушкетами. У него не осталось способа спастись; но, имея при себе немного золота, он предложил им каждый грош, при условии, что они позволят ему уйти и самому позаботиться о себе, на что они отказались, даже несмотря на то, что они были его кровными родственниками, а отрядом командовал его друг, Джон Маклауд из Талискера. Они доставили его в качестве пленника к командованию фузилеров в Пуртри на Скай. Оттуда его охранял отряд до шлюпа под командованием того жестокого, варварского человека, Джона Фергюсона из Абердиншира.

Aug. 2.

Когда он должен был подняться на борт, его жена и некоторые другие друзья собрались вокруг него, горько плача и оплакивая его судьбу. Он очень весело попросил их вытереть слезы, ибо надеялся еще вернуться из Лондона в карете. Это веселое высказывание оказалось не таким уж плохим, ибо он приехал из Лондона в почтовой карете с мисс Флорой Макдональд, выдавая себя за некоего мистера Робертсона, а мисс — за его сестру; они не желали раскрывать себя в дороге, чтобы толпа не оскорбила их и не обошлась с ними плохо. Они прибыли в Эдинбург в воскресенье вечером, 2 августа 1747 года.

Хотя Фергюсон не мог не знать, что капитан Маклауд — джентльмен, как по его манерам, так и по одежде, которая была на нем (ибо он был очень изысканно одет в алое сукно и тонкий тартан), все же он никогда не удостаивал его ни одним взглядом, кроме как с угрюмостью и недоброжелательностью. Он был обязан каждый вечер к восьми часам удаляться вместе с другими заключенными в место, отведенное им под палубой, где у них был выбор лежать на канатных веревках, досках или камнях, без всякого покрытия, и им давали только половину порции очень грубой посредственной пищи.

4 July

Прежде чем капитан добрался до Лондона, его одежда настолько износилась, что сквозь нее начала проглядывать кожа, и к тому времени у него не было ни одной рубашки, чтобы сменить другую. Хотя он был офицером на службе у принца под началом своего вождя, лэрда Раазы, ему повезло выбраться по ошибке, ибо когда его привезли в Лондон, его приняли за самого Раазу, у которого обе ступни повернуты внутрь; и когда ступни Малкольма были осмотрены по приказу, ответ был дан: «что они обе прямые и крепкие». Однако, поскольку его имя было у всех на устах и становилось несколько известным по всему Лондону, правительство решило еще раз взяться за него и отправило свидетелей навестить его, чтобы увидеть, знают ли они его, и если не знают, попытаться выудить что-то из него, запутав его в разговоре. В частности, некий Уркхарт подошел к нему очень любезно и фамильярно, интересуясь его благополучием. Капитан Маклауд сказал ему, что он имеет преимущество перед ним, ибо он в замешательстве, не зная, кто это оказал ему такой любезный визит, не помня, чтобы когда-либо видел это лицо раньше. «О, мистер Маклауд, — сказал Уркхарт, — разве вы не помните, что видели меня в Эдинбурге в такое-то время?» Очень удачно для Малкольма случилось, что он никогда не был в Эдинбурге до того времени, и поэтому он заверил Уркхарта, что он, должно быть, принимает его за другого человека. Рааза и его люди пришли только в Перт некоторое время до битвы при Фолкерке. Уркхарт все настаивал, что уверен, что видел его раньше, в частности в Инвернессе в такое-то время. Капитан все еще держал его на расстоянии длинным оружием и сдержанными ответами; так что ни Уркхарт, ни никто из его круга не могли добиться от него никакого успеха. Поскольку против него не было найдено никаких доказательств, он воспользовался амнистией. Соответственно, он был освобожден из рук посланников 4 июля 1747 года вместе с Кланранальдом-старшим и его леди, Бойсдейлом, Джоном Маккинноном, леди Стюарт и т.д. Мисс Флора Макдональд была освобождена лишь через несколько дней.

1745 September

Капитан Маклауд также предоставил следующий примечательный рассказ: После битвы при Глэдсмуре человек из Гленелга пришел на Скай, чтобы рассказать о ней. После этого сэр Александр Макдональд, лэрд Раазы, Кингсборо и капитан Маклауд встретились некоторое время в конце сентября 1745 года в Сконсари, постоялом дворе на острове Скай. Когда сэр Александр пришел на место, он пожелал, чтобы никто не присутствовал, кроме друзей. Компания заверила его, что человек из Гленелга — очень честный парень; но сэр Александр не хотел слышать о том, чтобы он был свидетелем того, что происходило между ними, и поэтому он не был допущен.

Сэр Александр сказал, что это, безусловно, самая примечательная и удивительная победа, которую одержал принц; что он не сомневается теперь в успехе попытки принца; и что поэтому каждый должен поднять своих людей, чтобы помочь ему в этом замысле. Затем, обращаясь к Раазе, он сказал: «Рааза, это правда, вы не можете поднять много людей; но люди, которые у вас есть, хороши. Вы можете легко поднять сотню, а я решил поднять девятьсот, что составит тысячу хороших крепких парней между нами: ибо я не хочу иметь среди них мальчиков или престарелых людей. Их я разделил бы на два батальона, по 500 в каждом; и поскольку вы человек, которому можно доверять, я решил сделать вас полковником одного из батальонов». Рааза с величайшей радостью принял предложение и сердечно поблагодарил сэра Александра за командование, которым он решил его удостоить. Затем выступление людей было распланировано самим сэром Александра — что Рааза должен выступить со своим батальоном первым, а сэр Александр должен следовать на расстоянии дневного перехода; и были согласованы конкретные места для расквартирования на марше. Они также договорились о том, какое количество скота они должны гнать вместе с каждым батальоном для провизии, пока они не придут в низменную страну, где у них будет изобилие. Одним словом, все вопросы были наиболее дружелюбно и откровенно решены для присоединения к знамени принца без потери времени, и компания была в высшей степени довольна встречей. Сэр Александр остался на всю ночь в том же доме, очень веселясь и выпив по-дружески с джентльменами.

На следующий день почта принесла сэру Александру письма от президента Форбса и лэрда Маклауда, тогда находившихся в Каллодене, которые были вручены ему в присутствии компании. Он отошел к окну и прочитал письма сам, не позволяя компании узнать что-либо о содержании. Немедленно он оставил свою прежнюю веселость и откровенную манеру и стал совершенно серьезным и задумчивым. Он не сказал больше ни слова об этом деле и вскоре покинул компанию, как человек в замешательстве. Настойчивым просьбам президента и Маклауда сэр Александр в одно мгновение полностью уступил и отказался от заявленного решения своего собственного ума.

Как только сэр Александр ушел, Малкольм Маклауд спросил у Кингсборо, что стало с вчерашним решением, ибо он был очень удивлен тем, что сэр Александр покинул их так внезапно и сухо. Кингсборо сказал, что знает так же мало, что стало с тем делом, как и мистер Маклауд, но он боялся, что из этого ничего не выйдет. Когда капитана Маклауда спросили, думает ли он, что леди Маргарет Макдональд имела какое-либо влияние на сэра Александра, чтобы заставить его изменить свое решение; его ответ был, что из всего, что он знал об этом деле, он не мог обнаружить никакой причины полагать, что леди Маргарет имела какое-либо влияние вообще в этом деле на сэра Александра.

c. June.

После этого рассказа Малкольм также сообщил, что до прибытия принца сэр Александр Макдональд был у Бойсдейла, брата лэрда Кланранальда, который живет в Южном Уисте, с которым у него была конференция о намерении принца приехать; намекая, что он намеревался высадиться сначала в какой-то части Длинного острова, и, возможно, мог бы послать за Бойсдейлом; добавляя при этом, что если ему случится приехать без поддержки, он мог бы пожелать, чтобы он вернулся во Францию. С этой целью сэр Александр оставил сообщение Бойсдейлу для принца, умоляя его, если он прибудет без свиты, вернуться и ждать более благоприятной возможности, и пока он не приведет дела в лучший порядок для попытки.

Когда Бойсдейл пришел к принцу после его первой высадки, он передал ему сообщение и сделал все, что мог, чтобы поддержать его смысл. Принц спросил Бойсдейла, думает ли он, что он наберет сотню человек, чтобы присоединиться к нему. «Без сомнения, — сказал Бойсдейл, — вы получите больше сотни. Но что тогда, даже если вы получите 500? Что это даст?» «Ну что ж, — сказал принц, — если я смогу получить только сотню хороших крепких честных парней, чтобы присоединиться ко мне, я сделаю попытку, что я могу сделать». Хотя Бойсдейл говорил с принцем в очень обескураживающем тоне и после того, как знамя было поднято, удерживал всех людей Кланранальда, которые жили в Южном Уисте и других островах, в количестве четырех или пятисот хороших людей (ибо он имел больше влияния на них, чем сам Кланранальд или его сын), все же, чтобы воздать Бойсдейлу должное, он был очень полезен принцу, когда тот скитался по Южному Уисту, Бенбекуле и другим частям Длинного острова, и приложил все усилия (с помощью честного Армадейла), чтобы удержать его из рук его врагов.

Что касается отдельных частей вышеприведенного предложения, Малкольму Маклауду были заданы конкретные вопросы, и в своих ответах он дал ясный отчет о поведении Бойсдейла как до, так и после того, как принц оказался в бедственном положении, и, в частности, упомянул, какое количество людей, по оценкам, могло быть у Кланраналда на островах. И капитан, и Джеймс Макдональд, столяр (в доме которого был предоставлен этот журнал), сошлись во мнении, подтвердив, что у Кланраналда на островах было четыре или пять сотен хороших людей, а на континенте — триста. Эти люди на континенте были единственными, кто последовал за молодым Кланраналдом на службу к принцу.

Капитан Маклауд также дал следующий отчет о той великой опасности, в которой оказался принц, едва не попав в плен во время отступления от Стерлинга к Инвернессу:—

16 Feb.

17 Feb.

Принц, остановившись однажды ночью в доме лэрда Макинтоша, имел при себе не так много людей для охраны, и те были рассредоточены по разным местам для удобного размещения, поскольку не было никаких опасений относительно какой-либо опасности. Лорд Лаудон, находившийся тогда в Инвернессе, получил сведения, что принц собирается провести ту ночь в доме Макинтоша, не имея при себе значительной охраны. Когда стемнело, был отдан приказ людям быть готовыми по первому же сигналу, и, соответственно, лорд Лаудон выступил с отрядом около семнадцати сотен человек. Когда принц собирался отдыхать, или, вернее, когда стемнело, леди Макинтош приказала некоему Фрейзеру, кузнецу (который случайно оказался там, желая увидеть принца), и четырем слугам взять заряженные мушкеты и тайно уйти за пределы всех караулов и часовых, не позволяя им знать что-либо о них или их замысле, и всю ночь ходить по полям, внимательно наблюдая. Тем самым, сказала она, они станут проверкой для охраны и будут готовы обнаружить приближающуюся опасность, если таковая возникнет, прежде чем часовые смогут что-либо узнать об этом. Все это проистекало исключительно из великой заботы и тревоги леди Макинтош о принце. Кузнец и его четверо верных спутников, соответственно, отошли довольно далеко за пределы всех часовых и ходили взад и вперед по пустоши, на расстоянии, как полагал капитан Маклауд, двух миль от дома Макинтоша. Наконец, они заметили на фоне неба большое скопление людей, движущихся к ним, причем на небольшом расстоянии. Кузнец выстрелил из своего мушкета и убил одного из людей Лаудона, некоторые говорят, волынщика; но капитан Маклауд сказал, что не может с уверенностью утверждать что-либо по этому поводу. Четверо слуг последовали примеру кузнеца, и считается, что они также нанесли некоторый урон. После этого кузнец закричал и громко воскликнул: «Вперед, вперед, мои парни, вперед! (называя некоторые конкретные полки) Думаю, теперь мы прижали этих псов». Это настолько поразило людей лорда Лаудона ужасом, что они тут же развернулись, сделав несколько выстрелов, и в великом смятении поспешно побежали обратно в Инвернесс. Считается, что люди лорда Лаудона, которые стреляли, ранили некоторых из своих же товарищей. Какой-то друг в Инвернессе тайно отправил леди Макинтош экспресс, чтобы предупредить ее об опасности. Он прибыл в дом примерно в то время, когда верная пятерка обнаружила отряд людей, продвигавшийся к ним. Леди Макинтош побежала прямо в комнату, где принц крепко спал, и сообщила ему о замысле лорда Лаудона. Он мгновенно вскочил с постели и хотел было сразу спуститься вниз, но леди Макинтош настоятельно просила его оставаться в комнате, пока она не получит дальнейших известий и не попытается выяснить, что можно сделать. Вскоре у них исчезли всякие опасения по поводу опасности. Некоторые из людей лорда Лаудона, из-за темноты ночи сбившись с пути, попали в руки охраны и рассказали, что, когда им приказали выступить из Инвернесса, им не позволили узнать, куда они направляются, и что лорд Лаудон после выстрелов должен был сказать: «На этом все кончено; нас определенно обнаружили». Он был самым расторопным малым, который смог первым добраться до Инвернесса. Выстрелы пятерых встревожили охрану и быстро привели их и других в движение. Но Лаудон и его люди были далеко вне досягаемости, прежде чем они смогли прибыть на место, где произошла стрельба. Люди Кланраналда в ту ночь несли охрану принца, и капитан Маклауд, находясь поблизости, был среди тех, кто был встревожен стрельбой и поспешил на помощь.

Среди прочих тем принц и капитан Маклауд во время своих скитаний как-то заговорили о вышеупомянутом примечательном случае, когда принц соблаговолил сообщить ему, что сам лэрд Макинтош (находясь в подчинении у лорда Лаудона) был тем добрым другом, который отправил экспресс из Инвернесса, чтобы предупредить об опасности. Принц сказал, что он очень высокого мнения об этом джентльмене.

После того как суматоха, вызванная тревогой, улеглась, принц приказал собрать всех людей и немедленно выступить на Инвернесс; и когда они приближались к этому городу, он выстроил их в боевом порядке, ожидая, как было объявлено, что лорд Лаудон выступит из города, чтобы дать бой. Значительное расстояние они прошли в боевом порядке, а когда подошли к Инвернессу, то увидели, что лорд Лаудон и его люди изо всех сил спешат покинуть его, садясь на корабли и лодки, чтобы убраться прочь. Принц и его армия вошли в город без какого-либо сопротивления или насилия.

1747 13 Aug.

Примечание. В четверг, 13 августа 1747 года, капитан Малкольм Маклауд и Джеймс Макдональд, столяр, обедали у леди Брюс в Цитадели Лейта. После обеда они были так любезны, что прошли в мою комнату, где оставались до времени между шестью и семью часами вечера. Капитан был весьма стеснен в денежных средствах, и поэтому для него был организован сбор средств в Эдинбурге и его окрестностях. Мне посчастливилось собрать среди своих знакомых шесть гиней и крону, которые я вручил ему лично в руки. Затем я сообщил ему, какую вольность я позволил себе, записав по памяти беседу, которой он удостоил меня в прошлую пятницу в присутствии Стюарта Кармайкла и Джеймса Макдональда, но что я все еще хотел бы получить от него дополнительную услугу, а именно, чтобы он был так добр и позволил мне прочитать мой черновик в его присутствии, чтобы получить его замечания и поправки к нему. Он откровенно удовлетворил мою просьбу и сказал, что рад воспользоваться возможностью проявить такую точность, которая никогда не применялась к нему ни в одной из многих бесед, которые он вел ранее. Он соблаговолил заявить, что весьма доволен тем, что я написал, и сказал, что теперь расскажет мне некоторые вещи, о которых не упоминал ранее, что я, соответственно, записал его собственными словами, всегда перечитывая ему каждое предложение для большей уверенности в том, что факты изложены точно и обстоятельно. Я позаботился о том, чтобы вставить эти детали в соответствующие места в вышеприведенной расшифровке. Была одна вещь, которую мне было трудно правильно согласовать с капитаном Маклаудом, а именно число месяца, когда он расстался с принцем после того, как увидел его в лодке со старым Маккинноном. Когда я спросил его об этом, он сказал, что это было 4 июля. Я сказал ему, что это никак не согласуется с днями, упомянутыми им ранее, и что это должно было быть 5 июля. Он все еще настаивал, что это было 4-е: «Ибо», — сказал он, — «я ничего не помню лучше, чем то, что записал это на клочке бумаги, чтобы не забыть». [Трудность, казалось, оставалась неразрешенной, поскольку он был одинаково уверен как в днях, упомянутых им ранее, так и в конкретном дне, когда он расстался с принцем, пока мне к счастью не пришло в голову спросить его, сколько дней он насчитывает в июне? Он ответил: тридцать один, что и помогло прояснить этот момент.] Капитан Маклауд сказал, что ожидает своего зятя, Джона Маккиннона, вскоре из Лондона, и тогда предложил Джеймсу Макдональду, что если Джон приедет через Эдинбург, то он должен приложить усилия, чтобы организовать встречу между вышеупомянутым мистером Маккинноном и мной, и что (учитывая точность, которую я соблюдал) Джеймс Макдональд должен постараться организовать мне встречу с Дональдом Маклаудом, мисс Флорой Макдональд и любыми другими, если они окажутся в пределах его досягаемости, кто мог бы быть полезен в раскрытии фактов и имен. На что мистер Макдональд ответил, что сделает все, что в его силах.