«Зеркало литературы, развлечений и наставлений. Том 10, № 269, 18 августа 1827 г.»

Электронная книга проекта «Гутенберг» «Зеркало литературы, развлечений и наставлений», том 10, выпуск 269, 18 августа 1827 г., автор: разные.

ЗЕРКАЛО ЛИТЕРАТУРЫ, РАЗВЛЕЧЕНИЙ И НАСТАВЛЕНИЙ.

Vol. 10, No. 269.] SATURDAY, AUGUST 18, 1827. [PRICE 2d.

ВИЛЛА ГЕРЦОГА ДЕВОНШИРСКОГО, ЧИЗИК.

Скорбная кончина достопочтенного Джорджа Каннинга естественным образом вызвала у наших читателей интерес к вилле, в которой этот выдающийся государственный деятель испустил дух; в связи с этим мы получили от нашего художника оригинальный рисунок, сделанный уже после этого печального события, на основе которого мы теперь можем представить вышеприведенную точную и живописную гравюру.

Чизик-хаус — резиденция герцога Девонширского, построенная последним графом Берлингтоном, чей вкус и мастерство архитектора часто отмечались. Подъем к дому осуществляется по величественной двойной лестнице, по одну сторону которой стоит статуя Палладио, а по другую — Иниго Джонса. Портик поддерживается шестью каннелированными коринфскими колоннами с фронтоном, а купол наверху освещает прекрасный восьмиугольный салон. «Этот дом, — говорит г-н Уолпол, — идея которого заимствована у известной виллы Палладио, является образцом вкуса, хотя и не лишен недостатков, некоторые из которых вызваны слишком строгим следованием правилам и симметрии. Таковы слишком большое количество соответствующих друг другу дверей в столь тесных пространствах; дымоходы между окнами и, что еще хуже, окна между дымоходами; а вестибюли, какими бы красивыми они ни были, мало защищены от сырости этого климата. Фермы, поддерживающие потолок угловой гостиной, чрезмерно массивны, а нижнее помещение скорее напоминает крошечный катакомбный склеп, нежели библиотеку в северных широтах. И все же эти изъяны, как и остроумие лорда Херви, который сказал, что «дом слишком мал, чтобы в нем жить, и слишком велик, чтобы носить его на часах», не могут умалить вкус, царящий во всем. Большой двор, украшенный живописными кедрами, и классические пейзажи малого двора, соединяющего старый и новый дом, стоят того, чтобы их увидеть, больше, чем многие фрагменты древнего величия, которые наши путешественники посещают, подвергаясь всем опасностям, сопутствующим долгим морским странствиям. Сад выполнен в итальянском стиле, но лишен вычурности и гораздо предпочтительнее любого стиля, господствовавшего до наших недавних улучшений. Здания тяжеловесны и не соответствуют чистоте самого дома. Обилие урн и скульптур за садовым фасадом следовало бы сократить». Таковы были суждения г-на Уолпола об этой знаменитой вилле до того, как благородный владелец начал капитальные улучшения, которые с тех пор были завершены. К дому были пристроены два крыла по проектам г-на Уайатвилла. Они устраняют возражения, которые высказывались в адрес дома, будучи более причудливыми и красивыми, чем удобными и пригодными для жилья; сады также были значительно улучшены и теперь демонстрируют все прелести современного озеленения.

Примечательно, что именно на этой уединенной и прекрасной вилле Чарльз Джеймс Фокс завершил свою славную карьеру в том же месяце и в том же возрасте (пятьдесят семь лет), что и г-н Каннинг.

Поскольку многие из наших читателей могут захотеть посетить это тихое и живописное место, мы рекомендуем им пройти по частной проезжей дороге, ведущей от Тернхэм-Грин к домику привратника, и, дойдя до двери, выходящей на сельскую тропинку, пролегающую перед виллой, свернуть в поле, ворота которого расположены возле небольшого моста, откуда открывается восхитительный вид на эту знаменитую виллу. Именно на этом месте был сделан вышеупомянутый набросок. При возвращении по тропинке, о которой мы только что упомянули, первый поворот направо ведет к церкви, это примечательное древнее сооружение заслуживает упоминания в данном месте.

Церковь в Чизике расположена у самой воды. Нынешнее строение первоначально состояло только из нефа и алтаря и было возведено примерно в начале XV века, в то же время была построена башня на средства Уильяма Бордала, викария Чизика, который скончался в 1435 году. Она построена из камня и кремня, как и северная стена церкви и алтаря; последняя была отремонтирована кирпичом: поперечный неф в восточной части главного нефа был добавлен с южной стороны в середине прошлого века, а соответствующий неф с южной стороны — ближе к началу прошлого века. Первый был расширен в 1772 году по подписке и доведен до западного конца нефа: оба нефа кирпичные.

На церковном кладбище находится памятник Уильяму Хогарту. На этом памятнике, украшенном маской, лавровым венком, палитрой, карандашами и книгой с надписью «Анализ красоты», высечены следующие строки его друга и современника, покойного Дэвида Гаррика:—

«Прощай, великий живописец человечества,

Достигший высочайших вершин искусства,

Чьи запечатленные морали пленяют разум,

И через взор исправляют сердце!

Если гений зажег тебя, читатель, остановись;

Если природа трогает тебя, пророни слезу;

Если ни то, ни другое не задело тебя, пройди мимо,

Ибо здесь покоится чтимый прах Хогарта».

Рядом находится могила доктора Роуза, много лет известного как критик в одном уважаемом периодическом издании.

В церкви, в склепе графа Берлингтона, похоронен знаменитый Кент, живописец, архитектор и отец современного садоводства. «В первом качестве, — говорит г-н Уолпол, — он был ниже посредственности; во втором — был реставратором науки; в последнем — оригиналом и изобретателем искусства, которое воплощает живопись и совершенствует природу. Магомет вообразил Элизиум, но Кент создал многие». Говорят, он часто заявлял, что перенял вкус к садоводству, читая живописные описания Спенсера. Мейсон, отмечая его посредственность как живописца, отдает эту прекрасную дань его мастерству в украшении сельских пейзажей:—

—«Он чувствовал

Силу карандаша — но, движимый высшими формами

Красоты, чем те, что карандаш мог нарисовать,

Работал живыми красками, дарованными Природой,

И воплощал свои пейзажи. Щедр был тот,

Кто отдал Живописи то, что своенравная нимфа

Отказала своему поклоннику; те элизийские сцены,

Которые, если бы она захотела подражать им, ее искуснейшая рука

Должна была бы использовать всю свою силу света и тени».

На внешней стороне церковной ограды, на каменной табличке, есть следующая любопытная надпись: — «Эта стена была возведена на средства достопочтенного и истинно благочестивого лорда Фрэнсиса Рассела, герцога Бедфордского, из истинного рвения и заботы о сохранении этого кладбища и гардероба Божьих святых, чьи тела здесь погребены, от осквернения свиньями и прочего поругания, в чем свидетельствую! Уильям Уокер, викарий, 1623 г. от Р.Х.»

Мы не можем лучше завершить наше описание, чем наброском из книги сэра Ричарда Филлипса «Утренняя прогулка в Кью». Он прогуливался по противоположному берегу реки, когда внезапно услышал звон деревенских колоколов. «Конечно, — воскликнул он, — это колокола Чизика! — те самые колокола, под звон которых я получил часть своего начального образования и, будучи школьником, провел самые счастливые дни своей жизни! — Недаром их звуки отозвались в глубине моей души и пробудили необычайные симпатии!» Я вспомнил, что изгиб реки должен был приблизить меня к этой простой и первозданной деревне, чем позволяло заметить обилие деревьев, и моя память бессознательно откликнулась на звуки, которые послужили ключами ко всем ассоциациям, связанным с этими колоколами, их церковью и деревней Чизик! Я снова прислушался и теперь различил те самые звуки, которые не слышал более тридцати лет. Я различил самые слова в последовательных тонах, которые школьники и детское воображение в Чизике привыкли с ними сочетать. В мыслях я снова стал школьником — «Да, — сказал я, — шесть колоколов говорят мне, что моя пестрая корова только что отелилась, точно так же, как они делали это более тридцати лет назад!» — Разве читатель никогда не встречал подобной ключевой ноты, ведущей к множеству ранних и ярких воспоминаний? Эти хорошо запомнившиеся тона, подобным же образом, вызвали в моем воображении бесчисленные происшествия и персонажей, уже не важных или уже не существующих. Мои разбросанные и некогда любимые школьные товарищи, их характеры и их различные судьбы прошли быстрым чередом передо мной; мой школьный учитель, его жена и все дворяне, и главы семейств, чье благопристойное посещение богослужений по воскресеньям, пока те хорошо запомнившиеся колокола «звонили к церкви» (но теперь ушедшие и истлевшие в соседних могилах), снова предстали перед моим восприятием! С какой помпой и церемонностью они входили и выходили из дома Божьего! Я все еще видел мысленным взором вдову Хогарт и ее родственницу, девицу Ричардсон, идущих по проходу, одетых в свои шелковые платья, с высокими прическами, черными капюшонами, кружевными оборками и высокими изогнутыми тростями, в сопровождении их пожилого слуги Сэмюэля; который, после того как ввез свою госпожу в церковь в ее кресле-каталке, нес молитвенники по проходу, открывал и закрывал скамью! Там был и дородный доктор Гриффитс из «Мансли Ревью» со своей литературной женой в ее аккуратном и высоком чепце с проволочными крыльями! И часто живая и ангельская герцогиня Девонширская, чей цвет лица тогда еще не пострадал от червя финансовых бедствий, созданных роскошью благотворительности! Не мог я забыть и скромного отличия пожилого могильщика Мортефи, чье мастерство в псалмопении позволяло ему руководить той жалкой группой певчих, которых Хогарт так удачно изобразил; чье исполнение с камертоном вызывало столько удивления у маленьких мальчиков; и чьи жестикуляции и гримасы головой, руками и телом при отбивании такта не были превзойдены даже Джоа Бейтсом на торжествах в честь Генделя! Да, простые и счастливые сельские жители! Я помню десятки из вас; — как счастливо вы избежали и до сих пор избегаете заразы столичных пороков, хотя находитесь всего в пяти милях; и со сколькими из вас я беседовал, кто в зрелом возрасте никогда не видел унизительного скопища ее мошенничеств и страданий!

Я упивался меланхолическим удовольствием этих воспоминаний, отдавая всю свою душу тому колдовству чувствительности, которое усиливает восприятие бытия, пока один из колоколов не перевернулся, и когда звон прекратился, у меня появилось время подумать о быстром течении дня и, как следствие, о необходимости ускорить свой шаг.

АЛЬБОМ ЗАРИСОВОК.

№ XLIV.

СИНЯЯ МУХА

«Муха, ваша честь». — Брайтонский утес

Говорите о комарах! — комар — это джентльмен, который благородно пронзает вас маленькой шпагой и от которого (как от бешеной собаки) мы можем легко найти защиту в — муслине.

Но ваша шумная, галдящая синяя муха — не более чем хулиган. Его голова — это гудящий волчок, а его плотное маленькое синее тело похоже на томагавк, закованный в сверкающую сталь, которым он с удовольствием кружит у вас над головой. Я действительно верю, что запереть нервного человека в комнате с одним из этих крылатых мучителей в июльский день было бы неизбежно губительно для него менее чем за час.

Он грубо и бесцеремонно сбивает всякое трезвое размышление, — (интересно, чувствовал ли когда-нибудь френолог Шпурцгейм «шишки» синей мухи!) — затем его причудливые выходки эффективно лишают покоя; то он садится своими щекочущими кривыми ножками вам на нос и усердно просовывает свой острый хоботок, то внезапно жужжит у вас в ухе — никакой тайны — и снова улетает под свою собственную музыку.

Теперь, право, его гудение напоминает мне жужжащий тон шарманки, в то время как его произвольное биение о гулкие оконные стекла звучит, на мой вкус, как неумелый аккомпанемент двойного барабана, в который бьет какой-то немузыкальный мальчишка.

Домашний паук, который с такой заботой расставляет свои прекрасные сети для мошек, мотыльков и мух поменьше, находит и свой труд, и свои сети тщетными, чтобы поймать этого буйного разбойника; и, действительно, когда беспокойная синяя муха случайно, в своем хаотичном полете, запутывается в липких ячейках, он трясется, ревет и шумит так громко, пока не вырывается, что паук, испугавшись, неизменно пользуется своими длинными ногами, чтобы удрать в свое святилище в треснувшей обшивке — как какой-нибудь слабоумный сторож, который, боясь столкнуться с высоким нетрезвым буяном, с восхитительной осторожностью ускользает в безопасность своей уютной будки, молясь, чтобы пьяница поскорее пошатываясь ушел на другой участок.

Ваши шумные люди обычно становятся молчаливыми, когда выпьют, — но сэр Синяя Муха, хотя он пьет глубокими глотками ваше вино, особенно если оно изобилует сладостью, никогда не меняется. Он от природы легкомыслен и, по мнению энтомологов, всегда видит больше чем вдвое, в то время как его голова никогда не была создана для того, чтобы ее крутили. Так что вы можете надеяться на покой — только в его полете или смерти! — «Абсурды: в прозе и стихах».

ЗАКОН И ЮРИСТЫ.

(Для «Зеркала».)

Вильгельм Завоеватель вынашивал трудный проект полного искоренения английского языка и с этой целью приказал, чтобы во всех школах королевства молодежь обучалась французскому языку. До правления Эдуарда III судебные прения в высших судах велись на французском языке, когда было назначено, чтобы иски подавались на английском, но записывались или регистрировались на латыни. Документы составлялись на том же языке; законы были написаны на этом идиоме, и никакой другой язык при дворе не использовался. Он стал, говорит Юм, языком всего модного общества; и сами англичане, стыдясь своей страны, стремились преуспеть в этом иностранном наречии. В Афинах, и даже во Франции и Англии, формальные и подготовленные прения были запрещены, и было незаконно развлекать суд длинными, искусными речами; только здесь установился обычай в важных делах начинать прения с текста из Священного Писания. Лишь в последние годы красноречие было допущено в адвокатуру.

Отчет, который ученый судья Хейл дает о юристах, практиковавших в XV веке, делает им мало чести. Он осуждает отчеты времен правления Генриха IV и V как уступающие отчетам последних двенадцати лет правления Эдуарда III, и довольно прохладно отзывается о тех, что появились в правление Генриха VI. Однако этот недостаток прогрессивного улучшения в общем праве возник не из-за отсутствия прилежания к науке; поскольку мы узнаем от Фортескью, что во времена автора не менее двух тысяч студентов посещали судебные инны и инны канцелярии. Грейс-инн во времена Генриха VIII был настолько неудобен, что «старейшины этого дома были вынуждены жить по двое». Действительно, до начала прошлого века юристы жили в основном в своих судебных иннах или вокруг Вестминстер-холла. Но произошли большие перемены; теперь все они переехали на более возвышенные места, площади и благородные районы, неважно, как далеко от своих кабинетов.

Количество судей в судах Вестминстера отнюдь не было постоянным. При Генрихе VI в суде общих исков одно время было восемь судей. Каждый судья давал торжественную клятву, что «он не будет брать никакой платы, пенсии, подарка, вознаграждения или взятки от любого истца, кроме еды и питья, которые не должны быть большой ценности». В 1402 году жалованье главного судьи королевской скамьи составляло сорок фунтов в год. В 1408 году главный судья общих исков получал пятьдесят пять марок в год. В 1549 году главный судья королевской скамьи получил прибавку в тридцать фунтов к своему жалованью, а каждый судья той же скамьи и общих исков — по двадцать фунтов. В то время преступление стоимостью менее двенадцати пенсов не считалось тяжким, а двенадцать пенсов тогда были равны шестидесяти шиллингам в наши дни.

Ричарду III, на которого история наложила бесчисленные пятна, Англия обязана как законодателю. Баррингтон так отзывается о нем: «Не говоря уже о том, что он распорядился, чтобы каждый акт парламента был написан на английском языке и напечатан, он был первым принцем на английском престоле, который позволил мировым судьям принимать залог; и он добился принятия закона против сбора денег путем «добровольных пожертвований», на который, когда на него ссылались граждане Лондона против кардинала Уолси, можно было ответить лишь утверждением, что, поскольку Ричард был узурпатором и убийцей своих племянников, законы столь злого человека не должны соблюдаться». А благородный биограф (Бэкон в «Генрихе VII») говорит: «Он был хорошим законодателем для облегчения и утешения простого народа». Кардинал Уолси, чтобы запугать граждан Лондона и заставить их согласиться на общий заем, потребованный в 1525 году, прямо сказал им, что лучше некоторым пострадать от нужды, чем королю в это время испытывать недостаток, и поэтому остерегайтесь, не сопротивляйтесь и не бунтуйте в этом деле, ибо это может стоить некоторым людям головы. И, как говорит Юм, когда Генрих VIII услышал, что общины затрудняются предоставить требуемое снабжение, он был так разгневан, что послал за Эдвардом Монтегю, одним из членов, имевшим значительное влияние в палате; и тот, будучи представленным его величеству, имел несчастье услышать, как он говорит следующие слова: «Хо! человек! неужели они не позволят моему законопроекту пройти?» И, положив руку на голову Монтегю, который тогда стоял перед ним на коленях, добавил: «Добейся принятия моего законопроекта к завтрашнему дню, иначе завтра эта голова твоя будет с плеч». Эта кавалерская манера Генриха возымела успех; ибо на следующий день законопроект был принят. Стоит рассказать еще об одном примере произвола. В «Жизни Стоу» Страйпа мы находим, что садовый домик, принадлежавший честному гражданину Лондона (который случайно препятствовал улучшению могущественного фаворита Томаса Кромвеля), был «снят с фундамента, перевезен на катках и установлен на двадцать два фута вглубь сада» без согласия владельца; более того, без его ведома. Лица, выполнявшие работу, на вопрос об их полномочиях для этого необычайного действия ответили лишь: «Сэр Томас Кромвель приказал нам сделать это», и никто не осмелился спорить по этому поводу. Отец антиквара Стоу (ибо именно он был так растоптан) «был вынужден продолжать платить свою старую арендную плату без каких-либо скидок за свой сад; хотя половина его была таким образом отобрана».

СУД И КАЗНЬ.

В былые времена (говорит Обри) лорды и джентльмены жили в деревне как мелкие короли, обладали королевскими правами, принадлежащими сеньориям, имели замки и боро, имели виселицы в пределах своих владений, где они могли судить, приговаривать и казнить; никогда не ездили в Лондон, кроме как во время парламента или раз в год, чтобы принести оммаж королю. Правосудие вершилось с большой поспешностью и слишком часто с мстительной суровостью. Пеннант сообщает нам, что «первоначально время от суда до казни должно было составлять не более трех солнечных дней!» Примерно в конце XVII века этот период был продлен до девяти дней после вынесения приговора; но после поспешной и несправедливой казни в небольшом шотландском городке в 1720 году было приказано откладывать казнь на сорок дней к югу и на шестьдесят дней к северу от реки Тей, чтобы дать время для обращения к королю за помилованием. Кража впервые стала караться смертной казнью в правление Генриха I. Фальшивомонетничество, которое тогда было очень распространенным преступлением, сурово наказывалось. Около пятидесяти преступников этого рода были одновременно повешены или изувечены. В правление Генриха VII были приняты законы, предписывающие возбуждать королевский иск по делам об убийстве в течение года и одного дня. Раньше он обычно начинался позже, и поскольку друзья убитого часто в этот промежуток времени договаривались с преступником, преступление часто оставалось безнаказанным. В 1503 году был принят акт, запрещающий королю миловать осужденных за умышленное и преднамеренное убийство; но это, по-видимому, было сделано по просьбе самого монарха и могло быть отменено по его желанию. В правление Генриха VIII, как утверждает Харрисон, было казнено 73 000 преступников за кражи и грабежи, что составляло почти 2 000 в год. Он добавляет, что в правление Елизаветы за кражи и грабежи вешали только от трех до четырехсот человек в год. Говорят, что самый ранний закон, принятый в любой стране для содействия анатомическим знаниям, был принят в 1540 году. Он позволял объединенным компаниям цирюльников и хирургов ежегодно получать тела четырех преступников для вскрытия. В 1749 году в Тайберне были казнены Ашер Гахаган, Теренс О'Коннор и Джозеф Мэпхэм за порчу золотой монеты. Гахаган и Коннор были католиками из знатных ирландских семей; первый был очень хорошим латинистом и редактором издания классиков Бриндли; он перевел «Опыт о критике» Поупа на латинские стихи, а после своего заключения — «Храм славы» и «Мессию», которые посвятил герцогу Ньюкаслу в надежде на помилование; он также написал стихи на английском языке принцу Георгу (Георгу III) и г-ну Адамсу, мировому судье, которые опубликованы в отчете тюремного священника вместе с поэтическим обращением к герцогине Квинсбери, написанным Коннором. В 1752 году было постановлено, что каждый преступник, осужденный за умышленное убийство, должен быть казнен на второй день после вынесения приговора, если только этот день не выпадает на воскресенье: в таком случае они должны быть казнены в следующий понедельник. Судья может распорядиться повесить тело в цепях или передать его хирургам для вскрытия и анатомирования; но ни в коем случае оно не должно быть погребено до вскрытия. Первое наказание в виде повешения, потрошения и четвертования произошло в 1241 году. Форма нашей виселицы была заимствована у римской вилки, когда Константин отменил распятие. Во Франции она имела одинарную, двойную или тройную раму, обозначавшую ранг территориального сеньора, будь то джентльмен, рыцарь или барон. Древняя виселица возле Лондона имела крюки для потрошения, четвертования и т.д. тел преступников. В XV веке верхняя часть, подобно коромыслу весов, была сделана подвижной; на одном конце висела петля, на другом — большой груз, петля опускалась, и, будучи надетой на шею преступника, груз на другом конце поднимал его с земли.

Ф.Р.Й.

МОЯ ЗАПИСНАЯ КНИЖКА,

№ XIX.

АВТОРЫ РОМАНОВ И ЧИТАТЕЛИ РОМАНОВ.

Автобиографии людей, не занимавших выдающегося положения в политическом мире, часто бывают очень приятным чтением; особенно когда у автора есть сильный оттенок тщеславия и он явно слеп к своему собственному характеру; ибо, если он сам его не знает, он обязательно даст знать об этом своим читателям; если он не видит темных пятен, он не будет пытаться их скрыть; а если он считает их светлыми, он будет их выставлять напоказ. Но написание романов, когда оно сделано хорошо, в конце концов, является лучшим видом письма; ибо, если то, что говорит весь мир, правда, то, что читает весь мир, должно быть хорошим. Автор романа, обладающий хоть какими-то талантами, будет рисовать свои портреты с натуры — будет улавливать каждую яркую черту и в целом изображать человека таким, какой он есть; и в этом разница между реальными историями и произведениями воображения, что первые по большей части правдивы по букве, но ложны по духу; а вторые — ложны по букве, но правдивы по духу; первые точны в именах, датах и местах, но далеки от истины во всем остальном: вторые не точны в именах, датах и местах, но совершенно правдивы во всем остальном.

Худшая часть романа — это герой или героиня: они слишком часто являются выдумками авторской фантазии, а не портретами с натуры; или, если они взяты из жизни, их мучают до совершенства, которого жизнь никогда не знала. Это слишком часто случается с «Фаддеем Варшавским» и десятью тысячами других. Дамы не мастера рисовать героев, а джентльмены не всегда способны изобразить героинь. Автор «Вертера» знал это, и поэтому он не обезобразил свое порочное и интересное произведение искусственной Шарлоттой: он оставляет ее на усмотрение воображения читателя, которому ничего не остается, как вообразить себя Вертером, и его собственное воображение нарисует Шарлотту.

Когда герой становится средством для одного морального урока, как Вивиан в «Сказках о светской жизни» мисс Эджуорт, тогда нет нужды в искусственных украшениях; и когда нет намерения представлять односторонний характер зла, ничего не остается, кроме как рисовать с натуры, и произведение будет совершенным. Один из недостатков мисс Эджуорт очень помогает ей в этом роде живописи: ей не хватает того, что некоторые называют чувством, то есть она не верит во всемогущество любви и поэтому никогда не написала бы такую книгу, как «Страдания юного Вертера»; и если бы она обладала теми же материалами, она создала бы совсем другое произведение — может быть, не столь полное гениальности, но интересную и поучительную повесть.

Романы — это произведения, которые легче критиковать, чем любые другие: каждый может судить сам об истинности или вероятности событий и точности черт характера. Почти невозможно обмануть читателя — выдать ему вымысел за правду; ибо правда чувствуется, если она там есть, а ложь ощутима и отвратительна. В них также есть обширный свет информации. Они не просто дают одну сцену, или характер, или класс персонажей; но их принципы обычно применимы в очень широком масштабе — они упражняют ум в привычке к наблюдению, и, далеко не давая ложных взглядов на жизнь, они чаще направляют нас к ее истинной оценке. Конечно, иногда в некоторых инцидентах есть доля невероятности, которую в основном прощают, если вся масса в целом правдива и точна. Существуют определенные стандартные инциденты, которые являются общим достоянием — такие как обнаружение родства — подмена детей — и щедрые тетушки, которые не считают за труд подарить молодой супружеской паре двадцать или тридцать тысяч фунтов в день их свадьбы; но если какая-нибудь молодая леди или джентльмен достаточно глупы, чтобы жениться без средств к существованию, потому что они читали такие вещи в романах и также читали о богатых дядюшках, внезапно возвращающихся из Ост- или Вест-Индии, чтобы осыпать золотом и жемчугом всех своих родственников, все, что можно сказать о них, это то, что у них недостаточно ума, чтобы читать «Басни Эзопа», и их так же легко можно было бы ввести в заблуждение, что животные могут разговаривать. Это очень слабое обвинение против романов, что они представляют ложные взгляды на жизнь; ибо, когда они это делают, их читают только глупые люди; и они остаются такими же мудрыми после, какими были до.

Если в романах вообще есть какое-то зло, то это когда они отвлекают людей от их дел — когда они занимают время матери в ущерб ее детям — когда они заставляют ленивых мальчиков пренебрегать уроками, и когда они заставляют ленивых джентльменов воображать себя занятыми, когда они только убивают время. У.П.С.

ПОЧТОВЫЕ ГОЛУБИ.

(Для «Зеркала».)

Как следует из голландских газет, голуби сейчас используются для пересылки корреспонденции между разными странами Европы, и один из них недавно был найден отдыхающим на доме в Роттердаме. Почтовый голубь получил свое название из-за своей удивительной способности возвращаться к месту, где он был выведен; и Лайтоу уверяет нас, что одна из этих птиц доставила бы письмо из Вавилона в Алеппо, что составляет тридцать дней пути, за сорок восемь часов. Этот голубь использовался в прежние времена английской факторией для передачи известий из Скандеруна о прибытии кораблей компании в этот порт, имя корабля, час его прибытия и все остальное, что могло уместиться в небольшом объеме, записывалось на клочке бумаги, который закреплялся таким образом под крылом голубя, чтобы не мешать его полету; а его ноги купали в уксусе, чтобы держать их в прохладе и предотвратить искушение птицы при виде воды опуститься, из-за чего путешествие могло бы затянуться или записка потеряться. Голуби совершали этот путь за два с половиной часа. У гонца был молодой выводок в Алеппо, и его отправляли в открытой клетке в Скандерун, откуда, как только его выпускали на свободу, он возвращался со всей возможной поспешностью к своему гнезду. Говорят, что голуби, когда их выпускали из Скандеруна, вместо того чтобы направлять свой курс к высоким горам, окружающим равнину, поднимались сразу прямо вверх, паря почти перпендикулярно, пока не исчезали из виду, как будто чтобы сразу преодолеть препятствия, преграждающие им вид на место назначения. Майе в своем «Описании Египта» рассказывает нам о голубе, отправленном из Алеппо в Скандерун, который, сбившись с пути, отсутствовал три дня, и за это время совершил экскурсию на остров Цейлон; обстоятельство, которое тогда было выведено из обнаружения зеленых гвоздик в желудке птицы и которому поверили в Алеппо. Во времена святых войн некие сарацинские послы, прибывшие к Готфриду Антиохийскому от соседнего принца, посылали известия своему господину об успехе своего посольства с помощью голубей, прикрепляя записку к хвосту птицы. Гирций и Брут при осаде Модены поддерживали переписку друг с другом с помощью голубей. Овидий сообщает нам, что Тавростен с помощью голубя, окрашенного в пурпур, известил своего отца о своей победе на Олимпийских играх, отправив его ему в Эгину; а Анакреон говорит нам, что он передал любовную записку своей прекрасной Батиллиде с помощью голубки. Таким образом, говорит Бьюик, «птица выпускается на свободу, и, несмотря на окружающие армии и всякое препятствие, которое эффективно предотвратило бы любые другие средства передвижения, ведомая одним лишь инстинктом, она возвращается прямо домой, где известие так необходимо. Иногда они были мирными вестниками радостных новостей для тревожного любовника и для купца — не менее желанных новостей о благополучном прибытии его судна в желаемый порт».

В этот легкомысленный и «голубиный» век я бы порекомендовал компанию почтовых голубей, чьи акции могли бы быть подняты на любую высоту.

П. Т. У.

РАЗНОЕ.

НАЗВАНИЯ ОВЕЦ.

Баранчика или валуха после отъема от матери называют хог, или хоггит, тег, или паг в течение первого года, или пока у него не сменятся два зуба; овечку — овечий ягненок, овечий тег или паг. На второй год валух получает название шир-хог и имеет свои первые два смененных или широких зуба, или его называют двухзубый тег или паг; овечку называют тейв, или двухзубый овечий тег, или паг. На третий год — шир-хог или четырехзубый валух, четырехзубая овца или тейв. Четвертый год — шестизубый валух или овца. Пятый год, имея восемь широких зубов, их называют полнозубыми овцами. Их возраст, особенно баранов, также исчисляется по количеству стрижек, причем первая стрижка происходит на второй год; стриженый, или одностриженный, двухстриженный и т.д. Термин «паг», я полагаю, почти вышел из употребления. На севере и в Шотландии овечьих хогов называют димонтами, а на западе Англии баранчиков называют пур-ягнятами.

Древний термин «тап» для барана находится в полном употреблении. «Крон» по-прежнему означает старую овцу. О «кроке» я ничего не знаю об этимологии и немногим больше о значении, только то, что лондонские мясники старой школы и некоторые немногие из нынешних называют уилтширских овец рогатыми кроками. Я полагаю, крок-баранина — это термин, означающий низшее качество.

Самоуверенность и уверенность — обе они обманщицы; первая всегда обманывает саму себя, вторая часто обманывает и других. — Циммерман.

ДРЕВНЯЯ ПОРОХОВНИЦА.

(Редактору «Зеркала».)

СЭР, — Приложенный любопытный рисунок древней пороховницы, как по форме, так и по орнаменту, может быть небезынтересен читателям вашего ценного «ЗЕРКАЛА» в наступающем охотничьем сезоне.

Порох, когда был впервые изобретен, носился в рогах животных для безопасности и удобства; хотя некоторое время спустя его стали помещать в плоские кожаные футляры или бутыли, изобретенные немцами и называемые «фласками». Весьма любопытный экземпляр этого описания, очевидно, времен королевы Елизаветы, здесь представлен и выполнен из слоновой кости, несколько в форме оленьего рога; орнаменты на нем вырезаны в хорошем смелом стиле и изображают вооруженную фигуру на лошади в полной скачке. «Фласка» на конце снабжена серебряным наконечником и имеет около восьми дюймов в длину.

Остаюсь ваш,

* *

ДУХ ОБЩЕСТВЕННЫХ ЖУРНАЛОВ

ХАРАКТЕР СИПАЕВ.

Наши соотечественники на родине часто бывают озадачены кажущимися противоречиями путешественника с Востока, когда он описывает характеры и нравы жителей Индостана. Если, например, он упоминает наших доблестных сипаев, он расточает безмерную похвалу и кажется совершенно очарованным их послушанием, мужеством, честью и верностью. С другой стороны, его мнение о туземцах в совокупности часто бывает прямо противоположным тому, что можно себе представить. Их описывают, возможно, в самых сильных выражениях, как одновременно раболепных, трусливых, коварных и неблагодарных. Дело в том, что наши войска набраны из северных провинций Индии, уроженцы которых — храбрая и великодушная раса, высоко ценящая военное дело. Бенгальцы, напротив (с самым всеобщим и бесстыдным безразличием к истине), подлы, изнеженны и алчны. Они в основном состоят из торговцев, переписчиков, механиков и домашних слуг, и их неизменно отказываются принимать в армию компании. Эти люди значительно уступают уроженцам верхних провинций в умственной и телесной энергии, хотя и более утончены в своих манерах и легче приобщаются к искусствам и тайнам цивилизованной жизни. Я проиллюстрирую тонкое чувство чести, которое отличает туземного солдата, следующим анекдотом.

Сипая бенгальской туземной пехоты один из его товарищей обвинил в краже рупии и пары брюк. Сержант-майор, которому в первом случае была представлена жалоба, был не в состоянии и не желал ей верить. Помимо необычного обстоятельства, что туземный солдат виновен в столь низком поступке, обвиняемый сипай всегда был особенно заметен своим храбрым и честным поведением. Его грудь была буквально покрыта медалями, и он давно привык к голосу похвалы. Тем не менее, справедливость требовала, чтобы обвинение не было отклонено без беспристрастного расследования. Все дело было доведено до сведения командира, который распорядился, чтобы жилище сипая было немедленно и тщательно обыскано. При вскрытии его ранца, к крайнему изумлению и сожалению всего полка, была обнаружена украденная собственность. Никто, однако, не выглядел более ошеломленным, чем сам сипай. Он стиснул зубы в горькой агонии, но не произнес ни слова. Полковник сказал ему, что, хотя обстоятельства страшно против него, он пока не будет объявлять его виновным, так как не исключено, что он может быть жертвой какого-то злонамеренного замысла. Поэтому он отпустил его из своего присутствия до тех пор, пока результат дальнейших расследований не даст полного убеждения в его виновности или невиновности. Через несколько часов сипая заметили выходящим из его маленькой хижины и идущим поспешными шагами к соседнему полю. Он вскоре скрылся из виду за густой рощей бамбука, под которой он часто укрывался от полуденного солнца. Подозревая цель его нынешнего визита в столь уединенное место, товарищ последовал за ним, но, к сожалению, опоздал, чтобы остановить руку решившегося на самоубийство. Бедняга лежал, растянувшись на земле, с запрокинутой головой и кровью, хлещущей из открытого горла. Он осуществил свое намерение острым ножом, который все еще сжимал, как будто с намерением нанести еще одну рану. Его доставили в госпиталь и тщательно лечили, но хирург немедленно объявил его выздоровление невозможным. Ему принесли перо и чернила, и он с трудом написал на клочке бумаги, что твердо надеется, что не потерпел неудачи в своей попытке покончить с собой, ибо жизнь не имеет ценности без чести. Он также заявил, что, хотя теперь может быть почти бесполезно утверждать свою невиновность, он надеется, что придет время, когда его память будет очищена от нынешнего пятна. Он промучился не менее пятнадцати дней в этом ужасном состоянии и умер, наконец, по-видимому, просто от голода. Моим болезненным долгом, как «офицера дня», было очень часто посещать госпиталь, и он неизменно делал знаки о желании поесть. Дать ему это, конечно, было невозможно, и любая пища лишь продлила бы его страдания. За два дня до его смерти было обнаружено, что бенгальский слуга низкой касты, который обиделся по какому-то пустяковому поводу, подложил украденные вещи в узел сипая, а затем подговорил владельца обвинить его в краже. Раскрытие этого обстоятельства, по-видимому, доставило бесконечное удовлетворение умирающему солдату.

Лондонский еженедельный обзор.

ПЕРЕМЕЩЕНИЕ ДОМА.

Перемещение двух кирпичных домов на Гарден-стрит прошло полностью успешно. Они были сдвинуты почти на десять футов, будучи в то время занятыми своими жильцами, не получив при этом никаких повреждений. Подготовка была делом некоторого времени; два здания были поставлены на направляющие, или в люльку, и легко были перевинчены на новый фундамент. Изобретатель этого простого и дешевого способа перемещения заселенных кирпичных зданий заслуживает благодарности публики. Со временем, вероятно, дома будут устанавливаться на направляющие в кирпичных или каменных карьерах и продаваться, как корабли, с доставкой в любую часть города. — Американская газета.

Со временем мы действительно не знаем, что еще произойдет в Америке. Джонатан обещает вырасти таким большим и совершать такие чудеса через день-два, что его выступлениям в будущем времени не будет границ. Все, конечно, будет в масштабе величия, соразмерном его стране, которая, как он отмечает в своих «Путешествиях по Англии», «больше и больше похожа на мир», чем наша хваленая земля; поэтому вместо того, чтобы ездить в тесных, закрытых каретах, как люди здесь, американцы будут грохотать по улицам на свои вечеринки и приемы в своих домах. Одно заселенное кирпичное здание будет подвозиться к двери другого. Здесь можно предложить дальнейшее улучшение. Джонатан любит кресла-качалки, то есть кресла с люлькой-основанием, на которых он раскачивается, покуривая трубку и одурманивая свои возвышенные способности спиртным. Теперь, поставив дом на качалки, можно было бы избавить индивидуума от этих хлопот и усилий в масштабе столь малом и недостойном великого народа, и каждый жилец кирпичного здания раскачивался бы в одно и то же время и с помощью одного общего механизма. Эффект целого города, кивающего после обеда, будет чрезвычайно величественным и достойным Америки. Что касается осуществимости этого дела, то ничего не может быть более очевидным. Если дома можно ставить на люльки для перемещения, их можно ставить на люльки для раскачивания; и если жильцы не возражают против того, чтобы их перевозили из одной части города в другую в их особняках, они, конечно, не испугаются приятного стационарного покачивания в них. — Лондонский журнал.

ПРОЩАНИЕ С СЕЗОНОМ.

Так вертится мир. — ГАМЛЕТ.

Прощай, Сезон! Он завершен!

Веселья нет в домах былых;

И щеголь, и игрок, и тот, кто был влюблен,

Разлетелись, как ласточки, вмиг.

Некого звать в гости теперь,

Разве что дядю и супругу;

Дама сердца купается в Брайтоне,

Покровитель мой в Каусе плывет по кругу.

За неимением дел получше,

Пока Понто и Дон не вышли на след,

Я буду предаваться сельским утехам,

И удить форель, сколько сил нет.

Прощай, Сезон! Здания эти,

Что Иниго привели бы в тоску;

Картины, штукатурка и позолота,

Из лепнины, мрамора и кирпича на веку;

Ордера, что смешались нелепо,

Ради эффекта, в один ряд;

Клубные дома, что лишь в планах,

Дворцы, что лишь строить велят;

Притон, где бес, во всей своей славе,

Глядит на замазку и камень,

И мечется из этажа в этаж,

Гремя костями в полночный час.

Прощай, Сезон! Танцы,

Теснота в жарких залах,

Взгляды, полные восторга,

Причуды маскарадных костюмов;

Удовольствия, что Мода делает долгом,

Хвалы скрипкам и флейтам,

Роскошь созерцания красавиц,

Скука разговоров с немыми;

Женщины-дипломаты, устроительницы

Партий для Лоры и Джейн,

Лед манер ее светлости,

Лед шампанского его светлости.

Прощай, Сезон! Увлечения,

Возглавляемые вожаками толпы,

Новые пажи леди Матильды,

Новая песня леди Элизы;

Ара, мисс Феннел, который в «Будлс»

Считается, что имеет что сказать;

Музыкальные пудели миссис Спленатик,

Что лают «Batti, batti!» весь день:

Пони, на котором щеголял сэр Араби,

Горячий и черный, как уголь,

И Лев, которого привезла его мать,

В медвежьих шкурах и жире, с Полюса.

Прощай, Сезон! Тозо,

Столь величественная и высокая;

Мисс Эйтон, чье пение было так себе,

И Паста, божественнейшая из всех;

Труд напрасный в балете,

Столь печально лишенном звезд;

Иностранцы, толпящиеся в Аллее,

Выдыхающие дым сигар;

Ложа, где какая-нибудь наследница, такая прелестная,

В окружении изысканных кавалеров сидит,

Прелестная — вне себя от муштры,

Глупые — вне себя от восторга.

Прощай, Сезон! Великолепие,

Что сияло на Испанском базаре,

Где я купил — сердце мое было так нежно —

Визитницу, картонную гитару,

Флакон духов, пояс,

Литографию Риего в полный рост,

Которого фанатизм вез на волокуше,

Чтобы художники могли нарисовать его на камне,

Маленькую панораму Севильи,

Ловушку для уничтожения мух,

Карикатуру на Дьявола,

И взгляд из глаз мисс Шеридан.

Прощай, Сезон! Цветы

На грандиозном садоводческом празднике,

Когда будуары сменялись беседками,

И модно было не опаздывать;

Когда все, у кого были деньги и досуг,

Становились сельскими жителями за мороженым и вином,

Все приятно трудясь ради удовольствия,

Все с голодным томлением жаждая ананасов,

И произнося красивые речи,

И портя красивые зрелища,

И питаясь нежными персиками,

И наступая на нежные пальцы ног.

Прощай, Сезон! Другой

Придет со своими пустяками и игрушками,

И промчится, как его брат,

В солнечном свете, ароматах и шуме.

Придет ли он с розой или тернием?

Придет ли он с благословением или проклятием?

Будут ли его чепцы ниже или выше?

Будет ли его мораль лучше или хуже?

Застанет ли он меня похудевшим или потолстевшим,

Или более склонным к дурному или доброму?

Или женатым, или похороненным? — неважно,

Прощай, Сезон, прощай!

New Monthly Magazine.

УКРОЩЕНИЕ ТИГРА.

Группа джентльменов из Бомбея, посещая однажды грандиозный пещерный храм Элефанта, обнаружила тигренка в одном из укромных уголков здания. Желая похитить детеныша, не сталкиваясь с яростью его матери, они поспешно и осторожно забрали его и отступили. Будучи предоставленным полной свободе и очень хорошо питаясь, тигр быстро рос, казался ручным и ласковым, как собака, и во всех отношениях был полностью одомашнен. В конце концов, когда он достиг огромных размеров и, несмотря на свою кажущуюся кротость, начал внушать ужас своей колоссальной способностью причинять вред, ему попался кусок сырого мяса, с которого капала кровь. Следует отметить, что до этого момента его старательно оберегали от сырой животной пищи. Однако, как только он окунул язык в кровь, нечто вроде безумия, казалось, овладело животным; разрушительный инстинкт, доселе дремавший, пробудился — он яростно, с горящими глазами бросился на свою добычу, разорвал ее в клочья и, рыча и ревя самым страшным образом, умчался в сторону джунглей. — London Weekly Review.

БЕШЕНСТВО (RUNNING A MUCK).

Жители Индийского архипелага, и в особенности острова Ява, отличаются весьма угрюмым и мстительным нравом. Когда они считают, что их грубо оскорбили, их можно заметить внезапно погрузившимися в глубокую задумчивость; они садятся на корточки на землю и кажутся поглощенными размышлениями. Находясь в этом положении, они вынашивают в груди самые кровавые и свирепые планы мести и отчаянным усилием примиряются со смертью. Когда их ужасное решение принято, их глаза, кажется, мечут огонь, лицо принимает выражение сверхъестественной ярости; и, внезапно вскочив на ноги, они обнажают свои кинжалы, вонзают их в сердце каждого, кто оказывается в пределах досягаемости, и, выбегая на улицы, наносят раны и убивают всех на своем пути, пока стрела или кинжал какого-нибудь смельчака не прерывает их путь. Это называется «бешенство» (running a muck). — Там же.

ИЗБРАННОЕ И ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЗОРЫ НОВЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ.

ВАРГАН.

Мемуары мадам де Жанлис впервые открыли удивительные способности бедного немецкого солдата игры на варгане. Этот музыкант находился на службе у Фридриха Великого и, оказавшись однажды ночью в карауле под окнами короля, играл на варгане с таким мастерством, что Фридрих, будучи большим любителем музыки, подумал, что слышит целый оркестр. Удивленный, узнав, что такой эффект может быть произведен одним человеком с двумя варганами, он приказал доставить его к себе; солдат отказался, ссылаясь на то, что его может сменить только полковник, и что если он подчинится, король накажет его на следующий день за невыполнение долга. Будучи представленным Фридриху на следующее утро, он был выслушан с восхищением и получил увольнительную и пятьдесят долларов. Этот артист, чьего имени мадам де Жанлис не упоминает, носит фамилию Кох; он не имеет никаких знаний в музыке, но обязан своим успехом исключительно природному вкусу. Он составил себе состояние, путешествуя и выступая публично и частно, и сейчас живет в уединении в Вене в преклонном возрасте более восьмидесяти лет. Он использовал два варгана одновременно, подобно крестьянам Тироля, и производил, без сомнения, гармонию двух нот, взятых в один и тот же момент, что считалось музыкальными любопытствующими чем-то необычайным, если вспомнить ограниченные возможности инструмента. У Коха была привычка требовать, чтобы все огни были погашены, дабы иллюзия, производимая его игрой, усиливалась.

Однако именно мистеру Эйленштейну суждено было приобрести музыкальную репутацию благодаря варгану. После десяти лет усердных занятий и изучения этот молодой артист достиг совершенного мастерства владения этим неподатливым инструментом. Давая некоторый отчет о варгане, рассматриваемом как средство для музыкальных звуков, мы представим лишь результат его открытий. Этот маленький инструмент, взятый отдельно, дает любой низкий звук, который вы пожелаете произвести, как терцию, квинту или октаву. Если низкий тонический звук не слышен в басовом варгане, это следует приписывать не дефектности инструмента, а исполнителю. Изучая этот результат, нельзя не заметить порядок и единство, установленные природой в гармонических телах, что ставит музыку в ряд точных наук. Варган имеет три различных тона; басовые тона первой октавы имеют некоторое сходство с тонами флейты и кларнета; средние и высокие — с vox humana некоторых органов; наконец, гармонические звуки в точности подобны звукам гармоники. Полагают, что это разнообразие тонов уже дает большое разнообразие в исполнении, которое всегда рассматривается как слабое и незначительное из-за малого размера инструмента. Не считалось возможным получить большое удовольствие от любой попытки, которая могла быть предпринята для преодоления трудностей столь ограниченного инструмента; потому что в пределах этих октав было множество промежутков, которые не могли быть заполнены талантом исполнителя; кроме того, самая простая модуляция становилась невозможной. Мистер Эйленштейн исправил это неудобство, соединив шестнадцать варганов, которые он настраивает, помещая меньшее или большее количество сургуча на кончик язычка. Каждый варган тогда звучит одной из нот гаммы, диатонической или хроматической, и исполнитель может заполнить все интервалы и пройти все тона, меняя варган. Чтобы эти переходы не прерывали размер, один варган должен всегда быть наготове, подобно тому как хороший чтец продвигает взгляд не на слово, которое он произносит, а на то, которое следует за ним. — Philosophy in Sport.

ФОРМА ДРЕВНИХ КНИГ, ИХ ИЛЛЮМИНАЦИИ И Т. Д.

Способ скрепления листов книг оставался неизменным у греков в течение долгого времени. Листы складывались по три или четыре вместе и сшивались отдельно: эти пачки затем соединялись почти таким же способом, как это практикуется в настоящее время. Книги покрывались льном, шелком или кожей.

Страница иногда была неразделенной; иногда она содержала две, а в немногих случаях очень древних рукописей — три колонки. Особенность, которая привлекает взгляд во многих греческих рукописях, заключается в появлении заглавных букв на полях, несколько впереди строки, к которой они принадлежат; и эта заглавная буква иногда оказывается средней буквой слова. Ибо когда предложение заканчивается в середине строки, начальная буква следующего не выделяется, так как эта честь оказывается начальной букве следующей строки; таким образом —

ГРЕКИВСТУПИВВ ОБЛАСТЬМАКРОНОВ ЗАКЛЮЧИЛИСНИМИ СОЮЗ.ВЗНАКВЕРНО СТИВАРВАРЫДАЛИ ИМКОПЬЕ.

Греки, особенно в самые ранние времена, делили свои сочинения на стихи или такие короткие части предложений, которые мы отмечаем запятой, причем каждый стих занимал строку; и количество этих стихов часто указывается в начале или конце книги. Номера стихов иногда помещались на полях.

Много запутанности и трудностей сопровождает предмет древней пунктуации; и нельзя было бы дать удовлетворительного отчета о правилах и исключениях, собранных из существующих рукописей, который соответствовал бы намерению этой работы. Вообще говоря, хотя и с частыми исключениями, самые древние книги не имеют разделения слов или пунктуации какого-либо рода; другие имеют разделение слов, но не имеют пунктуации; в некоторых каждое слово отделено от следующего точкой. В рукописях более позднего времени встречаются регулярная пунктуация и знаки акцентуации. Эти обстоятельства входят в оценку, когда исследуется древность книги; но правила, которые следует соблюдать при их рассмотрении, не могут не быть сокровенными и запутанными.

Немногие древние книги совершенно лишены украшений; и многие великолепно украшены живописными орнаментами. Они состоят либо из цветочных инициалов, гротескных шифров, портретов или даже исторических композиций. Иногда диаграммы, поясняющие предметы, упомянутые автором, помещаются на полях. Книги, написанные для использования королевскими особами или высокопоставленными духовными лицами, обычно содержат изображения владельца, часто в сопровождении его семьи и какого-нибудь аллегорического или небесного служителя; в то время как смиренный писец в монашеском одеянии преклоняет колени и преподносит книгу своему покровителю.

Эти иллюминации, как их называют, почти всегда демонстрируют некоторый костюм того времени или некоторую особенность, которая служит для обозначения возраста рукописи. Действительно, из этого источника был собран фонд антикварной информации, касающейся средних веков. Многие из этих иллюстрированных книг демонстрируют высокую степень исполнительского таланта художника, однако страдающего под ограничениями варварского вкуса. — Taylor's History of the Transmission of Ancient Books to Modern Times.

ЮЖНОАФРИКАНСКОЕ КРАСНОРЕЧИЕ.

«Ясно, что наша лучшая политика — выступить против врага до того, как он продвинется. Пусть наши города не будут театром военных действий; пусть наши дома не будут запятнаны кровопролитием; пусть кровь врага прольется вдали от наших жен и детей. Однако некоторые из вас говорят невежественно; ваши слова — слова детей или сбитых с толку людей. Я остался почти один; мои два брата покинули меня; они взяли жен из другого народа и позволяют своим женам управлять ими; их жены — их короли!» Затем, повернувшись к своим младшим братьям, он проклял их, если они последуют примеру своих старших братьев. Снова обращаясь к народу, он сказал: «Вы ходите по моей голове, пока я сплю, но теперь вы видите, что мудрые Макуа уважают меня. Если бы они не были нашими друзьями, мы должны были бы бежать еще до сих пор перед врагом». Повернувшись к Влеелокуа, восьмому оратору, он сказал: «Я слышу тебя, мой отец; я понимаю тебя, мой отец; твои слова правдивы и хороши для слуха. Хорошо, что мы наставляемы Макуа. Пусть зло постигнет непокорных! Пусть они будут разбиты вдребезги! Молчите, женщины!» (обращаясь к ним), «вы, которые мучаете своих мужей, которые крадете их товары и отдаете их другим, молчите; и не мешайте своим мужьям и детям своими злыми словами. Молчите, вы, пожиратели почек» (поворачиваясь к старикам), «вы, которые ни на что не годны, кроме как рыскать вокруг, когда забивают вола. Если наш скот будет угнан, где вы возьмете почки?»

Затем, обращаясь к воинам, он сказал: «Многие из вас не заслуживают того, чтобы есть из разбитого горшка; вы, упрямые и глупые люди! обдумайте то, что вы услышали, и повинуйтесь без ропота. Слушайте! Я приказываю вам, вожди Матлхапе, Матлхору, Майри, Баролонгов и Бамакута, чтобы вы провозгласили через все свои кланы о сегодняшних событиях, и пусть никто не останется в неведении. И снова я говорю, воины, готовьтесь к дню битвы; пусть ваши щиты будут крепкими, ваши колчаны полны стрел, а ваши боевые топоры остры, как голод». Повернувшись во второй раз к старикам и женщинам, он сказал: «Не мешайте воину идти в битву своими робкими советами. Нет! Разбудите в воине славу, и он вернется к вам с почетными шрамами; свежие знаки доблести покроют его бедро; и тогда мы возобновим военную песню и танец, и повторим историю наших достижений».

ХАРАКТЕР ПИТТА.

Покойного достопочтенного Дж. Каннинга.

Характер этого выдающегося государственного деятеля рано прошел свое испытание. Едва достигнув возраста, в котором начинается размышление, как Европа с изумлением увидела его занимающим первое место в советах своей страны и управляющим огромной массой ее дел со всей энергией и твердостью самой зрелой мудрости. Достоинство, сила, рассудительность — вот те мастерские качества его ума, проявившиеся на самой заре его деятельности. Он был воспитан государственным деятелем, и его знания были того рода, который всегда готов к практическому применению. Не вдаваясь в тонкости абстрактной политики, а двигаясь в медленном, устойчивом шествии разума, его концепции были рефлексивными, а взгляды — правильными. Привычно внимательный к делам правительства, он не жалел сил, чтобы ознакомиться со всем, что было связано, как бы мелко это ни было, с его процветанием. Он был предан государству: его интересы поглощали все его изучение и занимали все его заботы: это была единственная стихия, в которой он, казалось, жил и двигался. Он позволял себе мало отдыха от своих трудов; его ум всегда был на посту, а его деятельность была непрерывной.

Он не принимал поспешно мер и не отказывался от них поспешно. План, разработанный им для сохранения Европы, был результатом пророческой мудрости и глубокой политики. Но хотя во многих отношениях он был побежден эгоистичными амбициями и близорукой немощью иностранных держав, чьи правители были слишком продажны или слишком слабы, чтобы следовать за полетом того ума, который научил бы их перегнать бурю, политика, заключенная в нем, все еще была секретной операцией по управлению окружающими государствами. Его планы были полны энергии, и принципы, которые их вдохновляли, смотрели дальше последствий текущего часа. В период перемен и потрясений, самый опасный в истории Великобритании, когда крамола бродила повсюду, и когда эмиссары Франции и пособники ее цареубийственных фракций сформировали лигу, мощную своей численностью и грозную своим талантом, в этот ужасный кризис решительность его мер спасла его страну.

Он не знал того робкого и колеблющегося склада ума, который не осмеливается придерживаться собственного решения. Он никогда не позволял общественным предрассудкам или партийному шуму отвлечь его от любой меры, которую приняло его взвешенное суждение; он обладал гордой уверенностью в себе, и она была оправдана. Подобно крепкому воину, опирающемуся на свой собственный боевой топор, осознающему, в чем заключается его сила, он не спешил искать помощи извне.

Как оратор в Палате общин, его речи были логичными и аргументированными: если они не часто изобиловали грациями метафор или не сверкали блеском остроумия, они всегда были оживленными, элегантными и классическими. Сила его ораторского искусства была внутренней; она представляла богатый и обильный ресурс ясной проницательности и правильного вкуса. Его речи отмечены неподражаемыми знаками оригинальности. При ответе своим оппонентам его готовность была не менее заметна, чем его энергия: он всегда был быстр и всегда исполнен достоинства. Он мог иногда прибегать к игривости иронии, но не часто искал иной помощи, кроме той, что можно было извлечь из упорядоченного и обширного знания своего предмета. Это полностью квалифицировало его для обсуждения аргументов других и решительной защиты своих собственных. Таким образом вооруженного, редко было в силах его противников, какими бы могущественными они ни были, выбить его с поля боя. Его красноречие, временами быстрое, электрическое, яростное, всегда было целомудренным, привлекательным и убедительным, не внушающим страх для согласия, а аргументирующим для убеждения. Его понимание было смелым и всеобъемлющим: ничто не казалось слишком далеким для его охвата или слишком большим для его понимания. Не прельщенный распутством и не поддавшийся удовольствиям, он никогда не жертвовал национальным достоянием ради первого или национальными интересами ради второго. Его непоколебимой честности самое достоверное свидетельство можно найти в том безграничном общественном доверии, которое сопровождало его на протяжении всей его политической карьеры.

Поглощенный занятиями общественной жизни, он не забывал готовить себя в тишине к тому высшему предназначению, которое является одновременно стимулом и наградой человеческой добродетели. Его таланты, превосходные и блестящие, какими бы они ни были, никогда не заставляли его забывать о той вечной мудрости, из которой они исходили. Вера и стойкость его последних минут были трогательными и образцовыми. На сорок седьмом году жизни, в зените своей славы, он скончался двадцать третьего января тысяча восемьсот шестого года.

ЛЕКТОР

ВЕРТИГО, ИЛИ ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ.

Вертиго, или головокружение, хотя и не сопровождается болью, в целом носит более опасный характер, чем самая сильная головная боль. Вертиго состоит в нарушении произвольной силы и в некоторой степени ощущения, особенно зрения; и таким образом оно показывает себя как поражение самого мозга; в то время как простая боль в голове не обязательно подразумевает это, будучи по большей части поражением только оболочек. При вертиго неподвижные объекты кажутся движущимися или вращающимися, как и подразумевает название. Пациент теряет равновесие и склонен упасть. Часто за этим немедленно следует сильная головная боль. Вертиго склонно к рецидивам и поэтому часто становится частым и привычным. Через некоторое время умственные способности ослабевают, и часто наступает полное слабоумие; как это было в случае со знаменитым деканом Свифтом. Часто оно заканчивается апоплексией или параличом из-за распространения болезни в мозге.

Причины. — Вертиго вызывается всем, что способно внезапно нарушить кровообращение в мозге, будь то в сторону увеличения или уменьшения: так, приближение обморока, вызванное лишением крови или чувством тошноты; удары по голове, вызывающие сотрясение мозга; наклоны; раскачивание; вращение; или другие необычные движения тела, как при плавании, являются обычными возбуждающими причинами болезни. Вертиго чрезвычайно часто встречается в пожилом возрасте и обычно указывает на приближение и формирование болезни в мозге. Соответственно, оно является частым предвестником апоплексии и паралича.