«Филиппинские острова, 1493–1898. Том 36: 1649–1666»

В первую очередь дефиниторий монаха может назначить его также в дом с правом голоса, все из которых имеют служения на Филиппинах; и амбициозный человек может путем проявления мастерства, и путем влияния, заступничества и подарков лишить его места, и, возможно, может приписать ему ошибки и недостатки, которыми он не обладает, чтобы лучше достичь своей цели и оправдать свое действие. Это не может не быть причиной для печали, и тем более для того, кто не имеет основы на островах, но кто скорее испытывает отвращение к пребыванию там; и это будет достаточной причиной для него, чтобы уйти со своих служений и даже попытаться вернуться в Испанию.

И даже если начальство прикажет монахам жить в своих миссиях с этим подчинением, может быть, что они не смогут получить это мольбами от них, и что монахи будут оправдываться, говоря словами святого Павла: Unusquisque enim in ea vocatione qua vocatus est permanet. 2 Они могут также сказать, что желают упорствовать в призвании, к которому были призваны Богом, и что они не вступали в религию, чтобы признавать двух начальников, одного регулярного, а другого светского, но скорее одного своей собственной профессии — которым они охотно позволили бы себя посещать, порицать и наказывать; но не двумя, различными по профессии. Ибо если есть два начальника, которые неравны по профессии, вполне возможно, что они будут в разногласиях в вопросах приказов и послушания; и что такой подчиненный может быть в сомнении, без возможности помочь этому, как бы послушание одному не стало оскорблением для другого. Следовательно, помещенный между двумя крайностями, он придет к тому, чтобы слушаться более могущественного и не слушаться своего регулярного начальника, который является тем, от кого он может меньше опасаться.

И можно было бы сомневаться, мог ли начальник наложить на тех, кто был бы таким образом тверд в своей цели, предписание послушания, чтобы они подчинились как кюре ординарию и выбору губернатора. И если по вышеуказанным причинам тех, кто ревностен к своим правилам, будет не хватать в провинциях и служениях, люди, которые менее религиозны, станут опорой провинций и будут управлять миссиями — люди, которых ни амбиции, ни их слабая привязанность к соблюдению не отзывают [от ордена]. Следовательно, такие люди, приходя со временем управлять провинциями и владеть служениями на тех островах, конец будет в том, что не будет никакой религии, соблюдения или примеров в них, чтобы пригласить индейцев, но только скандалы, о которые они будут спотыкаться; ибо, как глупый народ, они принимают то, что видят, скорее, чем то, что слышат.

Помимо вышесказанного, ордена боятся, как бы губернаторы и ординарии не воспользовались этим подчинением, чтобы преследовать их, особенно если по какой-либо случайности произойдет какое-либо столкновение между ними и властями. Ибо если бы губернатор имел выбор [монахов] деревень под своим контролем, кто мог бы помешать ему удалять или назначать кого он хотел, или выбирать тех, кого он считал лучшими для своих собственных целей, и даже притеснять хороших? Ибо поскольку все дома с голосами на тех островах, кроме монастырей Манилы, являются доктринами, он мог бы поместить в них людей, удовлетворительных для него самого; и эти не подвели бы его на следующих провинциальных капитулах в принятии из его рук провинциала, который был бы наиболее выгоден ему или наиболее склонен согласиться с ним. Следовательно, он стал бы абсолютным хозяином монашеского управления орденами. Если бы ординарии хотели притеснять тех монахов, которые им не нравились, кто мог бы помешать им фульминировать наказания за малейшие причины? и это особенно там, где свидетели — индейцы, которые поклялись бы против своих миссионеров при любой угрозе или ради любой выгоды, что бы ни пожелали служители или визитаторы епископов.

Хорошо видно, что все те беды, столь возможные, прекратились бы, если бы губернаторы управляли согласно благочестивому рвению и самому христианскому намерению Его Величества, а ординарии — согласно обязательству своего сословия. Но, тем не менее, в частях столь отдаленных и удаленных от сердца монархии не все губернаторы и ординарии работают в гармонии. Ибо даже хорошие и те, кто считается таковыми в Испании, имеют обыкновение меняться в Индиях и действовать совсем иначе, чем от них ожидалось; ибо власть и возможность обычно меняют цели и расстраивают ожидания тех, кто по природе алчен, мстителен или подвержен другим страстям. Чего [поэтому] нельзя опасаться? По причине всех этих вещей страхи орденов не лишены оснований. Хотелось бы, чтобы опыт не свидетельствовал обо всех этих возможностях. Поскольку даже без этого подчинения губернаторы и ординарии имеют обыкновение давать регулярным монахам причины для заслуг по самым малым причинам, что было бы, если бы они держали регулярных монахов как подданных и имели абсолютную власть, чтобы иметь возможность наказывать их как преступников и смещать их как виновных?

Если регулярный начальник решит, что он должен по совести устранить любой повод для скандала или того, кто был дискредитацией его профессии, в случае любого из своих подданных; и необходимо было бы по этой причине удалить его из его миссии: в таком случае, если он пойдет к губернатору, чтобы сообщить о своей цели, как он обязан сделать по праву королевского патроната, губернатор, выслушав причины, даст копию обвинений стороне; и иск, будучи доведенным до суда, защита могла бы даже ухитриться с помощью хитрых доводов расстроить рвение начальника. В таких случаях (которые являются вполне обычными, где допускается указанное подчинение епископам и вице-королям) начальник выйдет дискредитированным и справедливо разгневанным, а обвиняемый — торжествующим; ибо его злая совесть и рвение его прелата поставят его на страже, и он будет предупрежден о каждой атаке.

Сколько скандалов последует из этого, и сколько раздоров, эдиктов и вражды! сколько расходов в деньгах, и сколько подкупа свидетелей и заступников! как слуг, так и друзей губернаторов, которые обычно получают выгоду от монахов такого рода. Им обычно помогают как хитростью, так и тем, что они тратят, чтобы преуспеть в своих замыслах, не учитывая, что они попирают все три существенных обета сословия, которое они исповедуют — а именно, бедность, послушание и целомудрие.

Поэтому, если желания Его Величества состоят в том, чтобы регулярные монахи жили в соответствии со своими собственными законами; чтобы туземцы Индий были хорошо наставлены; и чтобы они не были потревожены чиновниками двух сословий: лекарство для этого состоит в том, чтобы оставить регулярных монахов при их соблюдении, не обязывая их становиться более подчиненными, чем они были до сих пор. Если это либо нецелесообразно, либо не может быть сделано, для орденов было бы лучше, чтобы светское духовенство управляло теми миссиями.

Ибо как возможно, чтобы такие миссионеры не были алчными, если они склонны к этому пороку как к эффективному средству, чтобы удержаться на своих постах, достичь других, которые являются большими и более богатыми, защитить себя от рвения своих прелатов? Такие будут иметь власть нагружать индейцев денежными штрафами и удваивать сборы; и даже, возможно, не будет недостатка в некоторых, кто воспользуется торговлей и коммерцией, чтобы достичь этой цели.

Подчинение приведет только к выгоде для губернаторов и ординариев, к беде для индейцев (ибо последние поставляют богатство таких служителей) и к неслужению Его Величеству; поскольку это означает разрушение религиозной дисциплины. Индейцы будучи притесняемыми, а губернаторы и ординарии будучи заинтересованными сторонами, все вопреки святому намерению Его Величества, индейцы придут к тому, чтобы иметь нерасположение вместо любви к делам веры и религии. И я осмелюсь утверждать, что христиане, таким образом наставленные, будут христианами скорее по принуждению, чем в своих сердцах.

Ни в какой части Индий нельзя более разумно ожидать, что регулярные монахи будут строгими в соблюдении, чем на Филиппинских островах; ибо все их миссии, даже те, что в пригородах Манилы, окружены язычниками и моро — китайцами, японцами, минданаосцами, холоанцами и борнейцами, и людьми почти всех других королевств Востока, чье обращение столь страстно желаемо. Ибо если те языческие и моро нации, которые имеют перед своими глазами поведение христиан, придут к наблюдению его как совсем не согласующегося с правом, не только среди светского духовенства, но и среди регулярных монахов — которые по своей профессии являются учителями закона и обязаны давать хороший пример как правило своего соблюдения — что бы они подумали, или какое понятие они бы сформировали об этом? Известно от некоторых мандаринов Великого Китая, которые были обращены в нашу святую веру, потому что видели во всех служителях ее в течение многих лет соответствие морали, которое было отрегулировано естественным законом, что они благоразумно заключают из этого, что закон, который учил таким действиям, не мог быть иным, чем истинным. Если бы китайцы и японцы, которые живут на тех островах, увидели евангельских служителей, действующих против всех естественных диктатов, они пришли бы к противоположному заключению, ибо у них нет больших аргументов для веры, чем те, которые приходят через их глаза.

Регулярные монахи Филиппинских островов хорошо поняли, насколько справедливо, чтобы право королевского патроната Его Величества соблюдалось в них согласно его приказам. Поэтому они не просят об освобождении от выбора губернаторами и коллаций ординариями под каким-либо иным титулом, кроме как милости от величия Его Величества, если, возможно, их заслуги заслужили это. Ибо, как хорошо известно, нет миссий более отдаленных по всей монархии, ни больше морей, чтобы пройти, ни морей, столь подверженных опасности со стороны врагов веры — что могут подтвердить те, кто управляет за пределами пригородов Манилы и их окрестностей, которые постоянно несут смерть или плен перед своими глазами.

Если Его Величеству было угодно дать привилегии гражданам тех островов с почетным титулом идальго и дворян — щедрость Его Величества восполняет то, что рождение отказало многим, привилегия, не предоставленная никому другому в Индиях — как награда за то, что они были готовы стать гражданами в регионах столь отдаленных от их родины без какой-либо иной службы, чтобы такой добротой другие могли быть поощрены сделать то же самое, не меньше регулярные монахи заслуживают некоторой особой привилегии и награды от вашего Величества, и благополучия душ туземцев. Это главная цель вашего Величества в сохранении Филиппинских островов, и все, что ведет к этому, есть только средство — а именно, что они населены испанцами и гарнизонированы солдатами, и расходы, которые несут во всем этом. Поэтому, если Его Величество проявляет столь великую щедрость, чтобы средства не иссякли, чтобы цель могла быть достигнута, чтобы она могла быть более полно и совершенно исполнена, регулярные монахи могут надеяться на большую милость от благочестия своего короля. И если миряне вознаграждаются за услуги, которые они оказали на тех островах, военными почестями и великими энкомьендами индейцев, можно верить, что услуги, оказанные Его Величеству всеми орденами в течение ста лет на островах, заслужат некоторого вознаграждения в иммунитете (даже если он не причитается за их услуги) от его благодарности и либеральной руки, как они надеются от величия своего короля и суверена.

Эта дата или дата 1665 г. (см. далее, стр. 266), несомненно, является ошибкой переписчика.

Первое послание к Коринфянам, 7:20.

Приложение: Судебное устройство Филиппин в 1842 году

Источник: Взято из работы Синибальдо де Маса «Informe de las Islas Filipinas», т. II, № 12.

Перевод: Джеймс Александр Робертсон.

Приложение: Судебное устройство Филиппин в 1842 году

[В дополнение к нижеследующему отчету Маса, исследователь, желающий углубиться в эту тему, найдет много данных в различных «Guias de Filipinas». Некоторые статистические сведения также представлены Монтеро-и-Видалем («Archipielago Filipino», стр. 194–203) за 1883–1884 годы. Много ценного и интересного можно также найти в различных отчетах Филиппинской комиссии и в многочисленных брошюрах, изданных правительством Соединенных Штатов.]

Правосудие отправляется посредством Аудиенсии, которая носит титул королевской и находится в Маниле, состоя из одного регента и пяти судей; посредством алькальде-майоров, которые управляют провинциями; и посредством гобернадорсильо, который есть в каждой деревне и который эквивалентен нашему алькальде де монтерилья. Последний в уголовных делах приступает к составлению протокола в устной форме и рассматривает гражданские иски на сумму до двух таэлей золота или 44 песо фуэртес.

Королевская Аудиенсия является судом без права апелляции на Филиппинах. Алькальде-майоры не могут самостоятельно решать гражданские вопросы, связанные с суммой, превышающей 100 песо фуэртес, или налагать какое-либо телесное наказание без одобрения Аудиенсии, а лишь тюремное заключение сроком на одну неделю. Однако они являются судьями первой инстанции по всем видам судебных или уголовных дел.

Для того чтобы получить должность алькальде-майора, не обязательно иметь юридическое образование. Поэтому большая часть глав провинций в этом отношении являются дилетантами. Как правило, эти должности предоставляются военным. Вследствие этого возникает необходимость в том, чтобы при каждом процессе, который ведется в рамках судебного дела или тяжбы, алькальде прибегал к помощи асессора, чтобы получить мнение последнего, на котором основываются его действия. Но поскольку адвокаты проживают в Маниле, документы порой должны совершать множество поездок из провинции в столицу. Отсюда возникают неудобства, связанные с задержками, риском кражи или уничтожения почты. Ибо в многочисленных реках, которые необходимо пересекать, бумаги намокают настолько, что приходят в негодность (как это случилось с несколькими письмами из почтового отправления, полученного в главном городе провинции, когда я там находился, конверты которых мы не смогли прочитать), а также существует риск злонамеренного изъятия с целью запутать ход правосудия. Недостаток этой системы можно понять, только если учесть, что различные провинции колонии расположены не на континенте, а на разных островах, и что из-за периодических ветров и ураганов, преобладающих в этом регионе, столица очень часто остается без известий из некоторых провинций в течение двух или трех месяцев, а из провинции Марианских островов — целыми годами.

Кажется, что сказанного нами должно быть достаточно, чтобы показать необходимость радикальных реформ в этом ведомстве, но, к сожалению, существуют и другие, более серьезные причины для такой реформы. Алькальде-майорам разрешено заниматься торговлей. Автор «О духе законов» много лет назад сказал, что худшее из правительств — это торговое правительство; и, безусловно, для тех, кто изучал науку управления, любые комментарии по этому поводу излишни. Алькальде, которому разрешено заниматься торговлей, естественно, пытается, если возможно, монополизировать ее всеми доступными ему средствами. Этот порок системы толкает некоторых алчных людей на величайшие злоупотребления, которые впоследствии приписываются всем алькальде в целом. По прибытии в Манилу я спросил одного весьма почтенного испанца, который прожил в стране много лет, о том, что происходит в провинциях. Он ответил мне: «Вы знаете, что должности алькальде, как говорят, стоят 40 000 или 50 000 дуро, и тот, кто очень настойчиво добивается одной из этих должностей, не имеет иной цели или надежды, кроме как сколотить капитал за шесть лет, на которые правительство их назначает. Перед отъездом в свою провинцию он занимает 8 000 или 10 000 дуро из одного из благотворительных фондов под такой-то процент. Кроме того, он должен платить проценты тем, кто выступает его поручителем как перед правительством за королевскую казну, так и перед благотворительными фондами, которые предоставляют ему деньги. Прибыв в свою провинцию, он действует в соответствии с условиями, царящими в ней, ибо не все провинции одинаковы по своей продукции и обстоятельствам. Обычно он открывает лавку, и, следовательно, с этого момента любой другой лавочник становится его соперником и врагом. Если у такого лавочника есть должник, которого он пытается поторопить, и он обращается к алькальде, то не получает никакой защиты. Если его обворовывают, происходит то же самое, в большей или меньшей степени; ибо, хотя алькальде и отдает распоряжения приложить усилия для установления вора, он, отнюдь не принимая этих мер всерьез, втайне радуется потерям своих соперников, и даже утверждалось, что бывают случаи, когда сам алькальде был подстрекателем преступления. Кто ваш враг? Тот, кто мешает вашей торговле. Но продает ли товары сам алькальде? Иногда он сам продает и отмеряет их, в другое время держит агента в лавке; чаще всего, если он женат, его жена берет на себя расходы, особенно по тем товарам, которые имеют какую-либо ценность. Но его самая большая прибыль заключается в выдаче денежных авансов во время посева, в период, когда индейцы нуждаются в них и пытаются получить любой ценой, ибо их небрежность и пороки не позволяют им предвидеть такой случай и быть к нему готовыми. Например: фермер подписывает алькальде бумагу, которая обязывает его сдать во время сбора урожая десять мер сахара, которые стоят по меньшей мере два с половиной дуро, а сам он получает только полтора; следовательно, только на этой операции по выдаче денежных авансов алькальде-майор иногда зарабатывает 40 процентов. Но обычно случается так, что индеец настолько близорук и настолько равнодушен к будущему, что подписывает любое обременительное обязательство, лишь бы получить немного денег, и учитывает только то, что ему дают, не задумываясь о том, что с него собираются получить. Например, алькальде дает ему 60 дуро в качестве аванса за сорок мер сахара во время сбора урожая. Урожай плохой, и он может дать только 20. В таком случае расчет производится следующим образом: “Сахар был продан по 4 дуро, следовательно, 20 мер составят 80 дуро. Вы не можете выплатить их мне, следовательно, они могут остаться в качестве аванса на будущий год по полтора”. В результате фермер подписывает бумагу, по которой обязуется сдать 53 меры к следующему урожаю. Наступает время сбора урожая, и если он плохой, он представляет, скажем, 13. Таким образом, 40 мер по 4 дуро составляют 160 дуро долга, а по полтора — 108 мер на следующий год. Таким образом, человек продолжает увеличивать долг все больше и больше, пока все его имущество не окажется в распоряжении алькальде. Кроме того, существует бесчисленное множество других притеснений, которым он должен себя подвергать. Например: он должен сдать алькальде 100 кабанов риса; когда он их представляет, алькальде отмеряет их большей мерой, чем та, что используется на рынке. Следовательно, в действительности алькальде требует от него больше, чем он обязан платить. То же самое происходит с индиго. Ибо возникает спор о том, является ли индиго очень влажным или нет, и нужно вычесть несколько либр на усушку; или же оно более низкого качества, чем обещал индеец, и так далее». — «Но ведь, должно быть, уместно брать денежные авансы, раз есть те, кто их ищет, и фермеру выгоднее возделывать свою землю таким образом, чем оставлять ее без обработки из-за нехватки необходимого капитала. Что касается тирании, которую пытается вершить алькальде, мне кажется, что ее можно было бы избежать, если бы сельский житель занимал деньги у частного лица, которое не в состоянии его притеснять». — «Все это очень хорошо придумано, но я расскажу вам, что происходит на самом деле. Индеец очень легко берет деньги в долг, но очень трудно заставить его вернуть их, и он обычно избегает этого, если возможно. Если частное лицо дает ему деньги в долг и не получает их обратно в срок, оно должно идти к алькальде, чтобы тот принудил к выплате. Последний либо делает это холодно, либо вообще не обращает внимания на дело, поскольку его намерение состоит в том, чтобы такие частные лица получили урок и никогда больше никому не давали в долг; ибо очевидно, что если многие придут спекулировать в этом роде деятельности, алькальде вскоре будет отстранен или, по крайней мере, должен будет подчиниться общим правилам. Следовательно, результат заключается в том, что капиталисты отступают от него, говоря, и совершенно справедливо, что только алькальде, обладающие средствами, могут заставить себя выплатить долг, когда он наступает. Алькальде, таким образом, остается хозяином положения и монополизирует эту сферу по своему усмотрению, ибо тот, кто нуждается в средствах, должен идти к нему, так как очень немногие обладают достаточным кредитом, чтобы получить их в другом месте. Многие другие преимущества также благоприятствуют алькальде. Приходские священники помогают ему и зачастую берут на себя распределение денег алькальде в своих деревнях, ибо знают, что это верный способ поддерживать с ним хорошие отношения и получать меры, зависящие от его воли в делах их деревень. Гобернадорсильо и чиновники правосудия — это другие инструменты, которыми пользуется алькальде для распределения и сбора своих средств». — «Почему они не занимаются скорее своими делами, чем делами алькальде?» — «Алькальде всегда может, когда пожелает, создать неприятности гобернадорсильо, заставляя его ездить в главный поселок под бесчисленными предлогами и используя различные другие методы, перечисление которых заняло бы много времени и которые очень легко себе представить. Кроме того, алькальде важно держать гобернадорсильо в довольстве. Предположим теперь, что нужно построить дорогу, или бамбуковый мост, или любую другую работу, для которой созывают жителей деревни, обязанных выполнять ее согласно своему долгу, называемому полос и повинности. Поскольку некоторые из них заняты на своих полях или другими делами, они хотят освободиться от такого бремени и дают гобернадорсильо два или три реала, и он освобождает их под предлогом болезни. Проезжает отряд солдат или испанец и просит вьючное животное или помощь в продовольствии. Это также повод для гобернадорсильо свести счеты с теми, кто ему не нравится, и получить часть своих требований; ибо одни дают ему подарки, чтобы он не давал вьючных животных, в то время как другие не получают платы за это продовольствие. В дни тианги, или деревенских ярмарок, взимается определенная сумма за каждое место на рынке. В целом есть некоторые служащие, называемые бантаянес, которые являются своего рода часовыми, расставленными у въездов в деревни. Многие из них также платят, чтобы их освободили от этого бремени, когда наступает их очередь или когда им говорят, что она наступает. В целом ему предоставляют десять или двенадцать человек, называемых онос, манбарас и т. д., которые освобождены от полос и повинностей, и они служат аюнтамьенто, чтобы отправлять бумаги, сопровождать заключенных и т. д., а гобернадорсильо дает им разрешение, чтобы они могли возделывать свои земли, собирая с них взнос». — «Но мне кажется, что гобернадорсильо должен будет отчитываться, если не за все, то по крайней мере за многие из налогов, которые вы упомянули». — «Так должно быть, и на самом деле некоторые поступают в общинную казну, но их меньше всего, и они связаны с юридическими вопросами, ибо об остальных нечего и говорить. Например: я видел приказ, прилагающий штраф в качестве наказания гобернадорсильо за какую-то вину или проступок, который он совершил. Он собирает кабесас де барангай; вся сумма распределяется между жителями деревни. Сумма штрафа собирается, а у гобернадорсильо еще остается что-то на содержание и развлечения». — «Почему они не жалуются алькальде?» — «Потому что, сэр, именно из-за того, что я вам сказал. Алькальде нужен гобернадорсильо, чтобы использовать его в своих делах, и во всех таких вещах он очень дальновидный человек. Кроме того, алькальде, который пытается расследовать эти ловушки трибуналов (аюнтамьенто), сойдет с ума, не извлекая из этого никакой выгоды. Он не знает языка. В качестве переводчика у него клерк, который является индейцем и главным интриганом, и почти всегда находится в сговоре с индейскими магнатами». — «Если клерк — плохой человек, разве его не будут ненавидеть?» — «Я не говорю, что его любят, но некоторые боятся его, а другие являются его сообщниками. Поскольку алькальде в действительности является деловым человеком, он, естественно, больше интересуется своими делами, чем делами других людей, и оставляет все судебные дела на попечение клерка, который становится арбитром в этом вопросе, и именно здесь последний пожинает свой урожай. Один из членов трибунала (аюнтамьенто) крадет или заставляет украсть у какого-нибудь человека его буйвола. Человек узнает, где он находится; он жалуется гобернадорсильо; они начинают принимать меры; наконец, животное возвращают ему, но если оно стоит пять дуро, его заставляют заплатить десять дуро в качестве расходов, так что человек либо считает своего зверя потерянным, а воры оставляют его себе, либо последние получают с него вдвое больше, чем он стоит. Поэтому, если бы я стал рассказывать все, что происходит подобным образом, мой рассказ был бы очень длинным. Одна из вещей, которую они привыкли делать, — это выпускать заключенных из тюрьмы на несколько дней без ведома правительства. Я видел, как это делалось в этом самом 1841 году в провинции —-, в отношении некоторых заключенных, которых алькальде-майор считал находящимися в тюрьме; но они работали в поместье клерка, и один из этих заключенных совершил очень тяжкие преступления». — «Но почему курасы не исправят все это? Я слышал, говорят, что они на самом деле те, кто управляет деревнями». — «В действительности, когда курасы берут это дело на себя, эти злоупотребления исправляются, по крайней мере в значительной степени, ибо они хорошо знают язык, и каждый в их деревне знает правду, если кура хочет ее узнать. Так было в прежние времена. И также в то время общинные средства хранились в монастыре, и [таким образом] многих уловок и тирании удавалось избежать. Но в течение нескольких лет губернаторы, которые приезжали из Испании, желали, чтобы приходские священники оставались в своих домах, служили мессу, проповедовали и не вмешивались во временное управление; не принимая во внимание, что во всей провинции нет другого испанца, который управляет, кроме самого алькальде-майора, который обычно приезжает из Европы и без раздумий берется за свою должность, не имея никакого представления о стране или не зная ни единого слова ее языка. Следовательно, многие религиозные деятели, чтобы избежать неприятностей, видят и молчат, и позволяют всему идти своим чередом, как угодно Богу. Это одна из главных причин беспорядков в деревнях и роста преступности». — «Теперь скажите мне, наживают ли алькальде все то богатство, которое они привыкли приобретать, тем видом торговли, который вы мне объяснили?» — «У них есть много способов “искать” [buscar], ибо это технический термин, используемый в этой стране, но эти способы варьируются в зависимости от обстоятельств. В некоторых провинциях прилагаются большие усилия, чтобы получить должности гобернадорсильо и чиновников правосудия, и это ведомство обычно стоит хорошей суммы ежегодно. Это вещи, которыми управляет клерк или секретарь. В провинции —-, когда дон —- был алькальде-майором, этот джентльмен был в сговоре с управляющим винной монополией, и они практиковали следующее. Сборщики винограда приходили со своим вином, но им говорили, что принять его невозможно. У них возникал конфликт, ибо им нужно было возвращаться в свою деревню. Тогда им говорили, что если они хотят сдать вино на хранение, то поместят его в определенные кувшины, которые были предоставлены на складе, оплатив такую-то аренду, пока администрация не сможет его принять. Сборщики, которым нужны были деньги, после этого продавали вино агентам алькальде по любой цене, лишь бы вернуться домой. Наконец, поскольку тот, кто стал алькальде, не имел иной цели, кроме как приобрести богатство, каждое дело, которое не способствует этой цели, такое как строительство моста или дороги, преследование злоумышленников или любое занятие, чисто относящееся к управлению или правосудию, отвлекает и беспокоит его. Напротив, любой способ достижения своей цели кажется ему подходящим и хорошим. Этот образ мыслей более или менее присутствует в умах всех; и таким образом вы замечаете, что никто здесь, не исключая даже религиозных деятелей, которые лучше всех знают страну, не говорит: “У меня есть такие-то причины выиграть этот процесс”, но: “У меня есть столько-то тысяч песо, чтобы выиграть процесс”. Но по правде говоря, неудивительно, что алькальде-майоры работают без особых угрызений совести. В течение шести лет они должны оплатить свой проезд из Испании и обратно; удовлетворить высокие проценты по деньгам, которые они заняли; расплатиться с суммой, в которую часто обходилась им их должность алькальде; и, кроме того, они делают свои состояния. Не больше и не меньше делается в Турции».

Точно так же, как этот добрый человек, говорит большинство. Ошибки и пороки некоторых приписываются и возлагаются на всех. Несомненно, эта система фатальна, ибо губернаторы такого рода должны быть кровно заинтересованы в том, чтобы отвергать попытки частных спекулянтов и отпугивать привлечение капитала. Это имеет, как естественное следствие, повышенный процент на деньги, что так угрожает производству и, следовательно, экспорту и поощрению островов. Но не менее фатально мнение, что сами власти Манилы питаются такими злоупотреблениями. Жалобы постоянно подаются на алькальде, порой очень придирчивые и наполненные ложью и абсурдом. Аудиенсия и канцелярия генерал-капитана принимают эти жалобы благосклонно и очень легко диктуют унизительные для алькальде меры и налагают на него штрафы, копия которых выдается жалующимся сторонам. Редко бывает, чтобы кто-то покинул свою должность алькальде, не заплатив множество штрафов. Филиппинцы поднимают величайший шум, как и естественно, по поводу этих триумфов над властью, но власть теряет достоинство и моральную силу. Все это происходит из-за установленной плохой системы, ибо, поскольку губернатор с того момента, как он становится торговцем, должен быть плохим губернатором, ростовщиком и тираном, правительство Манилы предубеждено против его действий и объявляет себя защитником филиппинцев. Таким образом, одно зло исправляется худшим. Верховная власть вместо того, чтобы поддерживать и подкреплять подчиненное правительство, наказывает и унижает его. Иллюзия, уважение и страх исчезают. Считается, что эта строгость по отношению к тем, кто правит, выгодна для того, чтобы сделать наше иго любимым, и что туземцы скажут: “Правительство доброе, ибо оно наказывает алькальде”, в то время как им было бы лучше сказать: “Правительство доброе, потому что оно дает нам хороших алькальде”.

Вскоре после моего прибытия на острова, будучи на празднике в Кавите, расположенном в четырех часах езды от столицы, я хотел отправиться туда верхом, но все, кто слышал об этом, отговаривали меня от этой идеи, утверждая, что я собираюсь совершить безрассудный поступок. В другой раз, когда я возвращался из Лагуны, проезжая через Монтинлупу, управляющий поместьем с таким же названием был настолько встревожен, что хотел сопровождать меня со своими слугами, пока мы не приблизились к городу, и на самом деле я вскоре узнал, что подвергаюсь большой опасности на той дороге и что незадолго до этого на ней был убит испанский сержант. Тогда я был очень удивлен, обнаружив, что опасно приближаться к столице без эскорта, но позже я был гораздо больше удивлен, увидев, что в провинциях, удаленных от столицы, царит полная безопасность. Чтобы показать состояние преступности на острове, мы представим следующие данные, взятые из канцелярии Аудиенсии.

Уголовные дела, рассмотренные в Аудиенсии Филиппин в период с 1831 по 1837 год

[не включая]

Years Causes

1832 75

1833 83

1834 43

1835 102

1836 108

411

Отчет об уголовных делах, рассмотренных в период с 1836 по 1842 год [не включая]

Преступления

Years Rebellion or Conspiracy Murder Robbery Theft and Imposition Incendiarism Mobs and Lampoons Falsehood and Perjury Immorality and Scandal Wounds and rough usage Total no. of Causes

1837

43 54 2

2 8 5 114

1838

108 145 6 4 7 52 60 382

1839

74 149 1 5 2 45 41 317

1840 2 83 106 5 1 3 41 54 295

1841

131 216 12 6 5 66 67 499

2 439 670 26 16 19 212 227 1609

Наказания

[Years] Imprisonment Deprivation of Office and other correctives Total no. of Sentences

[1837] 6 99 17 122

1838] 6 140 169 313

1839] 6 192 46 244

1840] 7 131 19 157

[1841] 3 173 77 253

28 735 328 1089

Total number of causes sentenced in the first five years 411

Idem 1607

Increasing the latter 1196

[Здесь следует отчет в табличной форме, показывающий количество дел в каждой провинции за 1840 и 1841 годы. Эта таблица составлена, по крайней мере частично, на основе путеводителя по Маниле за 1840 год; население каждой провинции взято оттуда. Перечислено тридцать три провинции. Общее количество дел за 1840 год составило 295, а за 1841 год — 499.]

Первое, что привлекает внимание в этих отчетах, — это рост преступности. Фискал, которого я расспрашивал по этому поводу, сказал мне, что сейчас многие дела передаются в производство, которые раньше завершались во внутренних судах, и что за последние годы было вынесено много приговоров по старым делам. Возможно, это и так, но что касается накопления нерассмотренных дел, по которым были вынесены приговоры, я полагаю, что это можно объяснить только начиная с 1838 или даже 1839 года из-за нехватки судей, которую испытывал суд в 1837 году. Как ни крути, рост очевиден, поскольку только количество дел об убийствах за прошлый год превышает общее число таковых за любой из первых пяти лет, и невероятно, чтобы в то время пренебрегали судом над убийцами, хотя и закрывали глаза на менее тяжкие преступления. Второе, что привлекает внимание, — это склонность к воровству, поскольку большая часть убийств была совершена грабителями, и, кроме того, наблюдается огромное множество дел о кражах. Ибо на долю этих двух видов преступлений приходится две трети всей преступности. Это вопрос, заслуживающий глубокого размышления в стране, где средства к существованию можно добыть так легко. Третье [что привлекает внимание] — это мягкость приговоров. За последние пять лет, когда было совершено 439 убийств, лишь 28 человек взошли на эшафот, треть подсудимых была отпущена на свободу, а 328 приговорены к легкому наказанию. Трудно поверить, что те, к кому проявлено столь великое милосердие, являются (по крайней мере, всегда) преступниками, совершившими незначительные проступки. Человек из деревни Нарбакан в 1840 году предстал перед судом за то, что дважды прижил детей от своей дочери, причем во второй раз это было сделано путем нападения на нее с кинжалом. Адвокат просил о десяти годах тюремного заключения, но Аудиенсия не назначила никакого наказания и даже не обязала его оплатить судебные издержки, а также не приняла мер в интересах общественной морали, чтобы заставить их расстаться, а позволила им жить вместе, как они делают до сих пор. В начале того же 1840 года Мариано Сан-Херонимо, слуга испанского портного по имени Гарсия, украл сто песо фуэртес у своего хозяина и еще сто у капитана Кастехона, адъютанта генерал-капитана островов, который жил в его доме, вытащив их из сундуков каждого из них. Сундук генерал-капитана он открыл ключом, который ему дал собственный помощник последнего. Большая часть денег была передана этому помощнику, его сообщнику; остальное было проиграно. Этот поступок послужил защитнику Сан-Херонимо, дону Агустину Руису де Сантаяне, основанием для ходатайства об оправдании, ссылаясь в его пользу на неспособность и несерьезность, которые проявил упомянутый человек по отношению к данному вору. И преступник, и его сообщник признались, и препятствий для обоснования этого устного процесса не возникло. Однако он длился более года. Они настолько измучили хозяина Гарсию уведомлениями и счетами на содержание заключенного, что в конце концов он отказался иметь какое-либо дело с этим вопросом и оставил обвинение. Алькальде-майор приговорил Сан-Херонимо к шести месяцам тюремного заключения. Когда Аудиенсия рассмотрела это постановление 31 марта 1841 года, она приказала освободить заключенного. В Англии насильник собственной дочери и домашний вор были бы приговорены к смертной казни через повешение.

Эта безнаказанность преступлений, на мой взгляд, весьма пагубна не только из-за поощрения, которое она дает преступности, но и из-за страха, который испытывают гобернадорсильо и алькальде при аресте виновных, ибо они знают, что те вскоре будут освобождены и вскоре отомстят им, грабя их, вырубая их деревья и сжигая их торговые места. Служащий с достойными качествами в налоговом департаменте рассказал мне, что однажды, устав в определенной провинции видеть, что никто не осмеливается арестовать вора, который держал в страхе всю деревню, он сам взял на себя труд подкараулить и схватить его в самый момент совершения кражи. Он связал его и отправил к алькальде с общей жалобой. Через несколько недель он снова увидел его в деревне и был вынужден считаться с ним. Я был в поместье Буэна-Виста, на окраинах которого живет очень много грабителей. Однако они не воруют там, а отправляются делать это в другие места, привозя потом лошадей, буйволов и все, что могут захватить. Управляющий не осмеливается вести с ними войну или доносить на их кражи, хотя и знает их. Однажды ночью, когда я был там, в двенадцать часов появилась кавалерийская группа, посланная из соседней провинции Пампанга алькальде Урбиной и возглавляемая лейтенантом Лао. С ними они привезли несколько человек, которые были ограблены, и доставили их перед чиновником. У него был список многих, кого он должен был арестовать. Он уже был передан судье деревни. Нас было четыре или пять испанцев в том месте. Один из тех, кто там живет, подошел через несколько минут, чтобы тайно сказать нам, что те, кто должен был производить арест, уже предупредили тех, кто подлежал аресту, чтобы они могли уйти с дороги, и чтобы никто не мог быть пойман. Тот человек и управляющий молчали, чтобы не скомпрометировать себя, и я сделал то же самое, потому что зло уже было совершено, и чтобы не злоупотреблять доверием, которое они имели ко мне. На самом деле, офицер, его люди и проводники ушли, не арестовав ни одного человека. Через две недели вернулся другой чиновник по имени Дайот, который хорошо знает язык страны. Предупрежденный тем, что случилось в первый раз, он направился прямо к домам, куда его привели проводники; и, следовательно, он схватил некоторых из них. Позже он пришел в поместье и спросил у нас об одном очень известном субъекте, который, как говорили, отсутствовал. Мы заверили его, что видели этого человека менее часа назад. Я посоветовал Дайоту приказать солдатам отложить оружие и форму и отправить их одетыми как туземцы вместе с проводниками, и если они застанут кого-нибудь врасплох, доставить его в казармы; поскольку воображать, что судья поможет ему арестовать преступников, означало воображать то, чего не могло быть. На самом деле он сделал это, и через три дня он ушел, взяв с собой пять или шесть заключенных. Великое состояние смятения царило во всем том округе, что было хорошим доказательством морального состояния жителей. Через несколько месяцев я спросил и узнал, что они уже вернулись и спокойно владеют своими домами. Однажды я разговаривал в Маниле с регентом Аудиенсии доном Матиасом де Мьером об этой системе безнаказанности, которую я наблюдал на островах. Этот джентльмен заметил мне: «Здесь невозможно принимать суровые меры, сеньор Мас, ибо здесь необходимо управлять с мягкостью». Я хвалю и ценю самым искренним образом благожелательные идеи и доброе сердце сеньора Мьера, но мне кажется, что на его слова можно было бы ответить отчасти словами Иеремии Бентама: «Сколько похвал растрачивается на милосердие! Повторялось снова и снова, что это первая добродетель государя. Конечно, если преступление состоит только в оскорблении собственного самолюбия, если это не более чем сатира, направленная против него или его фаворитов, умеренность принца заслуживает похвалы. Прощение, которое он дарует, — это триумф, одержанный над самим собой! Но когда речь идет о преступлении против общества, прощение — это не акт милосердия, это сущая уловка... Каждый преступник, который избегает правосудия, угрожает общественной безопасности, и невинность не защищена тем, что она подвергается опасности стать жертвой нового преступления. Когда преступник оправдан, все преступления, которые он может совершить, совершаются его руками». Ни в одной армии нет столько казней, как в той, где пренебрегают легкими проступками. Сколько обвинений можно возложить на того, кто, движимый плохо понятым милосердием, способствует росту в любом обществе нападений, краж, убийств, слез и казней. «Каждое прощение, дарованное преступнику», — говорит Филанджиери, — «это преступление, совершенное против человечества». Я не могу понять, как кто-то может воображать, что проявление доброты к злодеям полезно или приятно добрым людям. Я считаю, напротив, что их оплакивают люди, которые находятся в опасности в своих домах, пока они платят взносы правительству, которое обязано их защищать. [Далее следуют другие размышления подобного рода.]

Трибунал может заявить, что он работает в соответствии с духом Законов Индий, но как бы то ни было, по моему мнению, несомненно, что при этой системе терпимости ко всему со стороны туземцев и наказания и унижения подчиненных властей Аудиенсия Манилы теряет острова.

Я настолько далек от того, чтобы быть кровожадным человеком, что хотел бы видеть смертную казнь исключенной из нашего уголовного кодекса. Было бы бесполезно повторять в поддержку моего мнения идеи, высказанные многими знаменитыми социалистами относительно отмены смертной казни, но я сделаю лишь одно наблюдение, которое я не читал ни у одного автора. Преступник всегда должен внушать общественное презрение и ужас, но с того момента, как его видят на эшафоте, отвращение людей успокаивается, и он превращается в несчастного человека и объект сострадания. Это впечатление не кажется мне правильным. Далее, ограничиваясь Филиппинами, я скажу, что, поскольку наказания налагаются для того, чтобы страх перед ними мог удержать других от совершения преступлений, смертная казнь не вызывает в этой стране того же эффекта, что в других, ибо ее туземцы имеют отличную от нас физическую организацию, и их инстинкт жизни гораздо менее силен, чем у европейцев. Следовательно, вне случаев, когда речь идет о вопросах, жизненно важных для колонии, я считаю, что смертная казнь — это бесполезная жестокость. Отметить этих преступников должным образом и использовать их на общественных работах или в сельском хозяйстве было бы гораздо выгоднее и лучше сохранило бы реальную цель, к которой должны стремиться законы, а именно — общее благо.

Одной из вещей, которая способствует росту преступности, является запрет, в котором находятся начальники провинций, применять телесные наказания без одобрения Аудиенсии. Ибо если бы дело было заведено за кражу буйволов, лошадей и т. д., это было бы бесконечным делом. Посадить филиппинца в тюрьму — значит переместить его в лучшее жилище, чем его собственное. Там ему дают еду, которая, какой бы малой и скудной она ни была, никогда не будет меньше той, к которой он привык ежедневно. Он не работает; напротив, он лежит вытянувшись весь день, и это его счастье. Кроме того, он находит в том же жилище других соотечественников, с которыми можно побеседовать и пожевать буйо. Следовательно, в стране идея попадания в тюрьму очень далека от того впечатления, которое она производит в Испании, где люди всегда воодушевлены духом активности и любви к обществу. Много раз случалось, и я видел это, что заключенные сбегают, чтобы посетить праздник или отправиться в паломничество, и как только это заканчивается, они возвращаются, чтобы явиться. Я придерживаюсь мнения, что тюрьма должна использоваться только как средство задержания, а для легких наказаний следует применять плеть. Идея избиения человека противна многим филантропическим людям, ибо они говорят, что такое наказание — для зверей. Однако для определенных людей, которые не знают, что означают самоуважение и честь, материальные наказания необходимы. Как можно вселить страх и отвращение к преступлению в того, кто презирает этот мощный стимул для благодеяния? Кто скажет нам? Этот вопрос до сих пор обсуждается в культурной Европе, и цивилизованные англичане не осмелились изгнать розги из своего военного кодекса. Первое, что видно в хижине любого филиппинца, — это ротанг для воспитания детей, и всякий, кто прожил в стране несколько лет, думает, что все провинции были бы спокойнейшими и свободными от разбойников, если бы писалось меньше бумаг и давалось больше побоев.

На Филиппинах насчитывается более 80 адвокатов. Большинство учились в Маниле так же, как они делали это столетие назад в Испании. Можно сказать, что они принадлежат к казуистической школе. Подготовка к любому судебному процессу последовательна, а излишних судебных предписаний бесчисленное множество, так как нашей системой всегда было открывать все двери для невиновности туземцев; и многие из адвокатов принадлежат к тому же классу или являются китайскими метисами. Язык, который они используют, часто непристоен, дерзок, лишен чистоты и идиоматичности, и даже грамматического построения. Аудиенсия терпит это, так как это обычай старого стиля, ибо в прошлые времена было мало адвокатов, способных объясняться лучше. Филиппинцы верят, что составленные и умеренные предписания не могут иметь никакого эффекта в суде, и они довольствуются только теми, которые полны инвектив, умолчаний, вопросов и восклицаний.

Поскольку алькальде первой инстанции являются мирянами, они должны назначать асессора, и очень часто, когда одна сторона видит, что ее иск плохо подготовлен, она отводит асессора даже три раза. Это злоупотребление, наносящее ущерб правосудию, ибо в случае отвода асессора это должно быть сделано в момент, когда он уведомлен о своем назначении, а не после того, как он увидел то, что ему не благоприятствует, и что решение близко.

Законы Индий, составленные в 1754 году, и все предыдущие указы и королевские приказы до того времени все еще действуют на Филиппинах, в дополнение к указам и эдиктам генерал-губернатора. Из всего этого ничего или очень мало напечатано. Адвокаты обычно знают действующие законы по традиции и слухам, но когда им нужен какой-либо из законов, они должны искать его в доме какого-нибудь друга или, если нет, в секретариате правительства, откуда он очень часто исчезал, или в офисе фискала, или интенданта; потому что некоторые приказы сообщаются по милости и правосудию, а другие — казначейством или другими министерствами. Тот, у кого нет родственников или кто нов в стране, не знает действующих правил или не имеет средств для их приобретения. Кроме того, поскольку они не отменены Законами Индий, законы Сьете Партидас имеют такую же силу, как и последняя Рекопиласион, римское право, королевское и старое право, и, по сути, вся эта запутанная масса испанских кодексов. Следовательно, это огромное море, в котором в изобилии находятся ресурсы, необходимые для того, чтобы запутать дела и затормозить ход правосудия. В Британской Индии ежегодно печатается книга всех приказов, которые были сообщены трибуналам и губернаторам. Это формирует сборник, который называется «Правила», который сейчас переводится на язык туземцев по приказу правительства.

Существуют приказы и даже статьи постановлений о хорошем управлении, уточняющие цену на продукты питания. Эти расценки очень часто, как очевидно, являются причиной исчезновения вещей, и, поскольку их не находят на рынке, необходимо подавать прошение гобернадорсильо, чтобы он предоставил продовольствие, которое он обязан поставлять по цене, указанной в этом расписании; и временами, когда много испанцев и солдат, это составляет сотни кур, яиц и т. д., которые деревня должна поставлять ежемесячно и даже ежедневно. Это не только ненавистная задача, но и причина позорных притеснений со стороны кабесас де барангай, ибо несчастные кайлианес — это те, кто должен поставлять все это, даже не получая ничего взамен. Должно быть хорошо известно, что дешевизна товаров происходит только от сбора этих товаров, а это происходит только от изобилия, а изобилие — только от свободы на рынке; и назначение низкой цены на любой товар по расписанию — это самый прямой метод ограничения его производства и повышения его цены.

После всего, что мы изложили, можно вполне сказать, что департамент отправления правосудия — это то, что нуждается в самой быстрой и скорой реформе. Из этого, следовательно, очевидно, что все алькальде-майоры должны быть юрисконсультами. Обычай позволять губернаторам торговать не подходит для века, в котором мы живем, конечно, хотя есть некоторые, кто не злоупотребляет своим положением, и сегодня есть некоторые, кого можно представить как модели чести и благородства, особенно дон Хуан Кастилья, который управляет на Самаре, и дон Франсиско Гутьеррес де лос Риос на Лагуне. Последний не только свободен от алчности и других пороков, которые так обычны для других алькальде, и не пользуется разрешением торговать, но также признает недостатки нынешнего управления и в кругу своих друзей высказывается против них, поскольку он проникнут здравыми принципами справедливости и политической экономии. Но в таких делах нельзя рассчитывать на добродетель, а всегда на человеческую природу. Однажды, расспрашивая одного из самых рассудительных и добрых людей, которых я знал на островах, как случилось, что алькальде Пеньяранда потерял свои деньги, он ответил мне: «Он дал их агенту для использования, чтобы тот делился прибылью, а затем не обращал на это внимания в течение трех лет. Он посвящал свое время в значительной степени строительству мостов и дорог, и пока он был занят такими глупостями, другой максимально использовал свое время и потратил все». Другой человек, о чьем филантропизме и джентльменстве у меня есть положительные доказательства, сказал мне, что если бы он получил управление провинцией, он собрал бы всех влиятельных людей и сделал бы им предложение отказаться от всей торговли при условии, что они дадут ему определенную ежегодную сумму. Я ответил ему, что это невыполнимый проект, и изложил свои причины. «Тогда», — ответил он, — «я бы преследовал каждого, кто занимался торговлей, пока он не прекратил бы ее или не покинул провинцию, и тем хуже было бы для него». Таковы беды плохой системы. Человек привыкает к мысли, что правительственная должность предлагает возможность зарабатывать деньги и ничего больше. В тот момент, когда он получил должность, он считает, что имеет право зарабатывать деньги, не учитывая средства в какой-либо степени; в то время как тот, кто не заботится о своих собственных интересах и занимается прогрессом провинции, как сеньор Пеньяранда, высмеивается и называется дураком.