«Филиппинские острова, 1493–1898. Том 37: 1669–1676»

The Philippine Islands, 1493–1898

Explorations by early navigators, descriptions of the islands and their peoples, their history and records of the catholic missions, as related in contemporaneous books and manuscripts, showing the political, economic, commercial and religious conditions of those islands from their earliest relations with European nations to the close of the nineteenth century,

Volume XXXVII, 1669–1676

Edited and annotated by Emma Helen Blair and James Alexander Robertson with historical introduction and additional notes by Edward Gaylord Bourne.

The Arthur H. Clark Company

Cleveland, Ohio

MCMVI

СОДЕРЖАНИЕ ТОМА XXXVII

Предисловие 9

Различные документы, 1669–1676 гг.

Events in Filipinas, 1668. [Unsigned; Francisco de Figueroa?]; Manila, January 15, 1669 23

Доминиканцы на Филиппинах, 1641–1669 гг. Бальтасар де Санта-Крус, О.П.; 1676 г. [Из его «Истории» (Historia).] 64

Августинцы на Филиппинах, 1641–1670 гг. Касимиро Диас, О.С.А.; Манила, 1718 г. [Из его «Завоеваний» (Conquistas).] 149

Манила и Филиппины около 1650 г. (окончание следует). Доминго Фернандес Наваррете, О.П.; Мадрид, 1676 г. [Из его «Исторических трактатов» (Tratados historicos).] 285

Библиографические данные 307

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Карта Филиппинских островов с указанием провинции Ордена отшельников святого Августина; фотографический факсимиле гравюры из книги Любина «Orbis Augustinianus... ordinis eremitarum Sancti Augustini» (Париж, 1639), карта 37; с экземпляра в Библиотеке Конгресса. 147

План Манильского собора до 1750 г.; фотографический факсимиле с подлинной рукописи в Генеральном архиве Индий, Севилья. 201

План Манильского собора с изображением нового строения, возводимого в 1754 г.; фотографический факсимиле с подлинной рукописи в Генеральном архиве Индий, Севилья. 205

ПРЕДИСЛОВИЕ

Значительная часть этого тома посвящена описанию деятельности доминиканских и августинских миссий на островах в период 1641–1670 гг.; благодаря прибытию новых подкреплений они смогли поддерживать довольно активную работу. Эти хроники также содержат, как обычно, много интересных светских сведений; наиболее важными событиями в светских делах островов являются возвышение и падение фаворита губернатора Фахардо — Венегаса, а также арест губернатора Диего де Сальседо инквизицией (по инициативе аудитора Бонифаса, который затем узурпирует власть). Последний инцидент подробно описан испанским офицером, заключенным в тюрьму узурпатором.

Документом, представляющим особый человеческий интерес, является письмо (от 15 января 1669 г.), написанное из застенков форта Сантьяго в Маниле неназванным офицером, заключенным туда узурпатором-аудитором Бонифасом. Он подробно рассказывает об аресте (1668 г.) губернатора Диего де Сальседо комиссаром инквизиции, об узурпации управления островами Бонифасом и о заключении в тюрьму его самого и других лоялистов по подозрению в попытке освободить губернатора из-под стражи. Позиция автора необычна: в самом начале он заявляет о своей благодарности и преданности своему покровителю, предшественнику Сальседо, Сабиниано Манрике де Ларе, который в то время находился под следствием в рамках своей резиденсии (впоследствии он был оправдан); он отзывается о Сальседо без всякого осуждения или обиды, хотя губернатор и лишил его военного командования. Этот документ снабжен подробными примечаниями, основанными на другом пространном и многословном современном источнике; оба они проливают много света на политические и религиозные дела в Маниле того времени, особенно на возможности для злоупотреблений, заложенные в деятельности инквизиции.

Отрывки из «Истории» (Historia) Санта-Круса (Сарагоса, 1693 г.) охватывают историю доминиканского ордена на Филиппинах за 1641–1669 гг. В 1641 г. провинциалом избирается брат Франсиско де Паула; в то время орден едва располагал достаточным количеством монахов для обслуживания своих текущих приходов — нехватка, которая впоследствии была восполнена как ответ на молитвы. В 1640 г. местоположение Париана было изменено, а два года спустя весь квартал был уничтожен пожаром. В 1644 г. на острова в качестве губернатора прибывает Диего де Фахардо, при котором они «вкусили все виды правления». Перечислены основные события его срока пребывания в должности, а также наиболее важные решения доминиканских капитулов 1647 и 1650 гг. В первом из этих годов умирает престарелый провинциал, брат Доминго Гонсалес; его преемником становится брат Карлос Гант. В 1648 г. паташ благополучно достигает островов, хотя сразу после разгрузки его приходится сжечь, чтобы спасти от голландцев; однако после этого враги покидают острова, и с тех пор они их не беспокоили. Это судно также доставило подкрепление из тридцати доминиканских монахов, что значительно воодушевило миссионеров, а также различные церковные милости и привилегии. Санта-Крус описывает наиболее важные акты провинциального капитула 1650 г. и приводит биографические очерки многих доминиканских миссионеров на островах. Затем он переходит к рассказу об аресте и смерти бывшего фаворита Фахардо — Венегаса.

В 1652 г. провинциалом становится брат Педро де Ледо; на этом же капитуле было официально объявлено о преобразовании колледжа Санто-Томас в университет, а миссия Итуй была более полно организована. Наш автор дает хорошее описание диких горцев этого региона; их обращение — дело трудное. В 1653 г. в Манилу прибывают высокопоставленные лица, включая губернатора Манрике де Лару и архиепископа Поблете. Доминиканский капитул постановил, что каждый преподаватель их университета должен знать по крайней мере один из местных языков. В 1654 г. была предпринята, но безуспешно, попытка отправить миссию в Японию; наконец, пяти миссионерам удалось добраться до Китая, где они усердно трудились над обращением язычников. Провинциалом, избранным в 1656 г., стал брат Хасинто Гали, но вскоре после этого он скончался во время посещения Кагаяна; его место занял брат Лукас Монтанеро. 20 августа 1658 г. произошло землетрясение, само по себе более сильное, чем землетрясение 1645 г., но последующие толчки были слабее. Доминиканский монастырь сильно пострадал, и монахи с трудом нашли себе жилье. В том же году прибыло большое подкрепление миссионеров. На капитуле 1659 г. доминиканцы отказались разрешить своим миссионерам в Китае принимать земельные пожертвования, опасаясь, что китайцы могут счесть их движимыми корыстными мотивами. На капитуле 1661 г. провинциалом был избран брат Фелипе Пардо (впоследствии прославившийся как комиссар инквизиции и архиепископ Манилы). Два года спустя были приняты меры по печатанию ритуала для использования миссионерами ордена. В том же году (1663 г.) Сальседо прибывает в Манилу в качестве губернатора; его карьера кратко рассматривается. Провинциалом, избранным в 1665 г., стал брат Хуан де лос Анхелес, а в следующем году еще тридцать девять доминиканцев присоединились к своим братьям на Филиппинах. Корабль, доставивший их, был задержан непогодой у побережья Самара, где иезуитский миссионер оказал им самое щедрое гостеприимство, отказавшись от какой-либо компенсации. Воспроизведено письмо главы доминиканского ордена Моралесу. В 1667 г. в Маниле после четырнадцати лет службы скончался архиепископ Поблете. В том же году состоялся промежуточный капитул, на котором были приняты меры по ограничению членов ордена от несанкционированного вмешательства в дела гражданского управления или критики в его адрес. В 1668 г. из Мексики прибыли еще два доминиканца, и рассказывается о чудесном спасении одного из них вместе с несколькими другими испанцами от гибели при кораблекрушении. Несколько монахов, преодолевая огромные трудности, отправились в китайские миссии. Доминиканцы ведут работу среди самбалов, многие из которых принимают христианство и селятся в миссионерских деревнях; они надеются, что вскоре смогут сделать то же самое для язычников-иррайя.

Отчет об августинских монахах на Филиппинах за 1641–1670 гг. представлен Касимиро Диасом в его «Завоеваниях» (Conquistas). На капитуле 1641 г. провинциалом был избран брат Херонимо де Медрано. Вскоре после этого скончался архиепископ Герреро; Диас представляет очерк его жизни и характера. Три года спустя на смену Медрано пришел брат Алонсо Карвахаль, а Диего де Фахардо прибыл в качестве губернатора островов; наш автор дает краткий очерк его личных и служебных качеств. Угрозы со стороны голландцев и их завоевание Формозы наполнили испанцев большой тревогой. К сожалению, Фахардо находился под влиянием фаворита Венегаса, с чем связывают весьма печальные последствия. Мир, заключенный с маврами, был лишь временным, ибо, видя, как испанцы измотаны голландцами, они снова начали совершать набеги на Висайи. Галеоны из Акапулько прибывают благополучно, хотя голландские корабли подстерегают их. На одном из них находился новый архиепископ Манилы, который скончался незадолго до прибытия на острова. В 1647 г. августинцы избирают своим провинциалом брата Диего де Ордаса. Вскоре после этого они решают основать в Мексике приют для своих монахов, которые должны делать там остановку во время своего путешествия из Испании на Филиппины. В том же году голландцы окончательно перестают беспокоить эти острова, а на Холо, несмотря на поддержку со стороны туземцев, они не могут выбить испанцев. Они также терпят неудачу при нападении на Замбоангу. Один августинский монах был убит негритосами, народу которых Диас дает интересное описание; это убийство впоследствии было отмщено Небом: все причастные к нему стали прокаженными. Диас в сильных выражениях упоминает о несчастьях, страданиях и ужасе, вызванных в Маниле суровыми мерами фаворита Фахардо. Еще одним большим несчастьем стала потеря галеона «Энкарнасьон», что принесло разорение многим жителям Манилы.

В 1650 г. Медрано в третий раз избирается провинциалом своего ордена. С большим трудом августинцам наконец удается отправить прокуратора в Испанию для получения подкрепления из миссионеров. Диас рассказывает о событиях 1651–1652 гг., в основном включающих суровые и незаконные действия фаворита Фахардо — Венегаса, и падение последнего, которое было достигнуто благодаря мужеству августинского провинциала Медрано, подавшего жалобу на Венегаса губернатору. В 1653 г. провинциалом был избран брат Андрес де Вердуго, и прибыл новый губернатор Манрике де Лара вместе с архиепископом Поблете и епископами для всех трех суффраганных епархий. Фахардо был отправлен в Испанию, но скончался в пути; его фаворит Венегас умер в тюрьме, а все его имущество было конфисковано. Новый губернатор и архиепископ делают все возможное, чтобы исправить печальное положение, в котором оказалась Манила. Последний, однако, пытается добиться права епископской визитации монахов, заведующих приходами, после чего эти посты были оставлены монашескими орденами. Дело было передано в Аудиенсию, которая предписала архиепископу приостановить визитацию в таких случаях до тех пор, пока Совет Индий не сможет принять решение по этому вопросу; этот Совет не поддержал его притязания. Диас довольно подробно обсуждает тему таких визитаций, в основном с практической точки зрения; он утверждает, что система, принятая в Новой Испании, не может быть должным образом применена на Филиппинах, где условия столь иные. Поблете посвящает свои силы восстановлению собора, разрушенного во время землетрясения 1645 г.; но многие препятствия мешают его завершению, и он был освящен только в 1671 г. В 1654 г. прибывает подкрепление августинских миссионеров, которые были крайне необходимы в провинции. Представлены краткие сведения о них; все они — уроженцы Новой Испании. Диас рассказывает об угнетении туземцев при строительстве кораблей для Манилы, что было причиной нескольких восстаний в прошлом; потеря некоторых галеонов в результате кораблекрушений многими считается Божьей карой за жестокости, применявшиеся к туземцам при строительстве этих судов. В 1656 г. провинциалом был избран Алонсо Кихано; во время его срока многие члены его провинции скончались, и ее бремя было очень тяжелым. Ордас снова был избран провинциалом в 1659 г. Диас рассказывает о больших потерях филиппинского народа во время срока Манрике де Лары, в основном из-за кораблекрушений, которые поглотили людей, деньги и корабли. Происходят восстания туземцев, которые подавляются, но с большими потерями и затратами. В 1662 г. провинциалом был избран брат Алонсо Коронель; особое внимание августинцы уделяют своим миссиям на севере Лусона. Галеон, отправленный в том году, благополучно достигает Акапулько; это дает возможность новому губернатору Сальседо и августинской миссии, которые долго ждали корабля в Мексике, переправиться на Филиппины. В той же экспедиции прибывает и миссия реколетов. Вынужденные из-за штормов высадиться на побережье Кагаяна, они добираются до Манилы по суше, испытывая большие трудности. Диас представляет краткие сведения обо всех новых миссионерах своего ордена и рассказывает о наиболее важных событиях первых лет пребывания Сальседо в должности. Возникают разногласия между двумя новыми аудиторами, которые позже приводят к катастрофе для всей общины. Манрике де Лара отправляется обратно в Испанию и освобождается от обвинений, выдвинутых в его резиденсии. Сальседо многого достигает в судостроении и расширении торговли. Брат Алонсо Кихано переизбирается провинциалом августинцев в 1665 г.; этот капитул снова отказывает губернатору в требовании предоставить списки его священников, исполняющих обязанности приходских священников (curas), доминиканцы также отказываются предоставлять такую информацию. В том же году августинцы начинают миссию к апаяо под руководством ревностного брата Бенито де Мены; после многих трудов и лишений ему удается основать три деревни этих новообращенных. Сальседо решает «предпринять какое-нибудь завоевание, которое послужило бы к славе Божьей и расширило испанское правление»; совет, который он созывает для консультации по этому вопросу, соглашается (как военные офицеры, так и настоятели монашеских орденов), что наиболее перспективным предприятием такого рода является завоевание племен игоротов на севере Лусона. Диас дает краткий очерк этих народов и рассказывает об их завоевании испанской экспедицией (1668 г.) и последующем обращении многих язычников там августинскими миссионерами.

Сальседо приказывает построить в Албае галеон — самый большой и лучший из всех, что были созданы на этих островах. Диас жалуется на практику отправки преступников из Мексики на Филиппины. В 1667 г. отправляется первая миссия на Марианские острова; она состоит из иезуитов под руководством Санвитореса, позже прославившегося своим мученичеством на этих островах. Провинциалом, избранным августинцами в 1668 г., стал брат Дионисио Суарес, охарактеризованный позже нашим автором как «более ангел, чем человек». Число миссионеров в ордене слишком мало для его нужд (нехватка, которую разделяют и другие ордена), и они радуются, когда в том же году в Манилу прибывает подкрепление из семнадцати монахов. В это же время к берегам острова Капул прибивает некоторых потерпевших кораблекрушение людей с какого-то отдаленного и неизвестного острова; а несколько испанцев тонут при попытке пересечь Эмбокадеро. Сальседо правит пять лет, навлекая на себя большую вражду среди видных лиц в общине, что заканчивается его арестом инквизицией и суровым тюремным заключением до самой смерти. Диас, который часто навещал Сальседо во время его заточения, дает интересный очерк о нем и хвалит его благочестивую покорность и терпение в страданиях; но он тщательно воздерживается от дальнейших комментариев по поводу событий, связанных с арестом Сальседо, или лиц, участвовавших в нем. Диас очень кратко упоминает о принятии губернаторской власти аудитором Бонифасом (которого он хвалит как благоразумного и бескорыстного) и о некоторых его заметных действиях во время его короткого правления. Однажды он чуть не лишился жизни от мушкетной пули, было ли это сделано намеренно или нет — неизвестно. Сальседо дважды отправляли в Новую Испанию, но в первом плавании его возвращали обратно штормы, а во втором он скончался. В 1669 г. прибывает новый губернатор, дон Мануэль де Леон. Его правление хвалят за установление на островах мира и изобилия; торговля процветает, нет никаких войн или восстаний. С Леоном также прибывают тридцать два новых работника для августинских миссий — желанное пополнение их сил. Узурпатор Бонифас находит убежище во францисканском монастыре, где остается до самой смерти. Совет Индий выносит приговор против него и выносит решение в пользу аудитора Коломы. Весной 1670 г. происходит религиозное действо, которое долгое время не практиковалось — публикация в Манильском соборе эдиктов инквизиции; это сопровождается процессиями и различными церемониями. Августинская провинция получает возможность вести свою работу гораздо более удовлетворительно и с большими результатами благодаря помощи своих новых миссионеров.

Сумбурный, полный сплетен отчет о Маниле и Филиппинах середины XVII века, с большим количеством занимательных сведений о людях и событиях того времени, представлен доминиканским монахом Доминго Ф. Наваррете в его «Исторических трактатах» (Tratados historicos) (Мадрид, 1676 г.); именно из подобных повествований и благодаря таким характеристикам исследователь получает дополнительные и ценные сведения об истории любого времени или страны. «Трактаты» в основном посвящены империи Китая, где их автор был миссионером в 1658–1669 гг.; мы представляем здесь (как в переводе, так и в синопсисе) ту часть, которая касается его пребывания на Филиппинах (1648–1653 гг.). Наваррете описывает путешествие туда в живописной и яркой манере. Акапулько имеет «адский климат». Миссионеры вынуждены совершать путь от Лампона до Манилы по суше — путешествие, полное трудностей и опасностей; но они восхищены красотой реки Пасиг, украшенной дворцами, садами и деревнями. В то время островами управляет Диего де Фахардо, который «обладал великими дарованиями для управления, ибо питал отвращение к деньгам и женщинам». Наваррете осуждает Коркуэру за многие вещи, в том числе за поборы, взимаемые с туземцев, которые он описывает в полной мере; они вызывают такие притеснения и вымогательства, что индейцы бегут с островов или отказываются засевать свои поля. Он упоминает различные примеры этого угнетения. В сумбурной и отрывочной манере он рассказывает об основных характеристиках туземцев, занятиях миссионеров, изменениях в официальных кругах и т.д. Этот документ будет завершен в ТОМЕ XXXVIII.

Редакторы, март 1906 г.

РАЗЛИЧНЫЕ ДОКУМЕНТЫ, 1669–1676 гг.

События на Филиппинах. [Без подписи; Франсиско де Фигероа?]; 15 января 1669 г.

Доминиканцы на Филиппинах, 1641–1669 гг. Бальтасар де Санта-Крус, О.П.; 1676 г. [Из его «Истории» (Historia).]

Августинцы на Филиппинах, 1641–1670 гг. Касимиро Диас, О.С.А.; 1718 г. [Из его «Завоеваний» (Conquistas).]

Манила и Филиппины около 1650 г. (окончание следует). Доминго Фернандес Наваррете, О.П.; 1676 г. [Из его «Исторических трактатов» (Tratados historicos).]

Источники: Первый из этих документов получен из рукописей Вентура дель Арко (библиотека Эйера), т. ii, стр. 643–692. Второй — из «Истории святого Розария» (Historia del Sant. Rosario) Санта-Круса (Сарагоса, 1693 г.), стр. 44 и сл.; с экземпляра, находящегося во владении Эдварда Э. Эйера, Чикаго. Третий — из «Завоеваний» (Conquistas) Диаса (Манила, 1890 г.), стр. 444 и сл.; с экземпляра, находящегося во владении Джеймса А. Робертсона. Четвертый — из «Исторических трактатов» (Tratados historicos) Наваррете (Мадрид, 1676 г.), стр. 299–332; с экземпляра в Библиотеке Конгресса; этот документ будет завершен в ТОМЕ XXXVIII.

Переводы: Первый документ переведен Эммой Хелен Блэр; остальные — Джеймсом А. Робертсоном.

EVENTS IN FILIPINAS, 1668

Копия письма, написанного жителем Манилы другому при дворе в Мадриде

Всем жителям этих островов известно, что дон Диего де Сальседо, как только вступил в управление ими, лишил меня должности, которую я занимал в качестве генерал-капитана артиллерии, без какой-либо иной причины, кроме той, что я был сторонником дона Сабиниано Манрике де Лары, его предшественника. Последний управлял этими островами умело, как показывают его дела, щедро одаривая почестями всех граждан этого государства и вознаграждая всех, чье положение и заслуги того заслуживали, и даже многих других. Как мало благодарности он получил за эти милости, можно узнать из его собственного признания и заявления. Он много претерпел во время резиденсии, которую он представил по итогам своего правления; хотя он заслуживал того, чтобы покинуть ее с лаврами, он испытал невыносимые суровости, причиненные теми, кому он принес наибольшую пользу. Дон Диего не удовлетворился тем, что лишил меня должности, но пожелал причинить мне дальнейший вред, который принес бы еще больше неприятностей дону Сабиниано Манрике де Ларе, которому я обязан всем, чем являюсь; и я стремился в некоторой степени отплатить личной службой за многое, чем был ему обязан, занимаясь деловыми вопросами, возникавшими в его резиденсии, и обеспечивая снаряжение для его путешествия. Поэтому, чтобы удалить меня от дона Сабиниано, дон Диего приказал мне отправиться с пехотой для защиты побережья провинции Таябас; он сказал, что получил известие, будто вооруженные флоты Борнео и Минданао бродят вокруг, разоряя деревни острова Миндоро, и что они насчитывают 170 судов. Его цель, как сказано выше, была очевидна по скудному снаряжению людей и припасов, которые были мне предоставлены. Я оставался там до тех пор, пока дон Сабиниано не упросил, чтобы меня отозвали [с этого поста], поскольку время его отплытия в Новую Испанию было очень близко, и он желал уладить со мной некоторые вопросы, касающиеся его снаряжения, так как его светлость не мог сделать это ни с кем другим. Но мое разрешение [на отставку] пришло так поздно, что когда я прибыл в этот город, дон Сабиниано уже был в порту Кавите, чтобы подняться на борт корабля; и у меня было всего пять дней, чтобы помочь его светлости, когда корабль снялся с якоря. Я привожу все это для того, чтобы показать, что мной не руководят предрассудки.

Теперь, излагая дело, я заявляю, что 9 октября сего года в час ночи во дворец вошел отец-комиссар Святого офицера, брат Хосе Патернина, с двумя ординарными алькальдами, генералом Себастьяном Райо и доном Николасом де Памплоной, сархенто-майором Диего де Моралесом и капитанами доном Гонсало Саманьего (племянником комиссара) и доном Хуаном де Варгасом — оба граждане, занимающие эту должность в этом королевском лагере, каждый командующий ротой; также дон Хуан де Роблес и еще три или четыре человека. Двадцать других людей оставались в различных помещениях дворца, и восемнадцать или двадцать монахов святого Франциска, все вооруженные. Эти визитеры немедленно схватили дона Диего, надев на него кандалы; он был в одной рубашке, в которой спал, и, не дав ему времени надеть белые кальсоны, они втолкнули его светлость в гамак и унесли заключенным в монастырь Сан-Франсиско. Там они заперли его в келье с солдатами в качестве охраны, чтобы обеспечить его содержание под стражей. Рота, которая была в карауле во дворце, услышав шум, была готова схватиться за оружие; но мастер-де-кампо — дон Агустин де Сепеда, о котором я уже упоминал, — отправился обезопасить караульное помещение и отдал приказ, чтобы никто не двигался, поскольку инквизиция исполняла свой долг.

К утру новость об этом неслыханном происшествии распространилась повсюду; и к тому времени, когда городские ворота были открыты, люди были в изумлении, которое мог понять только тот, кто по опыту знал величие и власть губернатора этих островов. Я был алькальд-майором провинции Тондо, и мне доставило немалое беспокойство заметить ропот индейцев, которые, казалось, пробуждались от глубокой летаргии.

[Что касается вопроса] о том, мог ли Святой офис действовать без сотрудничества с верховной властью здесь, поскольку [губернатор — это] персона, представляющая на этих островах королевскую особу, то нет ни одного ученого человека в двух монашеских орденах святого Доминика и Общества [Иисуса], который не ответил бы на него отрицательно. И поскольку у верного вассала нет большей обязанности, чем повиноваться приказам своего короля и естественного господина, а в отношении веры — тому, чему учит наша мать, Римско-католическая церковь, без [придания этому] какого-либо иного толкования, чем то, которое дают святые отцы Церкви, я не знаю, что сказать, поскольку я не отступлюсь от этого и не возьму назад ни йоты. Споры, которые дон Диего, когда он приехал из Новой Испании управлять этими островами, вел с отцом-комиссаром братом Хосе Патерниной по поводу некоторых разногласий и обид, были публичными и общеизвестными; и те, кого отец-комиссар взял с собой [для этого ареста], были почти все врагами дона Диего. Не является опрометчивым предположением тех, кто более склонен к размышлениям, что это дело было проведено в спешке скорее из-за страсти, чем из-за добродетельного рвения. Я основываю свое мнение на следующих причинах, не говоря уже о многих других, которые я приберегу до надлежащего времени, так как у меня сейчас нет досуга писать более подробно — подчиняясь исправлению Святого офиса; ибо я являюсь, и горжусь тем, что являюсь, христианином-католиком и потомком католических рыцарей.

Первая, как я сказал, заключалась в том, что отец-комиссар был в ссоре с его светлостью из-за споров между ними во время плавания. Более того, отец-комиссар был беден, и его провинциал, отец брат Алонсо Кихано, не предоставил ему никакой должности приора в своем ордене и не обращался с комиссаром так, как того желал последний. Затем, губернатор не дал никакой должности капитану дону Гонсало Саманьего, племяннику комиссара, — которого его дядя-комиссар так ценил и так старался обеспечить; и, хотя племянник был назначен капитаном в этом королевском лагере, он не был капитаном ни одной роты из-за нехватки людей, поскольку подкрепления, присланные вице-королем Новой Испании его светлости, были очень ограничены.

Мастер-де-кампо был объявленным врагом, потому что несколько месяцев назад дон Диего арестовал его и поместил в замок Сантьяго в порту Кавите, и возбудил против него судебный процесс, из которого он впоследствии вышел свободным.

[То же самое верно и в отношении] генерала Себастьяна Райо по следующей причине: в течение пяти лет, пока дон Диего был губернатором, дон Себастьян был дважды арестован — один раз по приказу дона Франсиско Коломы, бывшего судьи резиденсии дона Сабиниано, из-за дел, относящихся к упомянутой резиденсии; и потому что в день Тела Христова, когда он праздновался в этом году, он отказался позволить капитану гвардии, дону Хуану де Эскерре, идти на месте, принадлежащем алькальдам. [Генерал Себастьян Райо], не желая, чтобы капитан гвардии ушел со своего места, сопровождая процессию, повернулся к его светлости и громким голосом сказал [чиновникам] города Манилы: «Только Его Величество и те, кто представляет его королевскую особу, могут уладить это дело, и никто другой не может сделать это с должным рвением». Его светлость был недоволен тем, как он говорил с ним в столь публичном месте, идя в группе Аудиенсии с почтенными аудиторами, и расценил его речь как неуважительную. Когда процессия закончилась, губернатор приказал арестовать генерала и поместить его в замок в порту Кавите, возбудив против него судебный процесс. В этот промежуток времени упомянутый генерал Райо был при смерти; ибо он страдал от сырости той местности и болезни бери-бери, которой он болел. По его прошению губернатор перевел генерала в город, чтобы он мог оставаться в своем доме в качестве заключенного до завершения своего процесса; но арест его светлости произошел раньше этого времени.

Капитан дон Николас де Памплона, второй алькальд, также затаил обиду на его светлость — отчасти из-за упомянутого заключения мастер-де-кампо дона Агустина де Сепеды, его зятя; и отчасти потому, что его светлость также заключил его в тюрьму, поскольку отцу брату Педро Баутисте, бывшему провинциалу Ордена святого Франциска, поступила жалоба на то, что упомянутый капитан, будучи алькальд-майором провинции Булакан, ввел репартимьенто индейцев для рубки леса на строительство своего дома в городе.

Сархенто-майор Диего де Моралес также был полон негодования, потому что его светлость отправил его в провинцию Кагаян для несения военной службы, и прошло немного времени с тех пор, как его отозвали оттуда.

Провинциал святого Франциска, брат Франсиско Сольер, был человеком очень малого благоразумия, хотя и добродетельным; а [францисканский] гвардиан, брат Матео де ла Асунсьон (который был совершенно необразован), прибыл два года назад с партией из сорока монахов своего ордена. Другие отцы, его подчиненные, не скрывали своего гнева на его светлость за то, что он приказал им снять с корабля, который отплывал в этом году в Новую Испанию, кустодия, которого они отправляли туда; они не принимали во внимание те субсидии, которые его светлость предоставил их ордену — однажды дав им 5000 песо, с помощью которых они смогли завершить свою церковь, имевшую изображение Рая. Они говорили о губернаторе так неблагоразумно, что многие люди боялись их слушать. Подобные вещи можно было сказать и об остальных, кто присутствовал при аресте его светлости.

Арестовав губернатора, в ту же ночь отец-комиссар написал письмо аудиторам, которые собрались на заседание Аудиенсии, информируя их о заключении губернатора и требуя, чтобы они вскрыли указы Его Величества, чтобы исполнить королевскую волю — поскольку Его Величество повелевает, что в чрезвычайной ситуации, когда отсутствует губернатор, будь то из-за смерти или по другой уважительной причине, королевская Аудиенсия должна управлять гражданскими делами, а старший аудитор — военными. Дон Франсиско Колома взялся принять военное управление как старший аудитор в суде; но этому воспротивился дон Франсиско Мансилья, который утверждал, что он является старшим, поскольку принял присягу на неделю раньше, чем сеньор Колома. Он сказал, что, хотя впоследствии он позволил сеньору Коломе иметь старшинство, это было из-за его страха перед губернатором доном Диего де Сальседо — потому что последний приехал из Испании в очень близких отношениях с сеньором Коломой, и его светлость желал, чтобы сеньор Колома имел старшинство и никогда не уступал своего ранга старшего.

Сеньор Колома ссылался на тот факт, что он находится во владении, и на другие аргументы, и ничего не было решено; а поскольку желание и амбиции командовать разделялись всеми в равной степени, хитрость дона Хуана Мануэля де ла Пенья Бонифаса была использована для его назначения судьей в этом споре. Это он вскоре получил, [поскольку остальные] думали, что он быстро уладит трудность. Он сказал, что у него нет записей актов, которые были изданы по этому делу, и что, чтобы он мог прийти к более ясному пониманию, их следует передать ему; и заявил, что через несколько дней объявит свое решение относительно разницы в приоритете. Все согласились с этим; но немедленно возник другой и более важный вопрос — кто должен удерживать [спорную] власть в промежутке, пока дон Хуан Мануэль решает вопрос о старшинстве? Последний, как человек проницательный, обнаружив, что теперь он является арбитром спора, сказал сеньору Коломе, что его позиции помогло бы депонирование власти в его руки [т.е. дона Хуана]; и то же самое он сказал сеньору Мансилье. Поскольку каждый из претендентов желал расположить к себе дона Хуана в пользу своих соответствующих притязаний, оба согласились, что власть должна быть депонирована в его руки — не обращая внимания на бесчисленные трудности, которые могли возникнуть из этого, как это и произошло на самом деле. Ибо, обнаружив, что он обладает военным командованием, он начал свои интриги в то же утро — расточая комплименты офицерам и проявляя великую доброту к солдатам, жалея их за многие лишения. Затем, взяв деньги губернатора дона Диего де Сальседо, которые были конфискованы, в тот же день, в ночь после ареста дона Диего, дон Хуан приказал подать сигнал для сбора солдат и выплатил пехоте задолженность по жалованью. Все, восхищенные полученными тогда деньгами и большими суммами, которые они ожидали впоследствии, воздали благодарность обладателю, или, скорее, узурпатору нового поста командования; ибо всегда было так, что новизна приветствуется простой толпой.

Два претендента продолжали свои усилия по отстаиванию своих прав; но, не выслушав их и не дожидаясь ничего большего, новый командующий издал акт после консультации с двумя адвокатами, лиценциатами доном Эухенио Гутьерресом де Мендосой и доном Хуаном де Росалесом, не посоветовавшись и даже не заметив фискала Его Величества, которого по праву касалось это дело — ибо, поскольку стороны за год или два до этого передали решение относительно этого старшинства в королевский Совет, Его Величество [один] не мог урегулировать этот пункт; и, соответственно, до тех пор, пока королевский и верховный Совет не вынесет свое решение, [спорная] власть должна оставаться ad interim в его распоряжении. Дон Хуан приказал Томасу де Паленсуэле-и-Сурбарану, нотариусу и своему доверенному лицу, приступить к уведомлению сторон и фискала. Сеньор Колома, по своим собственным причинам и мотивам, согласился с актом; сеньор Мансилья ответил, что у него есть аргументы, которые он может привести, и такой же ответ был дан со стороны казначейства.

В этот промежуток времени самопровозглашенный губернатор приложил все усилия, чтобы перенести свое правление во дворец; и по совету и мнению об этом проклятом намерении, данным его двумя доверенными лицами — доном Франсиско де Фигероа, хитрым человеком с извращенным характером; в сочетании с бурным характером его второго доверенного лица, нотариуса Сурбарана, — он, выбранный им самим, приказал ротам солдат выступить, и со эскадроном конницы захватил [дворец]. Люди были поражены, не зная, что делать при виде столь чудовищного акта; и тот, кто был наиболее амбициозен, был наиболее молчалив при виде нового и поспешного введения аудитора дона Хуана Мануэля [в управление] — удивленные тем, что этот человек (хотя он был самым последним из аудиторов, а Его Величество повелевает, что в случае смерти губернатора или другой чрезвычайной ситуации старший аудитор должен руководить военными делами), хотя и исключенный упомянутым указом, мог узурпировать правительство силой, которую он получил за несколько часов. С того времени умы некоторых людей были постоянно воспалены гневом, хотя это и скрывалось из-за недоверия, которое вполне справедливо преобладало по отношению к нему; но я оставлю это для более позднего отчета.

Дон Хуан Мануэль продолжал свое правление, по-видимому, в мире, хотя многие люди были сильно раздражены его поведением; но, поскольку совесть мучила его, он жил в страхе и с большей тревогой, чем было необходимо, ибо роты солдат были все расквартированы рядом с дворцом, где он теперь жил как начальник, который получил туда доступ.

Через очень немного дней джентльмены королевской Аудиенсии вместе с фискалом Его Величества на рассвете отправились искать убежища в доме Общества Иисуса в этом городе — воспользовавшись священным домом для большего мира и спокойствия общины. Там, усевшись в подходящем помещении, они провели заседание [Аудиенсии]; и для этой цели договорились взять с собой малую печать, которую приобрел канцлер дон Томас де Кастро. Оттуда Аудиенсия вызвала город [совет], который немедленно отправился туда в повиновение этому призыву — два алькальда и рехидоры — как и сархенто-майор и мастер-де-кампо гарнизона. Когда об этом узнал узурпатор — потому что не все пошли, как это, несомненно, должно было случиться, — он немедленно приказал собрать солдат; и издал прокламацию, что все под страхом смерти и признания предателями Его Величества должны направиться во дворец, где он находился, а не в дом Общества Иисуса, где находились аудиторы. Это было незамедлительно исполнено, потому что дон Хуан оказался командующим войсками. В этом люди не согрешили из-за злых намерений, ибо они очень лояльны к Его Величеству, но по неведению, не зная, кому они должны повиноваться или что было наиболее важно для службы Его Величества; и поскольку они слышали прокламации, призывающие их всех во дворец под страхом обвинения в государственной измене королю, они быстро повиновались.

Поскольку узурпатору мешали военные приготовления, джентльмены [Аудиенсии] занимались изданием приказов, адресованных всем лицам высокого положения и военным офицерам, чтобы они немедленно, под страхом признания предателями Его Величества, направились в дом Общества Иисуса. Когда узурпатор узнал об этом, он опередил их намерения, отправив большой отряд пехоты, который полностью окружил колледж снаружи — со строжайшими приказами, чтобы они не позволяли входить в него никому, какого бы класса он ни был, и он даже не позволял вносить их обычные провизии — используя софистические аргументы, чтобы убедить простолюдинов, что никто не обязан по послушанию идти туда, ибо собрание аудиторов не имеет значения, поскольку они не проводили его в привычном месте и зале.

Чтобы предотвратить беспорядки, аудиторы, желая мира и всеобщего спокойствия, издали королевский указ, чтобы узурпатор стал послушным [их власти]. В нем они заявили, что, поскольку дон Франсиско де Монтемайор-и-Мансилья отказался от права старшинства, на которое он претендовал, власть генерал-капитана была от имени Его Величества передана и владение ею предоставлено дону Франсиско Коломе для управления военными делами, во исполнение королевской воли. Доставка этого королевского указа в руки узурпатора была доверена рвению Общества Иисуса, которое всегда было непоколебимо на королевской службе; ибо никто из мирян не осмеливался сделать это, видя его столь увлеченным желанием править и обладающим военной силой. Некоторые из тех отцов отправились во дворец (отец Херонимо де Ортега, преподаватель теологии, неся указ) и отдали себя во власть узурпатора — который, не зная об их миссии, сразу принял их; он ответил отцам с дерзостью, используя оскорбительный язык по отношению к ним.

Оратор [т.е. отец Ортега] объяснил ему, что колледжи Общества всегда стояли и будут стоять с открытыми дверями, чтобы принять короля, нашего государя, ибо его члены являются его верными вассалами; по этой причине монахи, ожидая решения узурпатора, терпеливо переносили не только эпитеты, бросаемые в них невежественной чернью, называвшей их «предателями» и «мятежниками», но также и язык даже брата Франсиско Сольера, который говорил с ними очень грубо. Были также другие неприятности, которые я должен опустить и которые следует приписать брату Франсиско, его гвардиану и комиссару Святого офицера; ибо, хотя каждый из них должен был заниматься своим делом, амбиции удерживали их всех троих во дворце, который они не покидали ни на мгновение.

Узурпатор, тщательно ища аргументы для ответа аудиторам, чтобы оправдать свою цель — и с одной стороны будучи стимулируемым совестью к слепому послушанию, которое он должен, как вассал Его Величества, оказать королевскому указу; а с другой — будучи движимым себялюбием и амбицией получить власть и богатство, которые отвлекали его ум, — пытался получить от некоторых своих наемных доверенных лиц те аргументы, которые лучше всего подходили к его желаниям, так как среди тех, кто окружал его, не было недостатка в тех, в ком преобладали развращенные цели. Дон Хуан предпочел совет своего особого доверенного лица, дона Франсиско де Фигероа, который посоветовал узурпатору уведомить людей, что королевская Аудиенсия, которая находилась в доме Общества, потому что аудиторы отправились туда, чтобы организовать ее, послала во дворец, чтобы вызвать его под страхом измены Его Величеству, если он немедленно не окажет послушания; что, соответственно, все должны подумать, целесообразно ли ему идти или нет. [Он посоветовал ему], как подобает в общине, ходить лишь немного, ожидая тех лиц самого высокого ранга, которые составляют ее главу. Фигероа проявил свою хитрость, уведомив некоторых из своих приближенных ответить (как они на самом деле и сделали), что узурпатору нецелесообразно идти в дом Общества; но что аудиторы должны прийти, чтобы проводить свои заседания в своем обычном и надлежащем месте, зале [Аудиенсии], и что тогда он обязан повиноваться [вызову]. После этого остальные согласились с этим мнением первого оратора; и, чтобы оправдать свое злое поведение и приписать его людям, он заставил их всех собраться вместе — хотя некоторые, осознавая ошибку, избежали этого, выйдя незамеченными, будучи пропущенными среди тех, кто обсуждал это дело; и с вышеуказанным решением они отправили прочь монахов.

Узурпатор пытался различными способами распустить собрание аудиторов и городских чиновников, которые находились в доме Общества. Первым был план обмануть обещаниями капитана дона Николаса де Памплону, одного из двух ординарных алькальдов, чтобы побудить его покинуть дом; и это удалось из-за его отсутствия здравого смысла. Ибо, увлеченный этими обещаниями, он попросил у аудиторов разрешения пойти домой и навестить свою жену — которая, как они сообщили ему, была в муках деторождения, — протестуя, что он вернется; но как только он вышел, он отправился к узурпатору, который приказал ему не возвращаться под страхом признания предателем Его Величества — не обращая внимания на то, что дон Николас был ординарным алькальдом и не мог быть подчинен ему, даже если бы он был законным военным губернатором, а только аудиторам, которые руководили гражданским управлением.

Было не так легко убедить его спутника, генерала Себастьяна Райо, который, как человек, способный в этих делах, знал, что королевская особа пребывает в своем суде, а не в узурпаторе. Последний, чтобы растоптать любое сопротивление своим планам, совершил величайшее беззаконие, которое может вообразить человеческий разум; это было использование своего близкого друга, комиссара Святого офицера, чтобы забрать генерала Райо под предлогом [требования от] инквизиции из дома Общества. Комиссар, увлеченный своими личными целями и своим невежеством, и пользуясь миром и спокойствием, царившими среди людей (которые, как он намекал, были [результатом] его собственного религиозного рвения), отдал приказ, как комиссар святого трибунала, дону Херонимо де Лейве, комиссару в провинции Илокос, и капитану дону Луису де Монрою, нотариусу Святого офицера, идти с выставленными напоказ знаками отличия и от имени инквизиции. Они вызвали упомянутого алькальда Себастьяна Райо, который как христианин-католик немедленно повиновался — к своему большому ущербу; ибо узурпатор, раздраженный тем, что ему пришлось использовать святой трибунал, чтобы обеспечить генерала, воспользовался иском, который дон Диего де Сальседо возбудил против него, и долго держал его заключенным в своем доме под охраной солдат.

Поскольку городской совет был таким образом распущен, королевский суд все еще оставался в полном составе, что доставляло узурпатору немалое беспокойство в планировании средств, наиболее подходящих для достижения цели его стремлений. Для этой цели он послал аудиторам сообщение, что они должны в очень ограниченное время проводить свои заседания во дворце под страхом смерти, если они не повинуются, поскольку они вызывают беспорядки и нарушают мир; и он заявил, что направит артиллерию на колледж отцов.

В этих и других неслыханных злых деяниях узурпатор и его советники продолжали; а аудиторы продолжали издавать предписания более видным гражданам, приказывая им под страхом смерти и признания предателями Его Величества оказывать послушание аудиторам, поскольку королевская особа пребывала только в своем суде. Эти усилия были бесполезны, ибо стража, выставленная узурпатором, не позволяла никому выходить или входить в дом; но аудиторы провели два дня и ночь в этих занятиях, не спускаясь со своего трибунала ни на мгновение — с достаточным мужеством, чтобы отдать свои души на службе Его Католическому Величеству.

Узурпатор был удивлен, увидев, что его замыслы расстроены, и, зная о большой любви, которую дон Франсиско де Колома питал к своей жене, принял меры, воспользовавшись хитростью и коварством своего советника генерала дона Франсиско де Фигероа, чтобы последний в сопровождении генерала Франсиско Гарсии дель Фресно отправился от его имени поговорить с женой сеньора Коломы, дав ей понять, что если аудиторы не покинут [дом Общества] в течение трех часов, он уже решил закончить это дело кровопролитием. Несчастная дама, как только услышала это решение от посланников, села в свой седан и отправилась в церковь Общества; она послала кого-то позвать мужа, и они остались наедине для разговора. Результатом этой встречи стало то, что дон Франсиско, никем не замеченный, вошел в седан своей жены, оставив ее в церкви, и отправился в свой дом. Таким образом, злодейство генерала Фигероа, советника узурпатора, преуспело в разгоне королевского суда, поскольку единственными оставшимися лицами были сеньор Мансилья и фискал его Величества.

Чтобы узурпатор мог лучше отомстить дону Франсиско де Мансилье-и-Монтемайору, он заверил его через посредничество отца викария-провинциала фра Диего де Сан-Романа и схоласта фра Хуана де Паса (которые были яркими светилами ордена доминиканцев), что сеньор де Мансилья и фискал могут со всей безопасностью отправиться в свои дома и что он не причинит им никакого вреда; вследствие этого они начали чувствовать облегчение от крайних лишений, которые претерпели. На следующий день аудиторы из-за усталости не смогли явиться в Аудиенсию; и немедленно, в ту же ночь, [узурпатор] приказал солдатам арестовать дона Франсиско де Мансилью, поместив его в замок в порту Кавите. Он приказал страже под строгими наказаниями не позволять сеньору Мансилье разговаривать с кем-либо, и это продолжалось много дней. По просьбам настоятелей религиозных орденов ему было разрешено причаститься, но не покидать замок — где я и оставлю его, чтобы продолжить рассказ о других событиях.

Тиран добился своего величайшего желания и запугал [всех, кто мог ему противостоять] примером сеньора Коломы. Узурпатор продолжал свое правление, вознаграждая больше всего тех, кто больше всего заслуживал наказания за свои чудовищные преступления. Он назначал лиц на должности, отдав главную и лучшую из них, а именно должность алькальд-майора Каламианеса с титулом сархенто-майора флота Илоило, капитану дону Гонсало Саманьего, единственному племяннику своего лучшего друга, комиссара Святого офиса, который также рекомендовал тех, кто проявил себя наиболее заметно при аресте дона Диего де Сальседо. Тиран охотно и с радостью последовал этому, отдав управление Парианом санглеев капитану Диего де Паленсии и удостоив новыми назначениями на должности адмиралов капитана дона Хуана Роблеса-и-Кортеса и капитана дона Хуана де Варгаса Мачуку; и он вознаградил не только других, кто помогал в вышеупомянутом заключении, но и тех, кто больше всего помогал узурпатору ради собственной частной выгоды.

Поскольку узурпатор был обеспечен большим количеством денег — теми, что он захватил у дона Диего, и ситуадо, который только что прибыл из Новой Испании, — он решил проявить щедрость за счет его Величества, чтобы расположить к себе других, выдавая денежные переводы и производя выплаты по своему усмотрению. Соответственно, первым делом, которое он совершил, было выписывание ордера на самого себя, не только на то, что король был должен ему, но, поскольку этого ему было недостаточно, [он добавил] еще несколько тысяч в счет того, что еще причиталось бы за его официальную службу; и для своего сына, мальчика восьми или девяти лет, который занимал военную должность — которую, как ненужную, дон Диего упразднил бы, — он приказал выдать сертификат и выплатить всю сумму. Чтобы удовлетворить тех, чья поддержка была для него важна, и оправдать себя перед народом, он приказал, чтобы все задолженности [по жалованью], которые королевская казна была должна аудиторам, были выплачены в полном объеме; а впоследствии им выплачивалось [только] то, что он разрешал. Также ничего не выплачивалось тем лицам, которые не были причастны к аресту дона Диего или, по крайней мере, [не одобряли] его содержание в тюрьме.

Поскольку у дона Диего было конфисковано так много имущества, особенно драгоценностей и золота, возник повод для искушения даже самого честного человека, когда составлялись описи; и, после того как оно было помещено в королевскую казну, возникли коварные схемы, чтобы приобрести много дукатов с помощью этого богатства. Первая схема, которая была ловко спланирована доверенным лицом узурпатора генералом Фигероа, заключалась в том, чтобы продать все захваченное золото — под предлогом того, что если его хранить до более позднего времени, оно обесценится, и его Величество понесет большой убыток; ибо в это время, поскольку здесь находились иностранные корабли, прибывшие за золотом, оно имело [большую] ценность. Без чьего-либо понимания дела все золото, обработанное или нет, было продано с аукциона вышеупомянутому генералу Фигероа по цене четырнадцать песо за таэль (который является весом в десять серебряных реалов) за обработанное золото и тринадцать песо за таэль за необработанное; но он предварительно договорился с иностранцами забрать все золото по семнадцать песо за таэль за обработанное и пятнадцать за необработанное. [Это было сделано] для того, чтобы узурпатор мог разделить излишек с прибылью более 14 000 песо, вырученных от количества в шесть тысяч таэлей (считая обработанное и необработанное), которое было помещено в королевскую казну. Поскольку я выразил протест, что эта низость была совершена против Бога и короля, они испугались и на следующий день возобновили аукцион, говоря, что узурпатор не желает, чтобы все золото было продано только одному человеку — как будто хитрости было бы трудно устроить так, чтобы золото было разделено между десятью или двадцатью лицами, все из которых стремились к одной и той же цели, а именно к своему эгоизму и жадности. Распознав их цель, я заявил, что — при условии, что их намерение состоит в том, чтобы все золото не было продано только одному гражданину, по какой причине продажа предыдущего дня была аннулирована, — после того как я спросил цену золота, я пожелал приобрести 1000 таэлей необработанного золота, предложив на месте четырнадцать песо за таэль за вышеупомянутое золото и сказав, что, если мне будет позволено забрать все необработанное золото по этой цене, я его возьму. Они выказали удивление и были раздражены на меня, но в конце концов завершили продажу по вышеупомянутой цене четырнадцать песо. Было продано только около 1400 [таэлей], остальное оставив для других аукционов; и не было уверенности, [судя] по тем, что проводились впоследствии, было ли все остальное золото продано по той же цене в четырнадцать песо; ибо некоторые лоты были проданы по тринадцать песо.

Для этих и других злых деяний Фортуна предоставила узурпатору нотариуса вместе с человеком, который имеет худшую репутацию и самые злонамеренные замыслы из всех на этих островах, по имени Томас де Паленсуэла-и-Сурбаран, который хорошо известен всем. Узурпатор готовит свои документы и депеши только с этим человеком, к которому он питает большое доверие и которым придается надлежащая форма его несправедливым и незаконным актам. Более того, фискал его Величества неоднократно требовал письмами, чтобы [золото] не продавалось; но он никогда не отвечал на эти или бесчисленные другие письма, которые вышеупомянутый фискал писал по поводу заключения дона Франсиско де Мансильи и по различным другим вопросам, которые он требовал (как он постоянно делает). И поскольку фискал был болен, узурпатор назначил лиценциата Антонио Кихано, адвоката в этой королевской Аудиенсии, чтобы он мог присутствовать, как он присутствовал от имени фискала, на аукционных продажах, которые были произведены из товаров дона Диего.

Религиозные ордена продолжали просить об освобождении аудитора дона Франсиско де Мансильи, как и многие влиятельные лица; но они не преуспели. Однако они причинили узурпатору много скорби, видя, что аудитор пользуется такой популярностью, в то время как его собственная тираническая натура желала, чтобы все граждане потворствовали его беззаконному поведению в несправедливом заключении аудитора — чего достигли его собственные страхи, поскольку сессия королевской Аудиенсии не могла проводиться без сеньора Мансильи; ибо никого не осталось, кроме сеньора Коломы, а он не мог составить Аудиенсию в одиночку и без другого аудитора. Ясно, что его амбиции жаждали лести за его злой поступок, ибо тирания всегда испытывает глубокие страхи и подозрения, которые стимулирует совесть.

Чтобы оправдать свое злое поведение по отношению к невиновности сеньора Мансильи, он замыслил возбудить против него дело за торговлю бартером и товарами — хотя бедный джентльмен никогда не намеревался и даже не воображал заниматься этим делом, — выдвигая свидетелей по своему собственному усмотрению. Среди тех, кто был приведен к присяге, был один, который был самым злобным приближенным генерала дона Франсиско де Фигероа; и он дал показания перед вышеупомянутым нотариусом, Томасом де Паленсуэлой-и-Сурбараном, объявленным врагом заключенного аудитора. Это было божественное Провидение, что сеньор Мансилья не был обвинен в позорном преступлении, ибо это прошло бы очень легко.

Узурпатор устал от вышеупомянутых писем фискала его Величества, который, больной, как он был и есть, чтобы не пренебрегать обязанностями своей должности, постоянно работал с явным риском для своего здоровья, требуя информацию, которая ему причиталась, — хотя и без какого-либо результата; ибо, как я сказал, они теперь не отвечали на его письма, и их единственной заботой было найти какой-то способ изгнать его, объявив, что он нарушитель спокойствия. Действительно, я думаю, что не пройдет много времени, как он будет отстранен от исполнения должности, которая была дарована ему его Величеством; и причиной этого будут [злые намерения узурпатора].

Тиран хорошо знал, что среди столь многих не может не быть некоторых лояльных сердец, которые, поскольку не могли из-за отсутствия власти пресечь его дерзкие действия, не выражали открыто своего желания воспользоваться любой возможностью, которую могло представить время, чтобы отличиться на службе обоим Величествам; и даже если они не могли сделать это делами, по крайней мере, они написали бы его Величеству, давая ему отчет обо всем, что произошло, чтобы можно было применить быстрое средство, которое требуют столь сложные дела, как эти, и острова не подверглись бы разрушению. Хотя эти острова находятся на виду у столь многих наций, ничего из того, что я рассказал, не просочилось наружу, так глубоко было его недоверие; ибо он принял меры предосторожности, задержав здесь корабли из всех соседних королевств, не позволяя ни одному из них отплыть до середины января — в то время, когда никто не мог добраться до английских и голландских кораблей, которые каждый год отплывают из Батавии и Батана в Европу в середине декабря, — чтобы удерживать это правительство в течение более длительного времени (о чем мы, лояльные, желаем [дать] информацию), проинструктированный своим доверенным лицом, предателем генералом Фигероа. Убытки и расходы, которые он причинил послам королей, владельцам частных кораблей, этим задержанием, невозможно оценить; как не могу я передать жалобы, которые все высказывали по поводу этого неожиданного действия.