«Философия истории»

Теперь, что касается вторичных или более косвенных способов, которыми Божество сообщает себя людям, автор отмечает, что «Природа тоже есть книга, написанная с обеих сторон, внутри и снаружи, в которой перст Божий ясно виден: — своего рода Священное Писание в телесной форме — славный панегирик, так сказать, всемогуществу Божьему, выраженный в самых ярких символах. Вместе с этими двумя великими свидетелями славы Творца, Писанием и природой, — голос совести есть внутреннее откровение Бога — первый указатель тех двух других более великих и более общих источников открытых истин; в то время как История, представляя нашим глазам шествие Божественного Провидения — Провидения, чье любящее действие очевидно как в жизни отдельных людей, так и в социальном пути народов, — История, скажу я, составляет четвертое откровение Бога».

Нам предстоит далее рассмотреть поведение Божественного Провидения в воспитании человеческого рода. Как мы воспитываем мальчика? Мы сначала стараемся пробудить его чувства — затем мы культивируем его душу, или его моральные способности; в то же время мы помогаем постепенному раскрытию его понимания. Так обстоит дело с божественным воспитанием человечества. В первобытном откровении, действительно, первый человек получил высшее интеллектуальное озарение; озарение, которое, хотя при его падении оно было омрачено грехом, все еще светит с усеченным блеском через всю историю и предания первобытного мира. Однако, когда из-за злоупотребления, которое он совершил своими великими интеллектуальными способностями, человек последовательно лишался всех тех высоких даров, которыми он был первоначально наделен; когда из-за ошибок идолопоклонства он впал в состояние интеллектуального младенчества; тогда было необходимо, чтобы его чувства были сначала пробуждены к божественным вещам; и это было достигнуто в Моисеевом откровении. Но это откровение было лишь подготовительным к другому, предназначенному обновить душу человечества и постепенно осветить его интеллект. Это возрождение моральных способностей человека было достигнуто непосредственно и прямо христианством; ибо без этого морального возрождения любое внезапное озарение интеллекта было бы скорее вредным, чем полезным для человечества. Под благотворным влиянием христианства научное просвещение человеческого ума было мудро прогрессивным; но, кажется, именно последним славным векам торжествующей церкви суждено стать свидетелями полного меридианного блеска человеческого интеллекта. Тогда великая схема творения будет выполнена; и интеллектуальный свет, который играл вокруг колыбели, осветит последний век человечества.

Давайте теперь перейдем к рассмотрению Природы самой по себе и в ее отношениях к Богу, к духовным интеллектам и к человеку.

Природа была первоначально прекрасным, безупречным творением руки Всемогущего. Но падший ангел в своем падении принес беспорядок и смерть во все материальное творение. Отсюда возник тот хаос, который дыхание творческой Силы только могло устранить. Таким образом, по мнению автора, широкий интервал возникает между первым и вторым стихом Бытия. «В начале», — говорит вдохновенный историк, — «Бог сотворил небо и землю», то есть, как объясняет Никейский Символ веры, видимый и невидимый мир. «Земля же была безвидна и пуста: и тьма была над бездною». Но та пустота — та тьма — тот хаос произошли не от светящейся руки всеведущего и всесовершенного Творца — но от тревожного влияния того изверга, которого Священное Писание назвало с такой непостижимой глубиной «человекоубийцей от начала». Поэтому Шлегель называет его на своем возвышенном языке «автором или первоисточником смерти» — (Erfinder des Todes).

По предмету такой огромной важности я не берусь высказывать мнение: но я должен лишь довольствоваться скромной задачей анализа. Однако, возможно, уместно заметить, что это мнение Шлегеля, по-видимому, из отрывка в работе великого католического писателя Молитора, согласуется с преданием древней синагоги. «Каббала, — говорит он, — была разделена на две части — теоретическую и практическую. Первая состояла из патриархальных преданий о святой тайне Бога и божественных лицах; о духовном творении и падении ангелов; о происхождении хаоса материи и обновлении мира в шесть дней творения; о сотворении человека, его падении и божественных путях, ведущих к его восстановлению».

«Смерть, — говорит Шлегель, — пришла через грех в мир. Как через падение первого человека, который не был создан для смерти, ни первоначально предназначен для смерти, смерть была передана всему человеческому роду; так через предшествующее падение того, кто был первым и самым славным из всех сотворенных Духов, смерть пришла во вселенную, то есть вечная смерть, чей огонь неугасим. Отсюда сказано: «Тьма была над бездною, и земля была безвидна и пуста» — как простое надгробие той вечной смерти; «но Дух Божий носился над водою, и в этом лежал первый жизненный зародыш нового творения».

Но если таково происхождение Природы, как увековечивается ее существование и какова будет ее конечная судьба?

Природа, как было сказано выше, есть книга Божьего откровения, написанная внутри и снаружи. Внешняя часть этого священного тома свидетельствует о верховной силе, мудрости и благости Творца знаками, слишком ясными и светящимися, чтобы быть невоспринятыми или неправильно прочитанными самым тупым или самым испорченным глазом. Внутренние страницы этой книги содержат еще более славное откровение Бога — но их язык более таинственен, и многое из того, что они содержат, по-видимому, было мудро удержано или, скорее, изъято из познания человечества. Именно это знакомство с внутренними тайнами Природы, полученное частично из откровения, а частично из интуиции, дало людям первобытного, и особенно допотопного, мира такое огромное превосходство над всеми последующими поколениями человечества. Но именно злоупотребление этим знанием также привело в первобытном мире к сатанинскому заблуждению и гигантской моральной и интеллектуальной коррупции, о которой мы сейчас едва ли можем составить самое отдаленное представление. Но этот ключ к внутренней науке Природы, который был отнят у испорченного мира, так грубо злоупотребившего им, теперь, кажется, готов быть возвращен человеку, обновленному, как его душа и интеллект были долгим христианским воспитанием. Физические исследования последних пятидесяти лет, особенно в Германии, ведут исследователя все больше и больше к познанию этой важной истины, запечатленной на всех страницах древнего предания и никогда не изглаженной из памяти человечества, а именно, действия духовных интеллектов на материальный мир. Природа этого действия кратко затрагивается в следующем отрывке (среди многих других того же смысла) в «Философии жизни». «Особенно важно, — говорит автор, — для понимания общей системы Природы заметить, как современная химия по большей части растворяет и разлагает все твердые тела, а также саму воду, на различные формы элементов воздуха, и тем самым отняла у Природы видимость жесткости и окаменелости. Везде есть живые элементарные силы, скрытые и запертые под этой видимостью жесткости. Количество воды в воздухе так велико, что его хватило бы более чем на один потоп; подобное наводнение света произошло бы, если бы весь свет, скрытый во тьме, был сразу освобожден; и все вещи были бы поглощены огнем, если бы этот элемент в том количестве, в котором он существует, был внезапно выпущен. Спасительные узы, которыми эти элементарные силы удерживаются в должном равновесии, одна связана другой и удерживается в своих предписанных пределах, я не буду сейчас делать предметом исследования; и не буду сейчас рассматривать вопрос, не являются ли эти узы, возможно, более высокого рода, чем обычно предполагают натуралисты».

Великий апостол язычников представляет всю Природу как вздыхающую о своем освобождении от рабства смерти. «Вся тварь совокупно стенает и мучится доныне». Некоторые главы в «Философии жизни» можно рассматривать как один светящийся комментарий к этому тексту. Мои пределы позволят мне процитировать лишь один отрывок.

«Тот планетарный мир чувств и душа земли, заключенная в нем, лишь по-видимому мертвы. Природа только спит и может быть снова пробуждена: и сон есть, если не сущность, то характерный признак Природы. Все в Природе имеет это качество сна; не только животные, но и растения спят; и в течение времен года на поверхности земного шара происходит постоянное чередование между бодрствованием и сном». ... «Та душа, — продолжает он, — которая дремлет под чудовищным надгробием внешней природы — душа, которая не чужда, а наполовину сродни нам — разделена между тревожным, болезненным воспоминанием о вечной смерти, в которой она возникла, — и яркими цветами небесной Надежды, которые растут на границах той темной бездны. Ибо эта земная Природа, как говорит Священное Писание, действительно покорена суете — но не по своей воле и не по своей вине: поэтому она смотрит вперед в ожидании Того, Кто так покорил ее — она смотрит вперед в надежде, что однажды она может быть свободна — однажды принять участие в общем воскресении и окончательном откровении славы Божьей; и об этом последнем великом дне будущего творения Природа тревожно вздыхает и тоскует из самой глубины своей души».

Я теперь завершу этот анализ следующим отрывком, в котором кратко изложены отличительные особенности различных частей онтологии: «Отличительной характеристикой природы является сон, или борьба между жизнью и смертью; отличительной характеристикой человека является воображение (ибо разум — это более отрицательная способность); отличительной характеристикой интеллектов, стоящих выше человека, является беспокойная, вечная деятельность, внедренная в самое устройство их существа; и отличительной характеристикой Божества в отношении своих творений является бесконечное снисхождение».

Таково краткое резюме некоторых основных наблюдений в психологической и онтологической частях «Философии жизни». И в этом резюме моим намерением было не столько дать анализ этих частей, сколько передать читателю ключ для лучшего понимания многих отрывков в работе, которую я перевел. Остальные части «Философии жизни» посвящены множеству этических, политических и эстетических размышлений, в которые нет необходимости вдаваться здесь.

Едва Германия оправилась от энтузиазма, который вызвала эта работа («Философия жизни»), как ее прославленный автор прочитал в 1828 году следующий курс лекций по «Философии истории», которые теперь представлены читателю в английском облачении. Сколь бы несовершенной ни была среда, через которую английский читатель знакомится с этой работой, он сможет составить о ней более беспристрастное, а также более просвещенное суждение, чем любое, которое мог бы высказать переводчик; и поэтому он лишь рискнет заметить, что она была сочтена во всех отношениях достойной высокой репутации ее автора.

К концу 1828 года Шлегель отправился в Дрезден; и этот город, где факел его раннего энтузиазма был впервые зажжен, теперь должен был стать свидетелем его окончательного угасания. Он прочитал в этом городе перед многочисленной и выдающейся аудиторией девять лекций по «Философии языка» (Philosophie der Sprache), в которых он развил и расширил те философские взгляды, которые уже были изложены в его «Философии жизни». Эта работа еще более метафизична, чем последняя; с неутомимым крылом автор здесь поддерживает свой полет через самые возвышенные области философии. Это произведение временами демонстрирует гигантскую обширность концепции, которая почти ужасает — мы могли бы почти сказать, что этот могучий интеллект в своих пылких стремлениях к Бессмертию разорвал свои земные оковы — или что Божественное Провидение, сочтя выродившийся мир недостойным слышать такие возвышенные акценты, призвало его продолжить свой гимн в вечности. В воскресенье, 11 января 1829 года, он между десятью и одиннадцатью часами вечера готовил лекцию, которую должен был прочитать в следующую среду. В своих прежних лекциях он говорил о Времени и Вечности — он называл Время отвлечением от Вечности — он упоминал те экстазы великих Святых, которые он называл переходами в Вечность. Теперь в этой лекции он рассуждал о различных степенях знания, достижимых человеком — о восприятии — о понятии — и об идее. Он начал предложение с этих примечательных слов: — «Das ganz vollendete und vollkommne verstehen selbst aber» — «Но совершенное и полное знание» — когда рука болезни остановила его перо. То совершенное и полное знание ему самому теперь суждено было обрести в другом и лучшем мире; ибо в час ночи той же ночи он испустил свою чистую и гармоничную душу на небо.

Его смерть, хотя и внезапная, не была неготовной. Он всегда жил в соответствии со своей верой — через его труды проходит подводное течение спокойного, неброского благочестия; и я не знаю писателя, более глубоко проникнутого чувством любящего действия Провидения. Джентльмен, хорошо знакомый с некоторыми из его самых близких друзей, заверил меня, что в течение некоторого времени до своей смерти он совершал свои молитвенные упражнения с более чем обычным рвением; и что утром того воскресенья, когда его постигла последняя болезнь, он соединился со своим Господом в Святом Причастии — предзнаменование и залог, будем надеяться, того близкого союза, которым ему суждено было наслаждаться в долгий и безоблачный день Вечности!

Печальное известие о его смерти, когда оно было передано его выдающемуся другу Адаму Мюллеру, тогда находившемуся в Вене, нанесло такой сильный удар по его чувствам, что это вызвало апоплексический удар, который прекратил его существование. Цепь самых возвышенных симпатий соединяла эти души в жизни — какое чудо, если электрический удар, который поверг одного, должен был уложить другого!

Фридрих Шлегель рано женился на дочери знаменитого еврейского философа Мендельсона. Эта дама последовала за своим мужем в его смене религии. Г-жа Шлегель — одна из самых интеллектуальных женщин в Германии — она выгодно известна литературному миру своим немецким переводом «Коринны» мадам де Сталь; и молва приписывает ее элегантному перу несколько стихотворений в сборнике ее мужа.

В заключение я постараюсь подвести итог тем обязательствам, которыми литература и наука обязаны великому человеку, чью литературную биографию я попытался набросать.

То, что он вместе со своим прославленным братом создал систему широкой, всеобъемлющей, синтетической критики, благодаря которой принципы античного и современного искусства предстали перед нами в новом свете, благодаря которой мы были введены в интеллектуальные лаборатории гения, стали свидетелями рождения его могучих замыслов и благодаря чьему пластичному прикосновению великие произведения античной и современной поэзии были в некотором роде созданы заново; то, что он отпер источники древнегерманского менестрельного искусства и освежил поэзию своего века новым потоком вымыслов; то, что он был в числе первых, кто сделал для филологии то, что Стагирит сделал для естественной истории, классифицируя языки не по их внешней форме, а по их внутренней организации, не по показной, хотя зачастую и обманчивой этимологии, а по грамматическому строю; то, что он расшифровал таинственную мудрость древних дней и с удивительным тактом уловил дух первобытного мира, раскрытый в его сагах и символах, его поэзии и философии; далее, то, что он извлек из праха лучшую философию Древней Греции и представил ее почтенный облик на обновленную любовь и уважение человечества, отчасти благодаря замечательному переводу частей Платона, отчасти благодаря глубоким критическим статьям, а отчасти благодаря примеру своей собственной философии, столь выдающейся по форме и духу своей платоничности; затем, в области современной истории, то, что он проследил возникновение и развитие европейских государств, гений их гражданских и политических институтов, причины и следствия их моральных и социальных революций с широтой познаний, духом беспристрастия и глубиной и всеобъемлющим пониманием, непревзойденными предшествующими писателями и в его собственном веке соперничавшими лишь с его прославленным соотечественником Гёрресом; наконец, то, что он увенчал жизнь, столь полную славных достижений, своими последними философскими трудами, где сильный и широкий свет проливается на тайны психологии, где важнейшие вопросы онтологии трактуются с равной смелостью и возвышенностью мысли, и великолепием воображения, в то время как даже по физике высказываются многие яркие намеки, которые более глубокая наука однажды сумеет обратить себе на пользу: таковы заслуги, которые этот прославленный муж оказал делу литературы и философии. Живя в эпоху, которая является лишь периодом знаменательного перехода от отрочества к зрелости человеческого разума, он, очевидно, вместе с некоторыми другими избранными духами своего времени, был предтечей эры христианской философии, когда, говоря языком молодого, но весьма выдающегося французского писателя, «стерильная пыль тщетных абстракций будет сметена, и античная вера предстанет увенчанной всеми лучами науки». «Уже», — продолжает только что процитированный писатель, — «даже неверующая наука, изумленная собственными открытиями, которые в равной степени смущают идеологию и материализм, начинает подозревать»

«Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам».

ПРЕДИСЛОВИЕ

АВТОРА.

Важнейшим предметом и первой задачей философии является восстановление в человеке утраченного образа Божьего, насколько это относится к науке.

Если это восстановление во внутреннем сознании будет полностью понято и действительно осуществлено, цель чистой философии будет достигнута.

Указать исторически применительно ко всему человеческому роду, а также во внешнем поведении и жизненном опыте, прогресс этого восстановления в различные периоды мира составляет цель философии истории.

Таким образом, мы ясно увидим, как в первые века мира первоначальное слово Божественного откровения сформировало твердый центральный пункт веры для будущего воссоединения рассеянного рода человеческого; как позже, среди различных сил, интеллектуальных, а также политических, которые в средний период мира всевластные нации проявляли в свое время согласно отведенной им мере, именно сила вечной любви в христианской религии истинно освободила и искупила человечество: и как, наконец, чистый свет этой Божественной истины, повсеместно распространенный через мир и через всю науку — предел всякой христианской надежды и Божественного обетования, исполнение которого зарезервировано для последнего периода свершения — венчает в заключение прогресс этого восстановления.

Почему прогресс этого восстановления в человеческой истории, согласно слову, силе и свету Божьему, а также борьба против всего, что противостояло этому Божественному принципу в человечестве, может быть ясно описан и указан только ярким очерком различных наций и конкретных периодов мира, я привел причины в различных местах настоящей работы. С этой целью я, для нужд своего нынешнего предприятия, воспользовался, насколько эти открытия были в пределах моей досягаемости, богатыми приобретениями, которые недавние исторические исследования последних десяти лет предоставили для лучшего понимания первобытного мира, его духа, его языков и его памятников. Помимо известных имен, упомянутых с благодарностью в тексте, Шампольона, Абеля Ремюза, Коулбрука, моего брата Августа Вильгельма фон Шлегеля, двух баронов Гумбольдтов; и что касается естественной истории, Г. Х. Шуберта; я должен назвать с величайшей похвалой за раздел о Китае философию Виндишмана; а что касается еврейских преданий, почерпнутых из эзотерических учений и других еврейских источников информации, которые здесь наиболее обильно используются, я был многим обязан весьма ценной работе, появившейся во Франкфурте в 1827 году под названием «Философия предания», которая делает величайшую честь ее анонимному автору. К ним я мог бы добавить имена Нибура и Раумера; но в поздние периоды истории нас заботят не столько новые исследования по определенным частным вопросам, сколько правильное сравнение уже известных вещей и верное понимание целого. В философии истории исторические события могут и должны быть не столько предметом дискуссии, сколько предметом примера и иллюстрации; и если по тем пунктам, где исследования ученых в области древности еще не завершены, какие-либо исторические подробности были, вопреки моему величайшему усердию, несовершенно поняты или представлены, все же главный результат, я полагаю, ни в коем случае не будет тем самым существенно подорван.

Следующий очерк предмета покажет порядок лекций и даст общее представление о плане работы. Первые две лекции охватывают, наряду с введением, вопрос об отношении человека к земле, разделение человечества на несколько наций и двоякое состояние человечества в первобытном мире.

Предметы, обсуждаемые в семи последующих лекциях, следующие: древность Китая и общая система его империи; умственная культура, моральные и политические институты и философия индусов; наука и разложение Египта; избрание еврейского народа для сохранения Божественного откровения в его чистоте; судьбы и особое руководство этого народа; далее, отчет о тех народах классической древности, которым были отведены могущественная историческая власть и первостепенное влияние на мир, таких как персы с их поклонением природе, их нравами и их завоеваниями; греки с духом их науки и господства; и римляне, вместе с универсальной империей, которую они первыми установили в Европе. Следующие пять лекций посвящены христианству, его консолидации и более широкому распространению по всему миру; переселению германских племен и его последствиям; и сарацинской империи в блестящий век первых халифов. Затем следует отчет о различных эпохах и различных стадиях прогресса, которого современные европейские нации достигли в науке и гражданском устройстве, согласно их использованию и применению света истины, дарованного им. Таким образом, предметы, рассматриваемые здесь, — это установление христианского императорского достоинства в старой Германской империи; великий раскол Запада и борьба средних веков и периода крестовых походов, вплоть до открытия Нового Света и нового пробуждения науки. Три следующие лекции посвящены религиозным войнам, периоду просветительства и времени Французской революции.

Восемнадцатая и заключительная лекция посвящена преобладающему духу времени и всеобщему возрождению общества.

Нам еще предстоит сделать следующие замечания относительно этого предприятия, в котором мы попытались заложить основы новой общей философии.

Первое пробуждение и возбуждение человеческого сознания к истинному восприятию и познанию истины уже было раскрыто в моей работе «Философия жизни».

Указать теперь прогрессивное восстановление в человечестве изглаженного образа Божьего, согласно градации благодати в различные периоды мира, от откровения начала, вплоть до среднего откровения искупления и любви, и от последнего к последнему свершению, является целью этой философии истории.

Третья работа, трактующая о науке мышления в области веры и природы, будет с более непосредственной отсылкой к философии языка охватывать полное восстановление сознания согласно тройному божественному принципу.

Я желаю, чтобы эта работа, как только обстоятельства позволят, быстро последовала за двумя работами «Философия жизни» и «Философия истории», представленными ныне публике.

Вена, 6 сентября 1828 г.

CONTENTS

ТОМ I.

Memoir of the Literary Life of Frederick Von Schlegel. iii

Author's Preface. lxxix

LECTURE I.

INTRODUCTION. 1

LECTURE II.

On the dispute in primitive history, and on the division of the human race.

40

LECTURE III.

Of the Constitution of the Chinese Empire.—The moral and political condition of China.—The character of Chinese intellect and Chinese science.

86

LECTURE IV.

Of the Institutions of the Indians.—The Brahminical caste, and the hereditary priesthood.—Of the doctrine of the transmigration of souls, considered as the basis of Indian life, and of Indian philosophy.

126

LECTURE V.

A comparative view of the intellectual character of the four principal nations in the primitive world—the Indians, the Chinese, the Egyptians, and the Hebrews; next of the peculiar spirit and political relations of the ancient Persians.

167

LECTURE VI.

Of the Hindoo Philosophy.—Dissertation on Languages.—Of the peculiar political Constitution and Theocratic Government of the Hebrews.—Of the Mosaic Genealogy of Nations.

202

LECTURE VII.

General considerations upon the nature of man, regarded in a historical point of view, and on the two-fold view of history.—Of the ancient Pagan Mysteries.—Of the universal Empire of Persia.

245

LECTURE VIII.

Variety of Grecian life and intellect.—State of education and of the fine arts among the Greeks.—The origin of their philosophy and natural science.—Their political degeneracy.

281

LECTURE IX.

Character of the Romans.—Sketch of their conquests.—On strict law, and the law of equity in its application to History, and according to the idea of divine justice.—Commencement of the Christian dispensation.

318

ERRATUM.

At the 7th line from the top of page xxxviii (Life of Schlegel) instead of "put forth by party spirit," read "put forth by ignorance or party spirit."

ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ.

ЛЕКЦИЯ I.

ВВЕДЕНИЕ.

«Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою». Быт. i. 2.

Под философией истории не следует понимать ряд замечаний или идей об истории, сформированных согласно какой-либо согласованной системе или ряду произвольных гипотез, привязанных к фактам. История не может быть отделена от фактов и полностью зависит от реальности; и таким образом, философия истории, как дух или идея истории, должна быть выведена из реальных исторических событий, из верной записи и живого повествования фактов — она должна быть чистой эманацией великого целого, одного связного целого истории, и для правильного понимания этой связи ясное расположение является необходимым условием и важным подспорьем. Ибо хотя это великое здание всемирной истории, где, по крайней мере, не хватает заключения, в этом отношении неполно и кажется лишь могучим фрагментом, отдельные части которого нам известны меньше, чем другие, — все же это здание достаточно продвинуто, и многие из его великих крыльев и членов достаточно раскрыты нашему взору, чтобы позволить нам, посредством ясного расположения различных периодов истории, получить ясное представление об общем плане целого.

Таким образом, мое намерение состоит в том, чтобы сделать как можно более понятными общие результаты и связь всех прошлых транзакций в истории человеческого рода; сформировать верное суждение об отдельных частях или разделах истории, согласно их внутренней природе и реальной ценности в отношении общего прогресса человечества, тщательно различая, что было вредным, что полезным, а что безразличным; и тем самым, насколько это возможно для ограниченного восприятия человека, постичь в некоторой степени это могучее целое. Это восприятие — это понимание — это правильное различение великих событий и общих результатов всемирной истории — это то, что можно было бы назвать наукой истории; и я бы предпочел здесь этот термин, если бы он не был подвержен многим заблуждениям и не мог бы быть понят как относящийся скорее к специальным и ученым изысканиям, чем другое название, которое я принял для обозначения природы настоящей работы.

Если мы хотим ухватить и постичь общий контур истории, мы должны твердо держать наш взор на нем; и не должны позволять нашему вниманию быть сбитым с толку деталями или отвлеченным объектами, непосредственно окружающими нас. Судя по чувствам настоящего, ничто так не касается наших интересов, как вопрос мира или войны; и это естественно, так как с практической точки зрения они оба являются делами величайшей важности; в то время как мужественное и успешное ведение одной обеспечивает высочайшую степень славы, а прочное установление и длительное поддержание другого может считаться величайшей проблемой политического искусства и человеческой мудрости. Но иначе обстоит дело во всемирной истории, когда она задумана в широком и расширенном духе. Тогда самое отдаленное прошлое, высочайшая древность, в такой же степени заслуживает нашего внимания, как и проходящие события дня или ближайшие заботы нашего собственного времени.

Когда война, действительно, ведшаяся более двух тысяч лет назад, в которой воюющие стороны давно перестали существовать, когда все с тех пор изменилось — когда длинная череда исторических катастроф отделяла тот период от нашего собственного; когда такая война, предлагая, как она это делает, в лучшем случае лишь отдаленную аналогию к обстоятельствам более близких времен и, следовательно, не обладая непосредственным интересом, была исследована могучим интеллектом Фукидида, изображена им в высочайшем стиле красноречия и раскрыта нашему взору с самым совершенным знанием человечества, общественной жизни и самых интимных отношений правительства; такая война тогда сохраняет постоянный интерес и является длительным источником наставления. Мы любим погружаться в мельчайшие детали события, столь далеко удаленного от нас, — и такое изучение следует рассматривать и ценить как весьма полезное, хотя бы только как упражнение исторического размышления и школу политической науки. Это замечание будет в равной степени справедливо, когда внутренние распри менее могущественного государства были проанализированы и раскрыты острой проницательностью и тонкой дискриминацией Макиавелли. И еще больше, возможно, когда великая система умиротворения, подобная той, которую Август дал или обещал дать всему цивилизованному миру и установил на определенный период, по крайней мере, была постигнута ищущим оком Тацита и его мастерской рукой очерчена в ее дальнейшем прогрессе и более отдаленных последствиях; показывая, как он это делает, как эта поверхность, по-видимому, столь спокойная, скрывала бесчисленные источники беспокойства — бездну преступления и разрушения — как этот злой принцип в выродившемся правительстве Рима становился все более очевидным и, при череде злых правителей, разражался пароксизмами все более страшными.

Как школа политической науки и исторического размышления, изучение этих и подобных классических исторических работ приносит неоценимую пользу. Но независимо от этого, и рассматриваемые просто сами по себе, все те бесчисленные битвы — те бесконечные и даже, по большей части, бесполезные войны, длинная череда которых заполняет на протяжении столь многих тысяч лет анналы всех наций, — являются лишь маленькими атомами по сравнению с великим целым человеческой судьбы. То же самое, с небольшим различием, будет справедливо и для столь многих знаменитых мирных договоров прошлых веков, когда они потеряли всякий интерес для реальной жизни и нынешнего порядка вещей; — договоры, которые, хотя и были достигнуты великим трудом и поддерживались совершенным искусством, были все же внутренне дефектными и рано или поздно, а часто достаточно быстро, распадались и уничтожались.

Из всех этих описаний древних войн и мирных договоров, более не применимых или не представляющих интереса для нынешнего мира или нынешнего порядка вещей, историческая философия может вывести лишь один, хотя отнюдь не маловажный результат. Он заключается в том, что внутренний раздор, врожденный человеку и человеческому роду, может легко и в любой момент перерасти в реальную и открытую борьбу — более того, что сам мир — этот неизменный объект высокого политического искусства, если смотреть на него с этой точки зрения, кажется ничем иным, как войной, задержанной или удерживаемой человеческой ловкостью; ибо какая-то тайная склонность — какая-то болезненная политическая материя, почти всегда под рукой, чтобы вызвать ее к существованию. Точно так же, как научный врач рассматривает здоровье тела или его правильную температуру как счастливое равновесие — среднюю линию, которую нелегко соблюсти между двумя противоборствующими злами, — мы должны всегда ожидать в таком органическом несовершенстве склонность к болезни или семена болезни в той или иной форме.

Политические события составляют лишь одну часть, а не целое человеческой истории. Знание деталей, каким бы великим и разнообразным оно ни было, не составляет науки в философском смысле слова, ибо именно в правильном и всеобъемлющем понимании целого состоит наука.

Как большая часть из девятисот миллионов людей на всей поверхности земли, согласно самой высокой оценке рискованного расчета, рождаются, живут и умирают без возможности истории о них или без того, чтобы они составляли долю в общей истории, — так что чрезвычайно малое число тех, кого называют историческими людьми, образует лишь редкое исключение, — так существуют нации и страны, которые в общем сравнительном обзоре наций служат лишь как знак или свидетельство некоторой особой стадии цивилизации, сами по себе не занимая никакого места в общей истории нашего вида, не способствуя социальному прогрессу человечества и не обладая никаким весом или важностью в масштабе человечества.

Существует, действительно, точка зрения, с которой дело предстает в ином аспекте и является действительно иным. Для всевидящего ока Провидения каждая человеческая жизнь, какой бы краткой ни была ее продолжительность, какой бы незначительной она ни казалась, представляет собой точку внутреннего развития и кризиса, следовательно, своего рода историю, познаваемую и видимую только этому Оку, и поэтому не совсем без объекта. Но эта точка зрения принадлежит к другому порядку вещей и более не является исторической — она имеет отношение к бессмертным судьбам человеческой души и связи настоящей жизни с другим миром, невидимым для нас. Но наша историческая наука ограничена департаментом настоящего существования человека; и в наших исторических изысканиях мы не должны упускать из виду этот принцип.

Но внутреннее развитие разума, насколько оно является историческим, принадлежит в такой же степени, как и внешние события политики, к департаменту человеческой истории и ни в коем случае не должно быть исключено из него. Среди этих редких исключений исторических людей должен быть назван тот древний мастер человеческой остроты, который был учителем Александра Великого и который, возможно, занимает не более скромное или менее важное место в этой возвышенной сфере, чем сам завоеватель, хотя этот философ, чей гений охватывал природу, мир и жизнь, был своими собственными современниками менее почитаем и прославлен, чем отдаленным потомством. Здесь, в нашем западном мире, и долго спустя после того, как королевства, основанные македонским завоевателем, исчезли и были забыты, Аристотель на протяжении многих веков царствовал как абсолютный владыка христианских школ и направлял марш человеческой науки и человеческой спекуляции в средние века. Был ли он всегда правильно понят и изучен правильным образом — это другой вопрос, ибо здесь мы говорим о его всеподавляющем влиянии и исторической важности. Более того, в более поздние времена он существенно послужил делу лучшей естественной философии, основанной на опыте, в которой он сам совершил вещи столь необычайные для своего века и был изначально, и долгое время, проводником и мастером.

Первое фундаментальное правило исторической науки и исследования, когда посредством них ищется знание общих судеб человечества, состоит в том, чтобы держать их и каждый объект, связанный с ними, твердо в поле зрения, не теряясь в деталях специальных изысканий и частных фактов, ибо множество и разнообразие этих предметов абсолютно безграничны; и в океане исторической науки главный предмет легко исчезает из глаз. В истории, как и в каждой ветви умственной культуры, первая элементарная школа — наставление — является не просто важным, но существенным условием для более высокого и более научного знания. Сначала, действительно, это лишь номенклатура знаменитых личностей и событий — очерк великих исторических эр, разделенных согласно хронологическим датам или географическому плану, — который должен быть запечатлен в памяти и который служит основой, подготовительной к тому более живому и всеобъемлющему знанию, которое должно быть получено в более зрелые годы. Таким образом, это первое знание, накопленное в памяти и необходимое для методизации и расположения массы исторического обучения, которое должно быть впоследствии приобретено, является скорее подготовкой к изучению истории, чем реальной наукой истории самой по себе. В высших ступенях академического наставления уроки истории должны варьироваться в зависимости от призвания и занятий каждого — один курс исторического чтения необходим для теолога, другой для юриста или гражданского лица. Для врача и, в общем, для натуралиста естественная история и то, что в истории человека наиболее сродни этой науке, всегда будут наиболее захватывающими. А филолог найдет безграничное поле для изысканий в специальных антикварных исследованиях, особенно сейчас, когда, в дополнение к классическому обучению и более обычным восточным языкам, языки и исторические древности более отдаленных наций Азии привлекли внимание европейских ученых, и оригинальные источники становятся с каждым днем все более доступными.

Даже сфера современной политической истории, из которой для практического дела управления так много можно извлечь, окажется столь же обширной — когда, помимо современных классических работ, мы смотрим на бесчисленное множество частных мемуаров и других исторических и политических сочинений; особенно в то время и в том мире, где даже периодические издания и газеты стали силой и искусством или наукой, и само общество попадает все больше и больше под власть журналистики. Если в этом департаменте политики и статистики мы добавим также число непечатных документов, мы обнаружим, что архивы многих государств одни бы обеспечили занятие на более чем человеческую жизнь.

Во всех таких специальных департаментах исторической науки великое целое истории делается подчиненным некоторому вторичному объекту; и это не может быть иначе. Это может быть даже выгодным для более глубокого знания и более искусного изложения всемирной истории, чтобы мы серьезно исследовали некоторую частную ветвь истории; и, в науке столь разнообразной, выбрали некоторый специальный предмет для более детального изыскания; но это никогда не может быть сделано без некоторой решительной предрасположенности — некоторого почти партийного уклона к предмету. Тем не менее, такие специальные изыскания являются лишь подготовительными или вспомогательными к общей науке или философии истории — но не самой этой наукой. Таким образом, в начале моей литературной карьеры я посвятил значительное время очень детальному изучению греков — и впоследствии я применил себя к индусскому языку и философии, в то время более трудным для доступа, чем в настоящее время. В борьбе жизни и среди общественных опасностей наших времен я был жив к патриотическому чувству к истории моей собственной страны и недавним временам; и, возможно, есть некоторые среди моих нынешних слушателей, кто помнит исторические лекции, которые я читал в этом духе восемнадцать лет назад в этом имперском городе. Сейчас мое желание и объект, который я предлагаю себе, — отбросить все антикварные, восточные или европейские предрасположенности к частным ветвям истории и раскрыть нашему взору и сделать полностью ясным и понятным великое здание всемирной истории во всех его частях, членах и степенях.

Первое фундаментальное правило, здесь изложенное, относительно способа трактовки общей истории — а именно, держать внимание зафиксированным на главном предмете и не позволять ему быть отвлеченным или рассеянным множеством мелких деталей — касалось более метода исторической науки. Второе правило касается предмета и смысла истории и стоит в более непосредственной связи с первой частью этой работы — той, что относится к первобытной истории. Это второе фундаментальное правило исторической науки может быть так просто выражено: мы не должны желать объяснить все. Историческое предание никогда не должно быть оставлено в философии истории — иначе мы теряем всякую твердую почву и опору. Но историческое предание, сколь бы точно оно ни было понято и тщательно просеяно, не всегда, особенно в ранние и первобытные века, приносит с собой полную и доказательную достоверность. В таких случаях нам не остается ничего, кроме как записать, как оно дано, лучшее и самое безопасное свидетельство, которое предание, насколько мы его имеем, может предоставить; предполагая даже, что некоторые вещи в этом свидетельстве кажутся странными, неясными и даже загадочными; и, возможно, сравнение с некоторой другой частью исторической науки — или, если я могу так выразиться, потоком предания — неожиданно приведет к решению трудности. Чрезвычайно рискованно желание объяснить все и восполнить все, что кажется пробелом в истории, — ибо в этой склонности лежит первая причина и зародыш всех тех насильственных и произвольных гипотез, которые смущают и извращают науку истории гораздо больше, чем открытое признание нашего невежества или неопределенность нашего знания: гипотез, которые дают косое направление или преувеличенное и ложное расширение взгляду на предмет, изначально не неверному. И даже если есть пункты, которые кажутся не очень ясными для нас или которые мы оставляем необъясненными, — это не помешает нам постичь, насколько, по крайней мере, ограниченное понимание человека способно, великий контур человеческой истории, хотя здесь и там пробел должен остаться.

Этот вопрос будет лучше всего объяснен примером, который приведет нас сразу к предмету, который мы предлагаем рассмотреть. Давайте представим себе некоторых смелых мореплавателей (и то, что мы здесь предполагаем в качестве примера, более чем однажды действительно случалось), причаливающих к некоторому острову, населенному дикими дикарями посреди великого океана между Америкой и Восточной Азией. Этот остров лежит, мы предполагаем, на очень большом расстоянии от любого континента, и то же самое будет справедливо для него, даже если это группа островов. Эти дикари имеют лишь жалкие рыбацкие лодки, сделанные из полых стволов деревьев, с помощью которых нелегко представить, как они могли быть перевезены так далеко. Вопрос теперь естественно возникает: как этот род людей пришел сюда?

Языческая естественная философия, которая даже сейчас осмеливается достаточно часто возвышать свой голос, была бы очень готова со своим ответом: «Там, сказала бы она, вы видите ясно, как все произошло из каши земли — первобытной слизи — нет нужды в надуманной идее воображаемого Творца — эти самосущие люди земли — эти хорошо известные автохтоны древних — эти истинные сыны природы — восстали или выползли из плодотворной слизи земли».

Более глубокая физиологическая наука, независимо от всякого другого соображения и глядя просто на естественную организацию человека, отвергла бы эту дикую хаотическую гипотезу относительно его происхождения из слизи. Ибо эта органическая рама человеческого тела, которая стала телом смерти, все еще наделена многими и чудесными силами и все еще заключает в себе скрытый свет своего небесного происхождения. Не входя, однако, далее в это изыскание, которое не подпадает под пределы, здесь предписанные, давайте лучше молча верить, что хотя, как гласит древняя история, человек был сформирован из слизи земли; все же это было той же Рукой, которая невидимо ведет каждого индивида через жизнь и более чем однажды спасала все человечество от края бездны, что его чудесное тело было создано, в которое сам Создатель вдохнул бессмертный дух жизни. Эту божественную внутренне живущую искру в человеке сами язычники, несмотря на мнение об автохтонах, признавали в прекрасном предании или вымысле о Прометее; и многие из их первых духов, философов, ораторов и поэтов, и серьезных и моральных учителей, в той или иной форме и под разнообразием образных выражений, несли частое и громкое и повторное свидетельство истине высшего духа, божественного пламени, оживляющего грудь человека. Эта всеобщая вера в небесный прометеев свет — или, как мы должны скорее сказать, эту искру наших грудей — есть единственная вещь, которую мы должны здесь предположить и из которой все наши исторические дедукции должны быть взяты. С противоположным учением — с абсолютным неверием во все, что составляет человека действительно человеком, — никакая история и никакая наука истории невозможна; и это единственное замечание, которое мы здесь противопоставим неверности, отрицающей существование всего высокого и божественного. Ибо вопрос относительно творения человека, или, как атеизм называет это, первого возникновения человеческого рода, находится за пределами истории и должен быть оставлен на решение откровения и веры; ибо вопрос не может быть достигнут никакой историей, никакой наукой истории — никаким историческим исследованием. История начинается, как это будет сейчас показано, со второго шага человека; который непосредственно следует за его скрытым происхождением, предшествующим всей истории.

Чтобы вернуться теперь к примеру, уже данному, острова, расположенного посреди океана, с его дикими обитателями и их жалкими рыбацкими лодками, — реальное решение, как опыт действительно доказал, этой кажущейся трудности, при более близком знакомстве с предметом, легко находится. Если, например, язык и предания этого грубого, дикого или, по крайней мере, деградировавшего племени детально изучены и исследованы, то столь поразительное сходство и близость будут найдены с языками и преданиями рас на любом из отдаленно расположенных континентов, что самый скептический ум едва ли будет питать сомнение относительно общего происхождения обоих; ибо эта общность в языке и преданиях слишком сильна, слишком поразительно очевидна, чтобы быть приписанной с какой-либо степенью вероятности игре случая. Эта истина теперь однажды твердо установлена (ибо общность языка, предания и расы среди всех наций земли есть истина, почти единогласно принятая и признанная теми историческими исследователями, наиболее сведущими в природе и наиболее учеными в филологии настоящего века), становится простым делом безразличия, или одним, по крайней мере, второстепенной важности, как и каким образом это изначально дикое или, по крайней мере, варваризированное племя впервые прибыло сюда; и было бы простой тратой труда выбирать, среди сотни мыслимых или немыслимых случайностей и возможностей, которые могли вызвать или привести к этому прибытию, любую конкретную как лучшее объяснение и основывать на ней некоторую остроумную гипотезу, как земля с обеих сторон могла быть иначе расположена, прежде чем более близкая связь с этим маленьким островом была прервана разрушительными наводнениями; или в какой из последних великих катастроф земли это разъединение могло иметь место. Мы можем оставить такие догадки самим себе и, удовлетворенные главным результатом, продолжить далее в историческом исследовании и обзоре земли. Ибо, по правде, поверхность земли, более узко и тщательно исследованная, предоставляет в отношении человека и его первобытной истории гораздо другие и более весомые проблемы, чем те, что вовлечены в пример, впервые выбранный.

Общеизвестно, что во многих местах, расположенных в различных частях земли, во внутренних частях гор и даже на равнинах, иногда близко к поверхности, а иногда на большей или меньшей глубине во внутренних частях горных цепей, поднимающихся на очень большую высоту над уровнем моря, встречаются целые пласты рассеянных костей, принадлежащих видам животных, либо фактически существующим, либо которые ранее существовали и ныне полностью вымерли, — хаотические остатки всеуничтожающего наводнения, которые немедленно напоминают нам о всеобщем предании относительно великого Потопа. В других местах, опять же, обширные слои кораллов, морских ракушек, морских растений и других продуктов моря, внедренные в твердую почву, доказывают, что эти участки земли были древним дном моря. По всем признакам, это не только памятники одной великой природной революции, но эти элементарные гигантские гробницы первобытного мира предлагают уму многие и различные проблемы, которые более близко, действительно, касаются земли, но так как эта планета является обиталищем человека, имеют в результате косвенную, но близкую отсылку к человечеству и их ранней истории. Один пример лучше всего послужит для того, чтобы указать среди столь многих вещей, которые, возможно, более не поддаются объяснению, то, что является наиболее важным для историка; а также пределы, в которых он должен держаться.

Не так давно, около девяти лет назад, в графстве Йоркшир в Англии была обнаружена пещера, заполненная по большей части костями и скелетами гиен, того же вида, что ныне найдены в самой южной точке Африки — на мысе Доброй Надежды. Эти кости были перемешаны с костями тигров, медведей, волков, а также слонов, носорогов и других животных, среди которых были найдены остатки старого большого оленя, который ныне не встречается в Англии. Глубокий натуралист Шуберт, которого в предметах такого рода я охотно беру своим проводником, замечает в своей естественной истории относительно этой недавно обнаруженной пещеры (которая очевидно принадлежит другому, давно вымершему и предшествующему миру природы), что мнение, которое заставило бы целый пласт костей быть смытым туда наводнениями в столь здоровом состоянии и с столь отдаленного расстояния, является совершенно недопустимым. Он показывает, что гораздо более вероятно, что эта пещера была логовом отряда гиен, которые затащили туда кости других животных; ибо это свирепое и хищное животное питается преимущественно костями, которые оно умеет ломать, так как оно имеет привычку раскапывать мертвые тела. Какой огромный интервал отделяет то ныне высокоцивилизованное государство — те процветающие провинции — ту страну, изобилующую и почти переполненную всеми плодами человеческой индустрии, всеми произведениями механического мастерства; — тот возделанный сад, ту Королеву-Остров, госпожу всякого моря; — какой огромный интервал отделяет ее от тех диких времен, когда отряды гиен рыскали по земле вместе с другими гигантскими животными южной зоны и тропического климата!

Таким образом, естественно предположить, что в одной из последних великих революций природы климат земли претерпел полное изменение; и что изначально ныне ледяной север наслаждался светящимся теплом, богатым плодородием и всей полнотой роскошной жизни. Ряд еще более решительных фактов говорит за это предположение, или, чтобы говорить более правильно, эту уверенность; так как мы обнаруживаем в верхних частях Северной Азии и в общем по всему полярному региону целые леса пальм в подземных пластах, а также хорошо сохранившиеся остатки целых стад слонов и многих других родственных видов животных, ныне полностью вымерших. Задолго до того, как большинство этих фактов было обнаружено, Лейбниц предположил, что изначально земля в общем, даже на севере, наслаждалась гораздо более теплой температурой, чем в нынешний период всевластного и прогрессирующего мороза; и Бюффон и другие установили на этой идее свою гипотезу обширного центрального огня во внутренних частях земли. Внутренние части земли и ее внутренние глубины являются регионом, полностью непроницаемым для глаза смертного человека, и могут меньше всего быть приближены теми обычными путями гипотезы, принятыми натуралистами и геологами. Регион, предназначенный для существования человека и всякого другого существа, наделенного органической жизнью, а также сфера, открытая восприятию чувств человека, ограничена ограниченным пространством между верхними и нижними частями земли, чрезвычайно малым в пропорции к диаметру или даже полудиаметру земли и формирующим лишь внешнюю поверхность, или внешнюю кожу, великого тела земли. Даже на очень небольшой глубине ниже поверхности земли всякое изменение сезонов прекращается, и ровная температура вечно преобладает, приближаясь скорее к холоду, чем к живой теплоте. Тем не менее, с этой стороны земля более легка для доступа, чем в верхних регионах, где не только высшие Альпы и ледники являются последним достижимым пределом для человеческой дерзости, но даже чистый эфир сверхнебесной атмосферы заставил аэронавта, знаменитого своим бедствием, узнать на своем собственном опыте, как очень близка та граница, где, в омертвляющем холоде, вся жизнь и все наблюдение прекращаются. Это в физическом, как и в моральном мире — где свет и тепло должны существовать, там две вещи необходимы — сила, чтобы дать свет и передать тепло, и субстанция, способная принимать и поглощать то и другое. Где либо условие отсутствует, там царит вечная тьма и смертельный и вечный холод; и так факт, что все действие тепла и всей жизни, которую оно производит, ограничено полностью этой нижней атмосферой, должен пробудить внимание, а не создать удивление. Во всех делах, даже такого рода, мы не можем быть слишком внимательны к необходимости ограничивать наши изыскания той малой, узко очерченной сферой, населенной человеком, и никогда не превышать эти пределы.

Таким образом, чтобы объяснить факт, что обитаемая земля не имеет, как изначально, столь теплой температуры, как север, нам не нужно прибегать к какому-либо предположению центрального огня, внезапно погасшего, как печь, которая становится холодной, или к какой-либо другой насильственной гипотезе того же рода; ибо этот факт может быть достаточно объяснен последней великой революцией природы — всеобщим потопом, который, как может быть принято с большой вероятностью, произвел изменение в дотоле гораздо более чистой, более благоуханной и более благоприятной атмосфере. Что, по направлению к экватору, положение оси земли претерпело изменение и что тем самым эта великая революция в климате земли была вызвана, есть, действительно, голая возможность; но до дальнейшего доказательства это должно рассматриваться как чисто безвозмездная гипотеза. Но не подписываясь под этими причудливыми предположениями и математическими теориями и не желая проникать, с некоторыми геологами, во внутренние глубины земли в поисках воображаемого центрального огня, мы найдем на обитаемой поверхности земного шара, или очень близко к ней, многие доказательства и указания некогда превосходящей энергии принципа огня — принципа, о котором вулканы, будь то существующие или вымершие, и родственные явления землетрясений могут считаться последними слабыми, выживающими эффектами; ибо не только базальт, но порфир, гранит и в общем все первичные породы, и те, которые, согласно классификациям геологов, более непосредственно сродни им, могут быть доказаны как имеющие вулканическую природу с такой же уверенностью, как мы можем проследить, в горизонтальных вторичных формациях, разрушительное влияние и операцию элемента воды. Отсюда этот слой подземного, хотя ныне в общем дремлющего огня, со всеми его вулканическими артериями и венами землетрясений, мог некогда быть столь же широко распространен по поверхности земного шара, как элемент воды, ныне занимающий столь большую часть этой поверхности. Так как вулканические породы существуют в океане, или скорее на его дне, и так как их извержения прорываются через тело вод до поверхности моря; так как их вулканическое агентство дает рождение землетрясениям и не редко поднимает и вздымает новые острова из глубин океана; натуралисты заключили, с разумом из этих различных фактов, что вулканическая основа поверхности земли, хотя довольно близко, должна все же быть несколько глубже, чем дно моря. И не останавливаясь, чтобы исследовать гипотезу относительно неизмеримой глубины океана, мнение, которое фиксирует основу земли на около 30 000 футов, или одну географическую милю с половиной ниже поверхности моря, не превышает скромных пределов хорошо обдуманной вероятности. В нынешний период земного шара вода является преобладающим элементом на поверхности земли. Но если та вулканическая сила, которая лежит глубже в лоне земли, и родственный принцип огня имели в более раннюю эпоху природы то же влияние и операцию на землю, как вода впоследствии имела; мы можем хорошо представить такое влияние, существенно затронувшее нижнюю атмосферу и сделавшее климат земли, даже на Севере, полностью отличным от того, что он есть в настоящее время.