«Прозаические произведения Перси Биши Шелли, том 2»

Я довольно болен, благодарю вас, сейчас; но надеюсь, что вы чувствуете себя лучше.

Самый любящий вас, П. Б. Ш.

СНОСКИ:

[33] Джон Китс.

[34] Адонаис.

[35] Гораций Смит.

Г-ну и г-же Гизборн.

Баньи, пятница вечером (13 июля 1821 г.).

Мои дорогие друзья,

Я каждый день жду повестки в ваш суд у Гебхарда, откуда, как вы знаете, решено, что я должен проводить вас сюда, чтобы провести ваши последние дни в Италии. Тысяча благодарностей за ваши карты; в ответ на них я посылаю вам единственный экземпляр «Адонаиса», который доставил печатник. Хотел бы я сказать, как мог Главк в обмен на доспехи Диомеда — ἑκατόμβιοι ἐννεαβοίων.

Я лишь напомню вам о «Фаусте»; мое желание завершения которого превышается только моим желанием приветствовать вас. Замечаете ли вы какие-либо следы его в поэме, которую я вам посылаю? Поэты — лучшие из них — очень хамелеоновая раса; они принимают цвет не только того, чем питаются, но и самих листьев, под которыми проходят.

Мэри как раз на грани завершения своего романа; но он не может быть готов вовремя, чтобы вы взяли его в Англию. — Прощайте.

Самый преданный вам, П. Б. Ш.

Г-ну и г-же Гизборн.

Баньи, 19 июля [1821 г.].

Мои дорогие друзья,

Я полностью вознагражден за болезненные эмоции, из которых возникли некоторые стихи моей поэмы, вашим сочувствием и одобрением — что является единственной наградой, которую я ожидаю — и столько, сколько я желаю. Не мне судить, правы вы или нет в высокой похвале, которую ваши чувства мне приписывают. Поэт и человек — две разные натуры; хотя они существуют вместе, они могут не осознавать друг друга и быть неспособными судить о силах и усилиях друг друга каким-либо рефлексивным актом. Решение вопроса, являюсь ли я поэтом, перенесено из настоящего времени в час, когда соберутся наши потомки; но суд этот очень суров, и я боюсь, что вердикт будет: «Виновен — смерть!»

Я буду с вами по первому зову. Надеюсь, что время, которое вы отвели для нас, «этот берег и отмель времени», не так коротко, как вы когда-то говорили.

В спешке, самый любящий вас, П. Б. Ш.

Г-же Шелли

(БАНЬИ ДИ ПИЗА).

Lione Bianco, Florence,

(Tuesday, August 1st, 1821.)

Моя дорогая любовь,

Я не вернусь сегодня вечером; и, если не будет большего успеха, завтра. Я видел много домов, но очень немногие в пределах наших возможностей; и даже в тех, которые, кажется, подходят, нет ничего сложнее, чем договориться с владельцами. Поздравляю себя с тем, что вовремя занялся этим сезоном, так как есть большие ожидания, что Флоренция будет полна следующей зимой. Я сделаю все возможное, чтобы вернуться завтра вечером. Вы можете ожидать меня около десяти или одиннадцати часов, так как я намеренно буду поздно, чтобы избавить себя от чрезмерной жары.

Гизборны (четыре часа, вторник) только что выехали в дилижансе-четверке в Болонью. Они обещали написать из Парижа. Я провел три часа сегодня утром, главным образом в созерцании Ниобы и любимого Аполлона; все мирские мысли и заботы, кажется, исчезают перед возвышенными эмоциями, которые создают такие зрелища; и я глубоко впечатлен большой разницей в счастье, которым наслаждаются те, кто живет вдали от этих воплощений всего, что лучшие умы вообразили о красоте, и те, кто может прибегать к их компании по своему желанию. Что бы мы подумали, если бы нам запретили читать великих писателей, которые оставили нам свои труды? И все же быть лишенным возможности жить во Флоренции или Риме — это зло того же рода, едва ли меньшего масштаба.

Я рад слышать, что У. с вами. Я убежден, что Уильямс должен упорствовать в использовании doccia. Передайте им мои самые нежные воспоминания. Я буду знать все дома во Флоренции и смогу дать У. хороший отчет о них всех. Вы не прислали мой паспорт, и я должен добраться домой, как смогу. Полагаю, вы не получили мою записку.

Мне жаль тратить свои цехины на карету; но я пострадал от солнца и усталости и не смею подвергать себя тому, что необходимо для поиска дома.

Поцелуй маленького малыша, и как он? Но надеюсь увидеть его крепко спящим завтра вечером. И, пожалуйста, дорогая Мэри, подготовь немного своего романа к моему возвращению.

Твой всегда любящий, С.

Г-же Шелли

(БАНЬИ ДИ ПИЗА).

Болонья, 6 августа [1821 г.].

Дорогая моя,

Я в Болонье, и каравелла заказана до Равенны. Я был задержан, сделав неловкое и необъяснимое распоряжение, более чем на двенадцать часов; иначе я прибыл бы в Болонью вчера вечером, а не сегодня утром.

Хотя я ехал всю ночь со скоростью две с половиной мили в час в маленькой открытой калессе, я совершенно здоров. Можно подумать, что я спаниель Судьбы, ибо чем больше она меня бьет, тем больше я лащусь к ней. У меня был переворот на рассвете; старая лошадь споткнулась и выбросила меня и толстого веттурино на склон луга, через изгородь. Моя угловатая фигура застряла там, где ее бросило; но сферическая форма моего веттурино покатилась прямо к подножию холма, и с такими немногими признаками нежелания в жизни, которая ее одушевляла, что мой смех (ибо это было самое забавное зрелище в мире) был подавлен моим страхом, что бедняга пострадал. Но он был в полном порядке, и мы продолжили наше путешествие с большим успехом.

Моя любовь Уильямсам. Поцелуй мою красавицу и прими нежный поцелуй для себя от меня. Экипаж ждет. Я напишу в первую же ночь из Равенны подробно.

Всегда твой, С.

Г-же Шелли.

Равенна, 7 августа 1821 г.

Моя дорогая Мэри,

Я прибыл вчера вечером в десять часов и просидел, разговаривая с лордом Байроном, до пяти утра. Затем я лег спать, а теперь проснулся в одиннадцать, и, позавтракав как можно быстрее, намерен посвятить интервал до двенадцати, когда уходит почта, тебе.

Лорд Байрон очень здоров и был рад меня видеть. Он, по сути, полностью восстановил свое здоровье и ведет жизнь, совершенно противоположную той, которую вел в Венеции. У него постоянная связь с графиней Гвиччиоли, которая сейчас во Флоренции и, судя по ее письмам, кажется очень милой женщиной. Она ждет там, пока что-то будет решено относительно их эмиграции в Швейцарию или пребывания в Италии; что еще не определено ни с той, ни с другой стороны. Она была вынуждена бежать с Папской территории в большой спешке, так как уже были приняты меры, чтобы поместить ее в монастырь, где она была бы безжалостно заточена на всю жизнь. Угнетение брачного контракта, существующее в законах и мнениях Италии, хотя и применяется реже, гораздо суровее, чем в Англии. Я дрожу при мысли о том, что уготовано бедной Эмилии.

Лорд Байрон почти погубил себя в Венеции: его состояние слабости было таково, что он был не в состоянии переваривать пищу, он был истощен гектической лихорадкой и быстро погиб бы, если бы не эта привязанность, которая вернула его от излишеств, в которые он бросался скорее по небрежности и гордости, чем по вкусу. Бедняга! Он теперь совершенно здоров и погружен в политику и литературу. Он дал мне ряд самых интересных деталей по первому предмету, но мы не будем говорить о них в письме. Флетчер здесь, и, словно тень, он рос и увядал вместе с субстанцией своего хозяина: Флетчер также вернул себе хороший вид, и среди несезонных седых волос пробился свежий урожай льняных локонов.

Мы много говорили о поэзии и подобных вещах вчера вечером; и, как обычно, разошлись во мнениях, и, думаю, больше, чем когда-либо. Он делает вид, что покровительствует системе критики, пригодной для производства посредственности, и хотя все его прекрасные поэмы и отрывки были созданы вопреки этой системе, я все же узнаю пагубные эффекты ее в «Доже Венеции»; и она будет сковывать и ограничивать его будущие усилия, какими бы великими они ни были, если он не избавится от нее. Я читал только части ее, или, скорее, он сам читал их мне и дал план всего.

Лорд Байрон также рассказал мне об обстоятельстве, которое шокирует меня чрезвычайно; потому что оно демонстрирует степень отчаянной и злой злобы, которую я не могу объяснить. Когда я слышу такие вещи, мое терпение и моя философия подвергаются суровому испытанию, в то время как я воздерживаюсь от поиска какого-нибудь темного убежища, где лицо человека никогда больше не встретит меня.

Представь мое отчаяние в добре, представь, как возможно, что кто-то с такой слабой и чувствительной натурой, как моя, может дальше бежать сквозь это адское общество людей. Ты должна написать Хоппнерам письмо, опровергающее обвинение, в случае, если ты веришь, знаешь и можешь доказать, что оно ложно; изложив основания и доказательства твоей веры. Мне не нужно диктовать, что ты должна сказать; и, надеюсь, не нужно вдохновлять тебя теплотой, чтобы опровергнуть обвинение, которое только ты можешь эффективно опровергнуть. Если ты пришлешь письмо мне сюда, я перешлю его Хоппнерам. Лорд Байрон не встал, я не знаю адреса Хоппнеров, и я беспокоюсь, чтобы не пропустить почту.

Г-же Шелли.

8 августа [1821 г.].

Моя дорогая Мэри,

Я писал тебе вчера и начинаю другое письмо сегодня, не зная точно, когда смогу его отправить, так как мне сказали, что почта ходит только раз в неделю. Смею сказать, тема второй половины моего письма причинила тебе боль, но необходимо было взглянуть правде в глаза, и единственный удовлетворительный ответ на клевету должен быть дан тобой, и мог быть дан только тобой одной. Это, очевидно, источник яростных обличений «Literary Gazette», сами по себе достаточно презренных, и их следует рассматривать лишь как следствия, которые показывают нам их причину, которую, пока мы не сбросим нашу смертную природу, мы никогда не презираем — это вера людей, которые знали и видели тебя, что ты виновна в преступлениях.

Отправив вчера письмо на почту, я пошел посмотреть некоторые древности этого места, которые кажутся примечательными. Этот город был когда-то огромных размеров, и следы его остатков можно найти более чем в четырех милях от ворот современного города. Море, которое когда-то подходило к нему вплотную, теперь отступило на расстояние четырех миль, оставив печальный простор болот, перемежающихся участками возделываемой земли, а ближе к морскому берегу — сосновыми лесами, которые последовали за отступлением Адриатики и корни которых фактически омываются ее волнами. Уровень моря и этого участка страны соответствуют настолько близко, что канава, вырытая на несколько футов в глубину, немедленно заполняется морской водой. Все древние здания были засыпаны на высоту от пяти до двадцати футов отложениями моря и наводнений, которые часты зимой. Я поехал в карете лорда Байрона, сначала в церковь Сан-Витале, которая, безусловно, является одной из самых древних церквей в Италии. Это ротонда, поддерживаемая контрфорсами и пилястрами из белого мрамора; дурной эффект которых несколько смягчается внутренним рядом колонн. Купол очень высокий и узкий. Вся церковь, несмотря на поднятие почвы, очень высока для своей ширины и имеет очень своеобразную и поразительную конструкцию. В срезе одной из больших мраморных плит, которыми облицована церковь, мне показали идеальную фигуру, такую же совершенную, как если бы она была нарисована, монаха-капуцина, что получилось исключительно из-за теней и расположения пятен в мраморе. Это то, что можно назвать чистым предвосхищенным познанием капуцина.

Затем я отправился к гробнице Феодосия, которая теперь посвящена Деве, однако без каких-либо изменений в ее первоначальном виде. Она находится примерно в миле от нынешнего города. Это здание более чем наполовину поглощено поднятой почвой, хотя часть нижнего этажа была раскопана и заполнена солоноватыми и зловонными водами, своего рода парообразной тьмой и полчищами чудовищных лягушек. Это примечательное произведение архитектуры, и, не принадлежа к периоду, когда древний вкус еще сохранялся, тем не менее несет на себе определенное впечатление этого вкуса. Оно состоит из двух этажей; нижний поддерживается дорическими арками, пилястрами и простым антаблементом. Другой круглый внутри и многоугольный снаружи, и покрыт одной цельной массой тяжелого камня, ибо это очевидно одно целое, и только Небо знает, как они ухитрились поднять его на такую высоту. Это своего рода плоский купол, грубо обработанный внутри зубилом, с которого северные завоеватели сорвали серебряные пластины, украшавшие его, и отполированный снаружи, с вещами, похожими на ручки, прикрепленными к нему, которые также были выкованы из цельного камня и к которым, я полагаю, прикладывались веревки, чтобы поднять его. Вы поднимаетесь снаружи на второй этаж по лестнице из камня, которая является современной.

Следующим местом, куда я отправился, была церковь под названием la Chiesa di Sant’ Appollinare, которая является базиликой и построена кем-то, забыл кем, из христианских императоров; это длинная церковь с крышей, похожей на сарай, и поддерживаемая двадцатью четырьмя колоннами из тончайшего мрамора, с алтарем из яшмы и четырьмя колоннами из яшмы и giallo antico, поддерживающими крышу табернакля, которые, как говорят, имеют огромную ценность. Она чем-то похожа на ту церковь (забыл ее название), которую мы видели в Риме, fuore delle mure. Полагаю, император украл эти колонны, которые, кажется, совсем не принадлежат месту, которое они занимают. Внутри города, недалеко от церкви Сан-Витале, можно увидеть гробницу императрицы Галлы Плацидии, дочери Феодосия Великого, вместе с гробницами ее мужа Констанция, ее брата Гонория и ее сына Валентиниана — всех Императоров. Гробницы представляют собой массивные мраморные ящики, украшенные грубой и безвкусной скульптурой ягнят и других христианских эмблем, почти без следа античности. Похоже, одним из первых эффектов христианской религии было уничтожение способности создавать красоту в искусстве. Эти гробницы помещены в своего рода сводчатую камеру, украшенную грубой мозаикой, которая, как говорят, была построена в 1300 году. Я пока не видел больше ничего в Равенне.

Пятница.

Мы выезжаем верхом по вечерам через сосновые леса, отделяющие этот город от моря. Наш образ жизни таков, и я приспособился к нему без особых трудностей: лорд Байрон встает в два часа, завтракает; мы беседуем, читаем и т. д. до шести; затем едем верхом, а в восемь обедаем; после обеда сидим и разговариваем до четырех или пяти утра. Я встаю в двенадцать и сейчас посвящаю время между моим пробуждением и его — вам.

Лорд Байрон значительно изменился к лучшему во всех отношениях. В гениальности, в характере, в моральных взглядах, в здоровье, в счастье. Связь с графиней Гвиччиоли принесла ему неоценимую пользу. Он живет с немалым блеском, но по средствам, которые сейчас составляют около 4000 фунтов стерлингов в год, 100 из которых он тратит на благотворительность. У него были пагубные страсти, но, кажется, он их обуздал и становится тем, кем должен быть, — добродетельным человеком. Интерес, который он проявлял к политике Италии, и действия, которые он предпринял вследствие этого, — темы, не предназначенные для письма, но они восхитили и удивили бы вас. Он еще не решил, ехать ли в Швейцарию — место, в самом деле, мало подходящее для него: сплетни и интриги тех англизированных кружков терзали бы его, как и прежде, и могли бы привести к рецидиву распутства, в которое, по его словам, он погрузился не из склонности, а от отчаяния. Графиня Гвиччиоли и ее брат (который является другом и доверенным лицом лорда Байрона и полностью одобряет ее связь с ним) хотят ехать в Швейцарию; как говорит лорд Байрон, просто ради новизны удовольствия от путешествия. Лорд Байрон предпочитает Тоскану или Лукку и пытается убедить их принять его взгляды. Он заставил меня написать ей длинное письмо, чтобы уговорить ее остаться, — довольно странное дело для совершенно постороннего человека: писать о вещах деликатнейшего свойства любовнице своего друга. Но, по-видимому, мне суждено всегда играть активную роль в делах каждого, к кому я приближаюсь. Я изложил на ломаном итальянском языке самые веские доводы, какие только смог придумать, против эмиграции в Швейцарию; по правде говоря, я был бы очень рад принять в качестве гонорара его обоснование в Тоскане. Равенна — жалкое место; люди здесь варварские и дикие, а их язык — самое адское наречие, какое только можно вообразить. Ему было бы во всех отношениях лучше среди тосканцев. Боюсь, ему не понравится Флоренция из-за живущих там англичан.

Есть Лукка, Флоренция, Пиза, Сиена, и, кажется, больше ничего. Что вы думаете о Прато или Пистойе для него? — ни один англичанин не приближается к этим городам; но боюсь, в той местности не найдется дома, достаточно хорошего для него.

Он прочитал мне одну из неопубликованных песен «Дон Жуана», которая поразительно хороша. Она ставит его не просто выше, а далеко выше всех поэтов нашего времени — каждое слово отмечено бессмертием. Я теряю надежду соперничать с лордом Байроном, как, впрочем, и должен, а больше не с кем состязаться. Эта песнь выдержана в том же стиле, что и конец второй песни, но полностью, с невероятной легкостью и силой. Там нет ни слова, которое самый строгий поборник достоинства человеческой природы пожелал бы вычеркнуть. Она в определенной степени воплощает то, о чем я давно проповедовал: создание чего-то совершенно нового, созвучного эпохе и при этом необычайно прекрасного. Возможно, это тщеславие, но мне кажется, я вижу след моих настойчивых призывов к нему создать что-то совершенно новое. Он закончил свою биографию до настоящего времени и отдал ее Муру, с правом для Мура продать ее за лучшую цену, которую тот сможет получить, при условии, что книготорговец опубликует ее после его смерти. Мур продал ее Мюррею за две тысячи фунтов. Я говорил с ним о Ханте, но не с прямой целью просить о вкладе; и хотя я уверен, что если бы попросил, мне бы не отказали, все же есть во мне что-то, что делает это невозможным. Мы с лордом Байроном отличные друзья, и если бы я был доведен до нищеты или был бы писателем, не имеющим претензий на более высокое положение, чем то, что я занимаю, — или если бы я занимал более высокое, чем заслуживаю, — мы бы во всем выглядели как таковые, и я бы свободно просил его о любой услуге. Но это не так. Демон недоверия и гордыни скрывается между двумя людьми в нашем положении, отравляя свободу нашего общения. Это налог, и тяжелый, который мы должны платить за то, что мы люди. Думаю, вина не на моей стороне, да и вряд ли, учитывая, что я слабее. Надеюсь, на том свете с этим будет лучше. То, что происходит в сердце другого, редко ускользает от внимания того, кто является строгим анатомом собственного.

Пишите мне во Флоренцию, где я останусь по крайней мере на день, и пришлите письма или известия о письмах. Как моя маленькая любимица? И как вы, и как продвигается ваша книга? Будьте строги в своих исправлениях и ожидайте строгости от меня, вашего искреннего поклонника. Льщу себя надеждой, что вы сочинили нечто бесподобное в своем роде и что, не довольствуясь почестями своего рождения и наследственной аристократией, вы добавите еще большую славу своему имени. Ожидайте меня по истечении назначенного мною срока. Не думаю, что меня задержат. К. с вами или она едет? Слышали ли вы что-нибудь о моей бедной Эмилии, от которой я получил письмо в день своего отъезда, где говорилось, что ее свадьба отложена на очень короткий срок из-за болезни ее суженого? Как Уильямсы, и особенно Уильямс? Передайте им мою самую нежную любовь.

У лорда Байрона здесь роскошные апартаменты в доме мужа его любовницы, который является одним из богатейших людей в Италии. Она разведена, с содержанием в 1200 крон в год — жалкая подачка от человека, у которого 120 000 в год. Здесь две обезьяны, пять кошек, восемь собак и десять лошадей, все из которых (кроме лошадей) разгуливают по дому, как его хозяева. Тита, венецианец, здесь и исполняет обязанности моего камердинера; отличный парень с потрясающей черной бородой, который зарезал двух или трех человек и при этом выглядит одним из самых добродушных людей, которых я когда-либо видел.

У нас здесь хорошие слухи о греках и о русской войне. Я едва ли желаю, чтобы русские принимали в ней какое-либо участие. Мой девиз — слова Эсхила: «τὸ δυσσεβὲς — μετὰ μὲν πλείονα τίκτει, σφετέρᾳ δ’ ἐίκοτα γεννᾷ». Вот вам греческое упражнение. Как могут рабы породить что-либо, кроме тирании, — так же, как семя порождает растение?

Прощай, дорогая Мэри, с любовью, твой С.

МИССИС ШЕЛЛИ.

Суббота — Равенна [11 августа 1821 г.].

Моя дорогая Мэри,

Вы удивитесь, узнав, что лорд Байрон решил приехать в Пизу, если ему удастся с моей помощью убедить свою любовницу остаться в Италии, в чем, я думаю, мало сомнений. Он хочет большой и великолепный дом, но у него есть собственная мебель, которую он пришлет из Равенны. Узнайте, сдаются ли какие-нибудь из больших дворцов. Мы обсуждали Прато, Пистойю, Лукку и т. д., но они подошли бы ему не так хорошо, как Пиза, к которой он, действительно, питает явное предпочтение. Так тому и быть! Против Флоренции он возражает из-за огромного наплыва англичан.

Я не думаю, что это обстоятельство должно как-то изменить наши собственные планы относительно этой зимы во Флоренции, потому что мы могли бы легко возобновить наше пребывание весной в Пуньяно или на водах, чтобы насладиться обществом лорда. Но обдумайте этот момент и напишите мне свое полное мнение на почтамт во Флоренции.

Сегодня я сильно страдаю от боли в боку, вызванной, я полагаю, этой проклятой водой. В остальном я довольно здоров, и мое настроение значительно улучшилось; оно, впрочем, начало улучшаться еще до того, как я покинул воды, после глубокой подавленности в начале года.

Я читаю «Анастасия». Можно подумать, что лорд Байрон взял идею трех последних песен «Дон Жуана» из этой книги. Это, конечно, не имеет отношения к достоинствам последней, так как поэзия не имеет отношения к вымыслу фактов. Это очень сильный и очень занимательный роман, и, говорят, верная картина современных греческих нравов. Я прочитал письмо лорда Байрона к Боулзу — есть хорошие вещи, — но ему не следует писать прозаическую критику.

Вы получите длинное письмо, отправленное вместе с письмами лорда Байрона экспрессом во Флоренцию.

Пишу это в спешке. — С любовью, ваш,

С.

[36] Memoirs of a Greek [by Thomas Hope], 3 vols. Murray, 1819.—Ed.

МИССИС ШЕЛЛИ.

Равенна, вторник, 14 августа 1821 г.

Моя дражайшая любовь,

Я принимаю ваш любезный подарок — ваш портрет, и хотел бы, чтобы вы красиво его для меня оформили. Я буду носить ради вас на сердце этот образ, который всегда присутствует в моем сознании.

У меня есть только две минуты на письмо, почта вот-вот отправится. Я покину это место в четверг или пятницу утром. Вы простили бы мне мое долгое пребывание, если бы знали, какую борьбу мне пришлось вести, чтобы сделать его таким коротким. Мне не нужно говорить, куда влекут меня мои собственные чувства.

По-прежнему остается решенным, что лорд Байрон должен приехать в Тоскану и, если возможно, в Пизу; но об этом завтра.

Ваш верный и любящий, С.

МИССИС ШЕЛЛИ.

Равенна, среда [15 августа 1821 г.].

Моя дражайшая любовь,

Я пишу, хотя сомневаюсь, не приеду ли я раньше этого письма; так как почта из Равенны уходит только раз в неделю, по субботам, и так как я надеюсь выехать завтра вечером с курьером. Но поскольку я обязательно должен задержаться на день во Флоренции, и поскольку естественные случайности путешествия могут помешать мне воспользоваться курьерами, как я намеревался, вполне вероятно, что это письмо придет первым. Кроме того, как я объясню, я еще не совсем хозяин самому себе. Но об этом потом. Не думаю, что нужно говорить вам о моем нетерпении вернуться к вам и моей маленькой любимице, или о разочаровании, с которым я продлил свое отсутствие. Я счастлив думать, что вы не совсем одна.

Лорд Байрон по-прежнему решительно настроен на Тоскану; и таково его нетерпение, что он попросил меня — на случай, если я не приеду вовремя, — написать вам, чтобы вы узнали о лучшем немеблированном дворце в Пизе и начали переговоры о нем. Лучше не на Лунгарно; но, по правде говоря, такой спешки нет, и так как я скоро увижу вас, не стоит беспокоиться об этом.

Я говорил вам, что по просьбе лорда Байрона написал графине Гвиччиоли, чтобы отговорить ее и ее семью от поездки в Швейцарию. Ее ответ только что пришел, и мои доводы, кажется, примирили их с неуместностью этого шага. В конце письма, полного всех тех лестных вещей, которые, по ее словам, она слышала обо мне, есть эта просьба, которую я переписываю: «Signore — la vostra bontà mi fa ardita di chiedervi un favore — me lo accorderete voi? Non partite da Ravenna senza Milord». Конечно, будучи теперь, по всем законам рыцарства, пленником просьбы дамы, я буду свободен лишь на честное слово, пока лорд Байрон не обосновался в Пизе. Я отвечу, конечно, что милость дарована, и что если ее возлюбленный не желает покидать Равенну после того, как я устроил все для его приема в Пизе, я обязан поставить себя в то же положение, что и сейчас, чтобы осаждать его просьбами воссоединиться с ней. В этом, к счастью, нет нужды; и мне не нужно говорить вам, что нет опасений, что эта моя рыцарская покорность великим общим законам старинной куртуазности, против которых я никогда не восстаю и которые являются моей религией, помешает моему быстрому возвращению и долгому пребыванию с вами, дорогая девочка.

Я видел гробницу Данте и поклонился священному месту. Здание и его убранство сравнительно современны, но сама урна и мраморная плита с его портретом в рельефе, очевидно, столь же древние, как и время его смерти. Лик имеет все признаки того, что он был снят с него самого; черты сильно выражены, гораздо больше, чем на портретах, на которые, однако, он похож; за исключением, пожалуй, глаза, который полузакрыт и напомнил мне Паккьяни. Вероятно, он был снят после смерти. Я видел библиотеку и некоторые образцы самого раннего иллюминированного книгопечатания из типографии Фуста. Они на пергаменте и исполнены немногим хуже, чем в наши дни.

Мы выезжаем верхом каждый вечер, как обычно, и упражняемся в стрельбе из пистолета по тыкве; и я не без удовольствия замечаю, что приближаюсь к меткости моего благородного друга. Вода здесь отвратительная, и я перенес мучения; но теперь я пью только щелочную воду, и мне стало гораздо легче. Мне стоило величайшего труда уехать; и лорд Байрон, в качестве причины для моего пребывания, настаивал, что без меня или Гвиччиоли он наверняка вернется к своим старым привычкам. Тогда я говорю, а он прислушивается к доводам разума; и я искренне надеюсь, что он слишком хорошо осознает ужасные и унизительные последствия своего прежнего образа жизни, чтобы оказаться в опасности от короткого периода искушения, который ему предстоит. Лорд Байрон говорит о вас с большой добротой и интересом и, кажется, хочет вас видеть.

Равенна, четверг.

Я получил ваше письмо вместе с письмом к миссис Хоппнер. Я не удивлен, мой дорогой друг, что вы были взволнованы. Я был поначалу, но быстро обрел равнодушие, которого вполне заслуживает мнение чего угодно или кого угодно, кроме нашей собственной совести; и день ото дня оно будет получать от меня все больше. Я не переписывал ваше письмо; такая мера уничтожила бы его подлинность, но отдал его лорду Байрону, который обязался отправить его со своими комментариями Хоппнерам. Люди, по-видимому, не стесняются становиться сводниками и соучастниками клеветы, ибо Хоппнеры потребовали от лорда Байрона, чтобы эти обвинения были скрыты от меня. Лорд Байрон не тот человек, чтобы хранить секреты, хорошие или плохие; но, открыто признаваясь, что он этого не сделал, он должен соблюдать определенную деликатность, и поэтому он хотел отправить письмо сам, и, действительно, это придает вес вашим доводам. Вы видели статью обо мне в «Литерари Газетт»? Они явно намекают на какую-то историю такого рода — как бы осторожны ни были Хоппнеры, не давая оклеветанному человеку заявить о своей правоте, вы слишком хорошо знаете мир, чтобы не быть уверенной, что это был крайний предел их осторожности. Вот и все.

Лорд Байрон немедленно едет в Пизу. Он отправится в путь, как только я найду ему дом. Кто бы мог это вообразить? Наша первая мысль должна быть о ——, вторая — о наших собственных планах. Колебания в вашем письме по поводу Флоренции передались мне; хотя я едва ли вижу, что мы можем сделать по поводу Горация Смита, которому мы так обязаны вниманием и чье общество было бы так полезно. Если я не приеду до этого длинного маранья, напишите что-нибудь во Флоренцию, чтобы решить за меня. Я, конечно, не буду в настоящее время, без веских причин, подписывать договор на дом этого старого чудака; хотя чрезвычайная красота и пригодность этого места, если мы решимся на Флоренцию, могли бы вполне перевесить возражение против вашего глухого гостя. Одно — с лордом Байроном и людьми, которых мы знаем в Пизе, у нас была бы безопасность и защита, что кажется более сомнительным во Флоренции. Но я не думаю, что это соображение должно иметь вес. Что вы думаете о том, чтобы остаться в Пизе? Уильямсы, вероятно, были бы склонены остаться там, если бы мы остались; Хант, безусловно, остался бы, по крайней мере на эту зиму, рядом с нами, если бы вообще эмигрировал; лорд Байрон и его итальянские друзья оставались бы спокойно там; и лорд Байрон, безусловно, питает к нам большое расположение — расположение такого человека стоит части той дани, которую мы должны платить низменным страстям человечества при любом общении с теми, кто находится в их кругу; он стоит этого больше, чем те, кому мы отдаем ее по простому обычаю. —— там, и насколько дело касается твердых дел, они мои друзья. * * * В Пизе мне не нужно дистиллировать воду — если я вообще могу ее дистиллировать. Прошлой зимой я страдал от своего болезненного недуга меньше, чем зимой, которую провел во Флоренции. Аргументы в пользу Флоренции вы знаете, и они очень весомы; судите (я знаю, вы любите это занятие), какая чаша весов перевешивает.

Моим величайшим довольством было бы полностью покинуть все человеческое общество. Я бы удалился с вами и нашим ребенком на уединенный остров в море, построил бы лодку и закрыл бы на своем убежище шлюзы мира. Я бы не читал никаких рецензий и не разговаривал бы ни с какими авторами. Если бы я осмелился довериться своему воображению, оно сказало бы мне, что есть один или два избранных спутника, помимо вас, которых я бы пожелал. Но я не стал бы слушать это — где двое или трое собраны вместе, там дьявол среди них. И добрые, гораздо больше, чем злые импульсы, любовь, гораздо больше, чем ненависть, были для меня, за исключением тех случаев, когда вы были их объектом, источником всякого рода бед. Так что по этому плану я был бы один и посвятил бы либо забвению, либо будущим поколениям излияния ума, который, своевременно удаленный от заразы, должен был бы оставаться пригодным для более высоких целей. Но не похоже, что мы это сделаем.

Другая сторона альтернативы (ибо средний путь не должен быть принят) — сформировать для себя общество нашего собственного класса, насколько это возможно по интеллекту или чувствам; и связать себя с интересами этого общества. Наши корни никогда не прорастали так глубоко, как в Пизе, а пересаженное дерево не процветает. Люди, которые ведут жизнь, которую мы вели до прошлой зимы, подобны семье арабов-ваххабитов, разбивающих свою палатку посреди Лондона. Мы должны сделать одно или другое — ради вас, ради нашего ребенка, ради нашего существования. Клевета, источники которой, вероятно, глубже, чем мы предполагаем, в конечном счете имеет целью лишить нас средств безопасности и существования. Вы легко заметите градации, по которым клевета переходит в предлог, предлог — в преследование, а преследование — в изгнание огнем и водой. Именно ради этого, а не потому, что тот или иной дурак, или весь двор дураков проклинают и бранятся, клевета стоит того, чтобы ее опровергать или карать.

ГОРАЦИЮ СМИТУ.

Пиза, 14 сентября 1821 г.

Мой дорогой Смит,

Не могу выразить боль и разочарование, с которыми я узнаю об изменении ваших планов, не меньше, чем об огорчительной причине этого. Флоренция больше не будет иметь для меня никаких прелестей этой зимой, и я буду довольствоваться тем, что останусь в этой скучной Пизе, и отнесу на счет надежды и случая удовольствие, которое я ожидал от вашего общества этой зимой. Что мне делать с вашими посылками, которые, я полагаю, уже все прибыли к Гебхарду в Ливорно? Невозможно ли, чтобы благоприятное изменение в здоровье миссис Смит могло вызвать соответствующее изменение в ваших решениях, и было бы или не было бы преждевременно пересылать посылки на ваше нынешнее местожительство или в Лондон? Я уделю самое пристальное внимание вашим инструкциям в этом отношении.

Я присмотрел несколько домов во Флоренции, и один особенно на Арно, самое прелестное место, хотя они просили немного больше, чем, возможно, вы предпочли бы заплатить, — но ничего похожего на английскую цену. — Я еще не совсем отказываюсь от вас. — Действительно, я был бы огорчен, если бы не надеялся, что состояние здоровья миссис Смит вскоре станет таким, что устранит ваше главное возражение против этого восхитительного климата. Я, за исключением трех или четырех дней, нисколько не страдал от жары в этом году. Хотя, справедливости ради, должен признаться, что мой темперамент приближается к темпераменту саламандры.

Мы ожидаем лорда Байрона здесь примерно через две недели. Я только что снял для него лучший дворец в Пизе, и его багаж, и его лошади, и вся его свита, я полагаю, уже в пути сюда. Смею сказать, вы слышали о жизни, которую он вел в Венеции, соперничая почти с мудрым Соломоном в количестве своих наложниц. Что ж, теперь он совсем исправился и ведет самую трезвую и пристойную жизнь в качестве cavaliere servente очень хорошенькой итальянки, которая уже прибыла в Пизу со своим отцом и братом (таковы нравы Италии) в качестве шакалов льва. Он занят созданием новой драмы и, с видами, которые, я не сомневаюсь, расширятся по мере того, как он будет продвигаться, полон решимости написать серию пьес, в которых он будет следовать французским трагикам и Альфьери, а не английским и испанским, и создать что-то новое, по крайней мере для Англии. Это кажется мне неверным путем; но гений, подобный его, предназначен вести, а не следовать. Он стряхнет свои оковы, как только обнаружит, что они стесняют его. Я верю, что он создаст что-то очень великое; и что знакомство с драматической силой человеческой природы вскоре позволит ему смягчить суровые и негармоничные черты его «Марино Фальеро». Я думаю, вы знаете лорда Байрона лично, или это ваш брат? Если последний, я знаю, что он особенно хотел быть представленным вам и что он в некоторой степени посочувствует этому великому разочарованию, которое я чувствую в связи с изменением, или, как я еще надеюсь, с отсрочкой ваших планов.

Я рад, что вам нравится «Адонаис», и, в частности, что вы не считаете его метафизическим, чего я опасался. Я был полон решимости отдать дань сочувствия неоплаканным мертвым, но писал, как обычно, в полном неведении о том, какой эффект я произведу. — Я еще не видел вашу пасторальную драму; если у вас есть копия, не могли бы вы одолжить ее мне? Пройдет шесть месяцев, прежде чем я получу ее из Англии. Я слышал, как о ней отзывались с высокой похвалой, и у меня величайшее любопытство увидеть ее.

Гизборны обещали купить мне несколько книг в Париже, и я просил вас быть столь любезным авансировать им то, что им может понадобиться для оплаты. Не могу понять, почему они не выполнили это маленькое поручение для меня, так как знали, как сильно я хотел получить эти книги тем же способом, что и фильтровальный камень. Осмелюсь ли я просить вас оказать мне любезность купить их? Полное издание сочинений Кальдерона, французский перевод Канта, немецкого «Фауста» и добавить «Нимфолепта»? — Мне безразлично, будет ли немного больше или меньше расходов, лишь бы я мог получить их немедленно. Я пришлю вам заказ в Париж на эту сумму, вместе с тридцатью двумя франками, которые вы были так любезны заплатить за меня.

Все общественное внимание сейчас сосредоточено на чудесной революции в Греции. Я не смею после событий прошлой зимы надеяться, что рабы могут стать свободными так дешево; все же я знаю одного грека высочайших качеств, как мужества, так и поведения, принца Маврокордато, и если остальные будут подобны ему, все пойдет хорошо. — Новость этого момента в том, что русская армия получила приказ наступать.

Миссис С. присоединяется ко мне в самом сердечном сожалении,

И я остаюсь, мой дорогой Смит, самым преданным вам, П. Б. Ш.

Если вы случайно привезли для меня копию издания «Королевы Маб» Кларка, я был бы очень рад увидеть ее. — Я действительно едва ли знаю, о чем эта поэма. Боюсь, она довольно грубая.

[37] «Амаринтус Нимфолепт», Гораций Смит. — Ред.

ДЖОНУ ГИЗБОРНУ.

Пиза, 22 октября 1821 г.

Мой дорогой Гизборн,

Наконец почта приносит долгожданное письмо от вас, и я рад получить заверения в вашем здоровье и благополучном прибытии. Я ожидаю с интересом и тревогой известий о ваших успехах в Англии и о том, насколько преимущества там компенсируют потерю Италии. Я слышу от Ханта, что он решился на эмиграцию, и если бы я думал, что письмо придет вовремя, я бы попросил вас дать ему какой-нибудь совет. Но вы должны быть неспособны простить мне тот факт, что я лишаю Англию того, что она должна потерять, когда Хант уедет.

Говорил ли я вам, что лорд Байрон собирается обосноваться в Пизе и что у него есть план писать периодическое издание совместно с Хантом? Его дом, мадам Феличи, уже снят и обставлен для него, и его ждут каждый день вот уже шесть недель. Графиня Гвиччиоли, которая нетерпеливо ожидает его, — очень хорошенькая, сентиментальная, невинная итальянка, которая пожертвовала огромным состоянием ради лорда Байрона и которая, если я хоть что-то понимаю в моем друге, в ней и в человеческой природе, в будущем будет иметь массу досуга и возможностей раскаяться в своей опрометчивости. Лорд Байрон, однако, полностью излечился от своих грубых привычек, насколько это касается привычек; извращенные идеи, на которых они были сформированы, еще не искоренены.

Мы обставили дом в Пизе и намерены сделать его нашей штаб-квартирой. Я достану все свои книги и окопаюсь, как паук в паутине. Если вы сможете помочь П. в отправке их в Ливорно, вы окажете мне особую любезность; но не покупайте мне Кальдерона, «Фауста» или Канта, так как Г. С. обещает прислать их мне из Парижа, где, полагаю, у вас не было времени их приобрести. Любые другие книги, которые вы или Генри сочтете соответствующими моему замыслу, Олье предоставит вам.

Я был бы очень рад услышать, что говорят о моем «Адонаисе», и вы обязали бы меня, вырезав или заставив Олье вырезать любую достойную критику на него и прислав ее мне; вы знаете, я не против кроны или двух за почтовые расходы. «Эпипсихидион» — это тайна; что касается реальной плоти и крови, вы знаете, что я не имею дела с этими предметами; вы с таким же успехом могли бы пойти в джинную за бараньей ногой, как ожидать чего-то человеческого или земного от меня. Я просил Олье не распространять это произведение, кроме как среди συνετοί, и даже они, кажется, склонны приблизить меня к кругу служанки и ее возлюбленного. Но я намерен написать свой собственный «Пир», чтобы все это исправить.

Я как раз заканчиваю драматическую поэму под названием «Эллада» о борьбе, которая сейчас бушует в Греции, — своего рода подражание «Персам» Эсхила, полную лирической поэзии. Я пытаюсь быть тем, кем мог бы быть, но не преуспеваю. Я обнаруживаю, что (смею сказать, я процитирую неверно),

“Den herrlichsten, den sich der Geist empfängt

Drängt immer fremd und fremder Stoff sich an.”

«Эдинбург Ревью» лжет. Ответ Годвина Мальтусу победоносен и решителен; и то, что он не признан повсеместно таковым, является полным доказательством влияния успешного зла и тирании. Кто такой Годвин по сравнению с Платоном и Бэконом, мы хорошо знаем; но по сравнению с этими жалкими полузнайками он — гриф по сравнению с червем.

Я читаю греческих драматургов и Платона постоянно. Вы правы насчет Антигоны; какая возвышенная картина женщины! И что вы думаете о хорах, и особенно о лирических жалобах богоподобной жертвы? И угрозах Тиресия, и их быстром исполнении? Некоторые из нас в предшествующем существовании были влюблены в Антигону, и это заставляет нас не находить полного удовлетворения ни в какой земной связи. Что касается книг, советую вам жить рядом с Британским музеем и читать там. Я прочитал с тех пор, как видел вас, «Орлеанскую деву» Шиллера — прекрасная пьеса, если бы пятый акт не был слабее. Некоторые греки, спасшиеся после поражения в Валахии, проезжали через Пизу, чтобы переправиться в Ливорно для отправки в Морею; и тосканское правительство разрешило им во время их пребывания и проезда по три лиры в день каждому и жилье; это хорошо. Передайте от меня и Мэри самые добрые пожелания миссис Гизборн и Генри, и поверьте мне,

С самой нежной привязанностью ваш, П. Б. Ш.

[38] Гораций Смит (см. предыдущее письмо, supra, стр. 349). — Ред.

ДЖОНУ ГИЗБОРНУ.

Пиза, 10 апреля 1822 г.

Мой дорогой Гизборн,

Я получил «Элладу», которая красиво напечатана и с меньшим количеством ошибок, чем любая поэма, которую я когда-либо публиковал. Должен ли я благодарить вас за корректуру? Или кто выступил повивальной бабкой этого последнего из моих сирот, представляя его забвению, а меня — моему привычному провалу? Пусть дело, которое она воспевает, будет более удачливым, чем то и другое! Скажите мне, как вам нравится «Эллада», и выскажите свое мнение свободно. Она была написана без особой заботы и в один из тех немногих моментов энтузиазма, которые теперь редко посещают меня и за которые я дорого плачу. Я знаю, что думать об «Адонаисе», но что думать о тех, кто смешивает его со многими плохими поэмами дня, я не знаю.

Я перечитывал снова и снова «Фауста» и всегда с ощущениями, которые не вызывает ни одно другое произведение. Он углубляет мрак и увеличивает быстроту идей, и поэтому мне кажется неподходящим чтением для любого человека, который является жертвой упреков памяти и заблуждений воображения, которые невозможно сдержать. И все же удовольствие сопереживать эмоциям, известным лишь немногим, хотя они черпают свое единственное очарование из отчаяния и презрения к узкому благу, которого мы можем достичь в нашем нынешнем состоянии, кажется, более чем облегчает боль, которая им принадлежит. Возможно, всякое недовольство меньшим (пользуясь платоновским софизмом) предполагает чувство законного притязания на большее, и что мы, поклонники «Фауста», на верном пути в Рай. Такое предположение не более абсурдно и, безусловно, менее демонично, чем предположение Вордсворта, где он говорит —

“This earth,

Which is the world of all of us, and where

We find our happiness, or not at all.”

Как будто после шестидесяти лет страданий здесь нас должны заживо изжарить еще на шестьдесят миллионов в аду или милосердно уничтожить coup-de-grâce того неумехи, который привел нас в существование вначале!

Вы читали «Magico Prodigioso» Кальдерона? Я нахожу поразительное сходство между «Фаустом» и этой драмой, и если бы я должен был признать различие Кольриджа, я бы сказал, что Гете был величайшим философом, а Кальдерон — величайшим поэтом. Киприан, очевидно, послужил зародышем «Фауста», как «Фауст» может послужить зародышем других поэм; хотя он так же отличается от него по структуре и плану, как желудь от дуба. Я — представьте мою самонадеянность — перевел несколько сцен из обоих в качестве основы для статьи для нашего журнала. Я вполне доволен теми, что из Кальдерона, которые, по правде говоря, доставили мне очень мало хлопот; но те, что из «Фауста» — я чувствую, насколько несовершенное представление, даже со всей свободой, которую я беру на себя, чтобы представить, как Гете написал бы по-английски, передают мои слова. Никто, кроме Кольриджа, не способен на эту работу.

Мы видели здесь перевод некоторых сцен, и, действительно, самых замечательных, сопровождающих те изумительные офорты, которые были опубликованы в Англии немецким мастером. Это неплохо — и достаточно верно — но как слабо! как некомпетентно представлять «Фауста»! Я пытался только те сцены, которые пропущены в этом переводе, и прислал бы вам «Вальпургиеву ночь», если бы думал, что Олье запишет почтовые расходы на мой счет. Что это за офорты! Я никогда не насыщусь, глядя на них; и, боюсь, это единственный вид перевода, к которому восприимчив «Фауст». Я никогда не понимал до конца сцену в горах Гарца, пока не увидел офорт; а затем Маргарита в беседке с Фаустом! Художник заставляет завидовать его счастью, что он может рисовать такие вещи со спокойствием, на которые я осмелился взглянуть только раз, и от которых у меня кружилась голова, только прикоснувшись к странице, на обороте которой, как я знал, это было изображено. То ли художник превзошел «Фауста», то ли карандаш превосходит язык в некоторых предметах, я не знаю, или то, что я более впечатлен видимым образом, но офорт, безусловно, взволновал меня гораздо больше, чем поэма, которую он иллюстрировал. Вы помните пятьдесят четвертое письмо первой части «Новой Элоизы»? Гете в последующей сцене, очевидно, имел это письмо в виду, и этот офорт — идеализация его. Вот и все о мире теней!

Что вы думаете о последнем томе лорда Байрона? По моему мнению, он содержит более прекрасную поэзию, чем та, что появлялась в Англии со времени публикации «Возвращенного рая». «Каин» апокалиптичен — это откровение, ранее не сообщенное человеку. Я пишу только урывками. Я сделал кое-что из «Карла Первого», но хотя поэзия удалась очень хорошо, я не могу ухватить концепцию предмета в целом и теперь редко касаюсь холста. Вы знаете, я не много думаю о рецензиях, ни о славе, которую они дают, ни о той, которую они отнимают. Абсурдно в любой рецензии критиковать «Адонаиса», и еще более абсурдно притворяться, что стихи плохие. «Прометей» никогда не предназначался более чем для пяти или шести человек.

А как вы поживаете? Вашим планам все еще не хватает успеха? Вы сожалеете об Италии? Или о чем-либо, что содержит Италия? И в случае полной неудачи ваших ожиданий, думаете ли вы о возвращении сюда? Вы видите, первый удар был нанесен по фондовой собственности: — намерены ли вы доверять и напрашиваться на второй? Вы бы уже сэкономили несколько процентов, если бы вложили свою собственность в тосканскую землю. Следующим лучшим делом было бы вложить ее в английскую и жить на ней. Я дрожу за последствия для вас лично от длительного доверия к фондам. Справедливость, политика, надежды нации и обновленные институты требуют вашего разорения, и я, со своей стороны, не могу заставить себя желать того, что само по себе желательно, пока вы не свободны. Вы видите, как я щедр на советы; но вы знаете мотивы, которые их подсказывают. Что делает Генри и каковы его перспективы? Скажите ему, что некоторые авантюристы заняты пароходом в Ливорно, чтобы совершить путь, который мы проектировали. Надеюсь, он достаточно милосерден, чтобы молиться, чтобы они преуспели лучше, чем мы.

Передайте мои самые нежные чувства миссис Гизборн, которой, как и вам, я считаю, написано это письмо. Как она, и как вы все со здоровьем? И, пожалуйста, скажите мне, каковы ваши жизненные планы, и как преуспевает Генри, и женат он или нет? Как я могу прислать вам такие небольшие суммы, которые могут понадобиться вам на почтовые расходы и т. д., ибо я не намерен облагать налогом своими неразумными письмами и ваш кошелек, и ваше терпение? Мы едем этим летом в Специю; но адресуйте, как всегда, в Пизу, — миссис —— перешлет наши письма. Если вы увидите что-то, что, по вашему мнению, особенно заинтересует меня, пожалуйста, заставьте Олье заплатить за отправку этого почтой. Передайте мои лучшие и нежные приветы Х——, которому я в настоящее время не пишу, полагая, что вы дадите ему часть этого письма.

Всегда самый преданный вам, П. Б. Ш.

—— [39]

Пиза, 11 апреля 1822 г.

Мой дорогой ——,

Я до сих пор не получил ни * * *, ни его метафизических спутников — Время, милорд, имеет кошель за спиной, и я полагаю, он припрятал их по дороге. Поскольку он получил от меня немало «милостыни для забвения», я думаю, он мог бы оказать мне любезность в этот раз; я, действительно, только что бросил еще одну лепту в его сокровищницу, называемую «Эллада», которую я не знаю, как отправить вам; но смею сказать, какая-нибудь фурия из Аида авторов доставит одну в Париж. Это поэма, написанная на греческую тему прошлым летом — своего рода лирическая, драматическая, неописуемая штука.

Вы слышали о ссоре, которая у нас здесь была, которая, смею сказать, вырастет до серьезных размеров, прежде чем дойдет до Парижа. Это было, по сути, довольно пустяковое дело, возникшее из-за оскорбления пьяного драгуна, предложенного одному из нашей компании, и серьезное только потому, что один из слуг лорда Байрона ранил парня опасно вилами. Он, однако, сейчас поправляется, и эхо этого дела будет слышно долго после того, как первоначальный отчет стихнет.

Лорд Байрон прочитал мне одно или два письма Мура к нему, в которых Мур говорит обо мне с большой добротой; и, конечно, я не могу не чувствовать лесть от одобрения человека, моему превосходству над которым я горд признаться. — Среди прочего, однако, Мур, дав лорду Байрону много хороших советов по поводу общественного мнения и т. д., кажется, порицает мое влияние на его ум по вопросу религии и приписывает тон, принятый в «Каине», моим внушениям. Мур предостерегает его против моего влияния в этом отношении с самым дружеским рвением; и ясно, что его мотив проистекает из желания принести пользу лорду Байрону, не унижая меня. Думаю, вы знаете Мура. Пожалуйста, заверьте его, что я не имею ни малейшего влияния на лорда Байрона в этом отношении, и если бы имел, я, безусловно, использовал бы его, чтобы искоренить из его великого ума заблуждения христианства, которые, вопреки его разуму, кажется, постоянно возвращаются и лежат в засаде в часы болезни и бедствия. «Каин» был задуман много лет назад и начат до того, как я увидел его в прошлом году в Равенне. Как счастлив я был бы приписать себе, пусть даже косвенно, любое участие в этом бессмертном произведении! — Я расхожусь с Муром в том, что христианство полезно миру; ни один здравомыслящий человек не может считать его истинным; и союз чудовищных суеверий популярного поклонения с чистыми доктринами теизма такого человека, как Мур, оборачивается на пользу первым и делает второе источником собственного загрязнения. Я согласен с ним, что доктрины французов и материалистическая философия так же ложны, как и пагубны; но все же они лучше христианства, поскольку анархия лучше деспотизма; по той причине, что первая — на время, а второе — вечно. Мое восхищение характером, не меньше, чем гением Мура, заставляет меня скорее желать, чтобы он не имел обо мне дурного мнения.

Где вы? Мы обосновываемся этим летом недалеко от Специи; лорд Байрон — в Ливорно. Не могу ли я надеяться увидеть вас хотя бы на поездку в Италию? Надеюсь, ваша жена и дети здоровы. Мой растет прекрасным мальчиком и совершенно здоров.

Я ухитрился получить свои музыкальные угли в самом Ньюкасле. — Мой дорогой ——, поверьте мне,

Преданный вам, П. Б. Ш.

[39] По причинам, которые станут ясны в продолжении, миссис Шелли скрыла имя корреспондента Шелли в этом письме и следующем от 29 июня 1822 г. под инициалами «К. Т.»; но из оригинальных автографов, которые сохранились, видно, что эти два письма были адресованы Горацию Смиту. — Ред.

МИССИС ШЕЛЛИ

(В СПЕЦИИ).

[Леричи, воскресенье, 28 апреля 1822 г.]

Дражайшая Мэри,

Я в этот момент прибыл в Леричи, где я вынужден задержаться, ожидая мебель, которая покинула Пизу прошлой ночью в полночь; и так как море было спокойным, а ветер попутным, я могу ожидать их с минуты на минуту. Не годится оставлять дела здесь в impiccio, как бы ни было велико мое нетерпение увидеть вас. — Как вы, моя лучшая любовь? Как вы перенесли испытания путешествия? Ответьте мне на этот вопрос, и как мой маленький малыш и К * * *.

Теперь к делу: — Снят ли дом Маньи? Если нет, пожалуйста, займитесь немедленно завершением дела, даже если вы вынуждены поехать в Сарцану, и пришлите мне гонца, чтобы сообщить мне о вашем успехе. Я, конечно, не могу покинуть Леричи, куда направлены лодки (ибо мы были вынуждены взять две). Но вы можете приехать в той же лодке, которая привезет это письмо, и вернуться вечером.

Я должен сказать, что не думаю, что в этой гостинице есть место для вас всех; и что, даже если бы было, вам было бы лучше в Специи; но если дом Маньи снят, то нет никакой возможной причины, почему бы вам не совершить прогулку на лодке, которая привезет это, — но не задерживайте людей надолго. Я с нетерпением жду известий от вас по всем причинам.

Всегда ваш, С.

ГОРАЦИЮ СМИТУ

(ВЕРСАЛЬ).

Леричи, май 1822 г.

Мой дорогой Смит,

Прошло немало времени с тех пор, как я получал от вас известия; вы все еще в Версале? Вы по-прежнему привязаны к Франции и предпочитаете искусства и удобства этой чрезмерно цивилизованной страны прекрасной природе и величественным древностям Италии? Что до меня, то, подобно анакреонтовой ласточке, я покинул свой Нил и расположился здесь на летние квартиры, в уединенном доме у самого моря, в окружении мягких и возвышенных пейзажей Специйского залива. Я не пишу; я слишком долго жил рядом с лордом Байроном, и солнце затмило светлячка; ибо я не могу надеяться, вслед за святым Иоанном, что «свет пришел в мир, и мир его не познал».

Цель моего нынешнего письма, однако, — просьба, и поскольку она касается самого гнусного из всех предметов, денег, я изложу ее как можно короче. Судебный процесс Годвина, как он сообщает нам, решен не в его пользу; и он обязан выплатить 900 фунтов стерлингов. Он, разумеется, пишет своей дочери в величайшем отчаянии: но у нас нет денег, кроме нашего дохода, и нет средств их достать. Моя жена отправила ему свой роман, который теперь закончен; авторское право на него, вероятно, принесет ему 300 или 400 фунтов стерлингов — Олье предлагал за него первую сумму, но, поскольку он требовал значительной отсрочки платежа, она отклонила его предложение. Теперь я хочу узнать, не могли бы вы по возможности одолжить мне те 400 фунтов стерлингов, которые вы однажды предназначали для этой цели, и позволить Годвину получить их на тех условиях и с теми предосторожностями, которые я ранее приложил к их использованию. Вы, очевидно, не могли бы позволить этим деньгам лежать без дела в ожидании этого события, без процентов. Я забыл об этой части дела до сего момента, и теперь понимаю, что должен был заверить вас в регулярной выплате процентов, о чем я умолчал, считая это само собой разумеющимся.

Я легко могу представить, что могли возникнуть обстоятельства, делающие этот заем неудобным или невозможным — в любом случае, поверьте мне,

Мой дорогой Смит, ваш глубоко признательный и преданный П. Б. Шелли.

К —— [40]

Леричи, 29 июня 1822 г.

Мой дорогой ——,

Пожалуйста, поблагодарите Мура за его любезное послание. Хотел бы я так же легко выразить свое отношение к его гению и характеру. Я должен был написать ему по поводу своего последнего письма, но сомневался, насколько я был вправе это делать; хотя, в самом деле, лорд Байрон не делал секрета из своего сообщения мне. Мне кажется, что сейчас наступил такой кризис, который требует от каждого человека прямо высказать свои взгляды на неэффективность существующей религии, не менее чем политических систем, в деле сдерживания и направления человечества. Давайте увидим истину, какова бы она ни была. Судьба человека вряд ли настолько унизительна, что он был рожден только для того, чтобы умереть; и если бы это было так, то заблуждения, особенно грубые и нелепые заблуждения существующей религии, вряд ли могут считаться возвышающими ее. Если бы каждый человек говорил то, что думает, она не просуществовала бы и дня. Но все, в большей или меньшей степени, подчиняют себя окружающей их среде и способствуют злу, на которое сетуют, из-за порождаемого ими лицемерия.