«Провинциальные письма»

Поскольку моя речь приняла такой оборот, я прошу вас проследить сравнение, которое я сейчас проведу между стилем, в котором вы расправляетесь со своими врагами, и тем, в котором судьи страны расправляются с преступниками. Всем известно, отцы, что ни одно частное лицо не имеет права требовать смерти другого лица; и что, даже если человек разорил нас, искалечил наше тело, сжег наш дом, убил нашего отца и, более того, был готов убить нас самих или погубить нашу репутацию, наше частное требование о смерти этого лица не было бы выслушано в суде. Для этой цели были назначены государственные чиновники, которые предъявляют требование от имени короля, или, скорее, я бы сказал, от имени Бога. Теперь, полагаете ли вы, отцы, что христианские законодатели установили это правило ради видимости и притворства? Разве не очевидно, что их целью было привести законы государства в гармонию с законами Церкви и тем самым предотвратить столкновение внешней практики правосудия с чувствами, которые все христиане обязаны хранить в своих сердцах? Легко увидеть, как это, что составляет начало гражданского процесса, должно ошеломить вас; его последующая процедура абсолютно подавляет вас.

Предположим, отцы, что эти официальные лица потребовали смерти человека, совершившего все вышеупомянутые преступления, что делать дальше? Они немедленно вонзят кинжал ему в грудь? Нет, отцы; жизнь человека слишком важна, чтобы так с ней распоряжаться; они действуют более пристойно; законы доверили это не всем подряд, а исключительно судьям, чья честность и компетентность были должным образом проверены. И достаточно ли одного судьи, чтобы приговорить человека к смерти? Нет; требуется по меньшей мере семь; и среди этих семи не должно быть ни одного, кто был бы обижен преступником, чтобы его суждение не было искажено или испорчено страстью. Вы также знаете, отцы, что для более эффективного обеспечения чистоты их умов они посвящают этим функциям утренние часы. Такова забота, проявляемая для подготовки их к торжественному акту предания ближнего смерти; совершая который, они занимают место Бога, чьими служителями они являются, назначенными осуждать только тех, кто навлек на себя Его осуждение.

По той же причине, чтобы действовать как верные администраторы божественной власти лишения человеческой жизни, они обязаны формировать свое суждение исключительно в соответствии с показаниями свидетелей и в соответствии со всеми другими формами, предписанными им; после чего они могут выносить приговор по совести только в соответствии с законом и могут признать достойными смерти только тех, кого закон приговаривает к этому наказанию. И тогда, отцы, если повеление Божье обязывает их предать наказанию тела несчастных преступников, тот же божественный устав обязывает их заботиться об интересах их виновных душ, и обязывает их к этому тем сильнее, чем более они виновны; так что они не предаются казни до тех пор, пока им не будут предоставлены средства для заботы о своей совести. Все это вполне справедливо и невинно; и все же такова неприязнь Церкви к крови, что она считает неспособными служить у ее алтарей тех, кто принимал какое-либо участие в вынесении или исполнении смертного приговора, даже если это сопровождалось этими религиозными обстоятельствами; из чего мы можем легко понять, какое представление Церковь имеет об убийстве.

Таков, следовательно, способ, которым человеческой жизнью распоряжаются законные формы правосудия, давайте теперь посмотрим, как вы распоряжаетесь ею. Согласно вашей современной системе законодательства, существует только один судья, и этот судья — не кто иной, как оскорбленная сторона. Он одновременно и судья, и сторона, и палач. Он сам требует от себя смерти своего врага; он осуждает его, он казнит его на месте; и, не проявляя ни малейшего уважения ни к душе, ни к телу своего брата, он убивает и проклинает того, за кого умер Иисус Христос; и все это ради того, чтобы избежать удара по щеке, или клеветы, или оскорбительного слова, или какого-либо другого правонарушения подобного рода, за которое, если бы магистрат при осуществлении законной власти приговорил кого-либо к смерти, он сам был бы привлечен к ответственности; ибо в таких случаях законы очень далеки от того, чтобы приговаривать кого-либо к смерти. Одним словом, чтобы увенчать всю эту экстравагантность, человек, который убивает своего ближнего таким образом, без власти и вопреки всякому закону, не совершает греха и не нарушает порядка, даже если он религиозен и даже священник! Где мы, отцы? Действительно ли это религиозные люди и священники, которые говорят таким образом? Христиане ли они? Турки ли они? Люди ли они? Или они демоны? И являются ли это «тайнами, открытыми Агнцем своему Обществу»? Или это не скорее мерзости, внушенные Драконом тем, кто принимает его сторону?

Чтобы перейти к сути дела с вами, отцы, за кого вы хотите, чтобы вас принимали — за детей Евангелия или за врагов Евангелия? Вы должны быть причислены либо к одной, либо к другой стороне; ибо здесь нет середины. «Кто не со Мною, тот против Меня». На эти два класса разделено все человечество. Существуют, согласно святому Августину, два народа и два мира, рассеянные по земле. Есть мир детей Божьих, которые образуют одно тело, главой и королем которого является Иисус Христос; и есть мир, враждующий с Богом, королем и главой которого является дьявол. Отсюда Иисус Христос называется Царем и Богом мира, потому что у Него повсюду есть свои подданные и почитатели; и отсюда дьявол также называется в Писании князем мира сего и богом мира сего, потому что у него повсюду есть свои агенты и рабы. Иисус Христос наложил на Церковь, которая является Его империей, такие законы, какие Ему, в Его вечной мудрости, было угодно установить; а дьявол наложил на мир, который является его царством, такие законы, какие он решил установить. Иисус Христос связал честь со страданием; дьявол — с отсутствием страданий. Иисус Христос сказал тем, кого бьют по одной щеке, подставить и другую; а дьявол сказал тем, кому угрожают пощечиной, убить человека, который нанесет им такое оскорбление. Иисус Христос называет счастливыми тех, кто разделяет Его поношение; а дьявол объявляет несчастными тех, кто находится под позором. Иисус Христос говорит: Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо! а дьявол говорит: Горе тем, о ком мир не говорит с уважением!

Судите же, отцы, к какому из этих царств вы принадлежите. Вы слышали язык города мира, мистического Иерусалима; и вы слышали язык города смятения, который Писание называет «духовным Содомом». Какой из этих двух языков вы понимаете? Какой из них вы говорите? Те, кто на стороне Иисуса Христа, имеют, как учит нас святой Павел, тот же разум, который был и в Нем; а те, кто являются детьми дьявола — ex patre diabolo — который был человекоубийцей от начала, согласно изречению Иисуса Христа, следуют максимам дьявола. Давайте поэтому услышим язык вашей школы. Я задаю этот вопрос вашим докторам: Когда человек дал мне пощечину, должен ли я скорее смириться с обидой, чем убить обидчика? Или я не могу убить человека, чтобы избежать оскорбления? Убейте его во что бы то ни стало — это вполне законно! — восклицают в один голос Лессий, Молина, Эскобар, Режинальд, Филиуций, Бальдель и другие иезуиты. Является ли это языком Иисуса Христа? Еще один вопрос: Потерял бы я свою честь, стерпев пощечину, не убив того, кто ее дал? «Может ли быть сомнение, — восклицает Эскобар, — что до тех пор, пока человек позволяет жить другому, который дал ему пощечину, этот человек остается без чести?» Да, отцы, без той чести, которую дьявол переливает из своего собственного гордого духа в дух своих гордых детей. Это та честь, которая всегда была идолом людей с мирским мышлением. Ради сохранения этой ложной славы, подходящим раздатчиком которой является бог мира сего, они жертвуют своими жизнями, поддаваясь безумию дуэлей; своей честью, подвергая себя позорным наказаниям; и своим спасением, вовлекая себя в опасность проклятия — опасность, которая, согласно канонам Церкви, лишает их даже христианского погребения. У нас есть основания благодарить Бога, однако, за то, что Он просветил разум нашего монарха идеями, гораздо более чистыми, чем идеи вашей теологии. Его эдикты, столь сурово относящиеся к этому предмету, не сделали дуэль преступлением — они лишь наказывают преступление, которое неотделимо от дуэли. Он сдержал страхом своего строгого правосудия тех, кого не сдерживал страх перед правосудием Божьим; и его благочестие научило его, что честь христиан состоит в соблюдении ими повелений Небес и правил христианства, а не в погоне за тем призраком, который, будучи воздушным и бестелесным, вы считаете законным оправданием для убийства. Ваши убийственные решения, будучи таким образом повсеместно ненавидимыми, настоятельно требуют, чтобы вы теперь изменили свои чувства, если не из религиозных принципов, то по крайней мере из соображений политики. Предотвратите, отцы, путем добровольного осуждения этих бесчеловечных догм печальные последствия, которые могут из них проистечь и за которые вы будете нести ответственность. И чтобы внушить вашим умам более глубокий ужас перед убийством, помните, что первым преступлением падшего человека было убийство, совершенное над личностью первого святого человека; что величайшим преступлением было убийство, совершенное над личностью Царя святых; и что из всех преступлений убийство — единственное, которое вовлекает в общую гибель Церковь и государство, природу и религию.

Я только что видел ответ вашего апологета на мое Тринадцатое письмо; но если у него нет ничего лучшего в качестве ответа на это письмо, которое устраняет большую часть его возражений, он не заслуживает ответа. Мне жаль видеть, что он постоянно отвлекается от своей темы, чтобы предаваться злобным оскорблениям как живых, так и мертвых. Но чтобы придать хоть какой-то кредит историям, которыми вы его снабдили, вам не следовало заставлять его публично отрекаться от факта, столь известного, как пощечина в Компьене. Несомненно, отцы, из показаний пострадавшей стороны, что он получил по щеке удар рукой иезуита; и все, что ваши друзья смогли сделать для вас, — это посеять сомнение, получил ли он удар тыльной стороной или ладонью, и обсудить вопрос о том, можно ли считать удар по щеке тыльной стороной руки пощечиной. Я не знаю, какому трибуналу принадлежит право решать этот вопрос, но пока ограничусь тем, что буду считать, что это была, по меньшей мере, вероятная пощечина. Это избавляет меня от проблем с чистой совестью.

ПИСЬМО XV.

TO THE REVEREND FATHERS, THE JESUITS.

ПОКАЗЫВАЮЩЕЕ, ЧТО ИЕЗУИТЫ СНАЧАЛА ИСКЛЮЧАЮТ КЛЕВЕТУ ИЗ СВОЕГО КАТАЛОГА ПРЕСТУПЛЕНИЙ, А ЗАТЕМ ИСПОЛЬЗУЮТ ЕЕ ДЛЯ ОСУЖДЕНИЯ СВОИХ ОППОНЕНТОВ.

November 25, 1656.

Преподобные отцы, — Поскольку ваши грубости растут с каждым днем и поскольку вы используете их для беспощадного оскорбления всех благочестивых людей, противостоящих вашим заблуждениям, я чувствую себя обязанным, ради них и ради Церкви, раскрыть тот великий секрет вашей политики, который я обещал раскрыть некоторое время назад, чтобы все могли узнать, посредством ваших собственных максим, какой степени доверия заслуживают ваши клеветнические обвинения.

Я знаю, что те, кто не очень хорошо знаком с вами, находятся в большом затруднении, что думать по этому поводу, так как они оказываются перед мучительной необходимостью либо верить в невероятные преступления, в которых вы обвиняете своих оппонентов, либо (что столь же невероятно) считать вас клеветниками. «Действительно! — восклицают они, — если бы эти вещи не были правдой, стали бы священнослужители публиковать их миру — стали бы они развращать свою совесть и проклинать себя, распространяя такие пасквили?» Таков их способ рассуждения, и именно так очевидное доказательство ваших фальсификаций, сталкиваясь с их мнением о вашей честности, заставляет их умы пребывать в состоянии неопределенности между очевидностью истины, которую они не могут опровергнуть, и требованиями милосердия, которые они не хотели бы нарушать. Из этого следует, что, поскольку их высокое уважение к вам — единственное, что мешает им не доверять вашей клевете, если нам удастся убедить их в том, что у вас совсем другое представление о клевете, чем то, которое они предполагают, и что вы действительно верите, что, очерняя и пороча своих противников, вы работаете над своим собственным спасением, не может быть сомнений, что вес истины заставит их немедленно не обращать внимания на ваши обвинения. Это, отцы, будет темой настоящего письма.

Мой замысел состоит не просто в том, чтобы показать, что ваши сочинения полны клеветы: я намерен пойти на шаг дальше. Вполне возможно, что человек может сказать ряд ложных вещей, веря, что они истинны; но характер лжеца подразумевает намерение лгать. Теперь я берусь доказать, отцы, что это ваше преднамеренное намерение — лгать, и что вы сознательно и целенаправленно нагружаете своих оппонентов преступлениями, в которых, как вы знаете, они невиновны, потому что верите, что можете делать это, не выпадая из состояния благодати. Хотя вы, несомненно, знаете этот пункт вашей морали так же хорошо, как и я, это не должно мешать мне рассказать вам о нем; что я и сделаю, хотя бы для того, чтобы убедить всех людей в его существовании, показав им, что я могу поддерживать его перед вашим лицом, в то время как у вас не может быть уверенности отрицать его, не подтверждая тем самым самым отрицанием обвинение, которое я выдвигаю против вас.

Доктрина, на которую я намекаю, настолько распространена в ваших школах, что вы поддерживали ее не только в своих книгах, но, такова ваша уверенность, даже в своих публичных тезисах; как, например, в тех, что были представлены в Лувене в 1645 году, где она встречается в следующих выражениях: «Что это, как не простительный грех — клеветать и фабриковать ложные обвинения, чтобы разрушить репутацию тех, кто говорит о нас зло?» Столь устоявшимся является этот пункт среди вас, что если кто-либо осмелится выступить против него, вы обращаетесь с ним как с тупицей и безрассудным идиотом. Именно так вы обошлись с отцом Кирогой, немецким капуцином, когда ему не посчастливилось оспорить эту доктрину. Бедняга был немедленно атакован Дикастилем, одним из вашего братства; и ниже приводится образец того, как он ведет спор: «Некий печальный на вид, босоногий, в капюшоне монах — cucullatus gymnopoda — которого я не желаю называть, имел дерзость осудить это мнение среди некоторых женщин и невежественных людей и утверждать, что оно скандально и пагубно для всех добрых нравов, враждебно миру государств и обществ и, короче говоря, противоречит суждению не только всех католических докторов, но и всех истинных католиков. Но в противовес ему я утверждал, как утверждаю и сейчас, что клевета, когда она применяется против клеветника, даже если она является ложью, не является смертным грехом ни против справедливости, ни против милосердия: и чтобы доказать этот пункт, я отослал его ко всему корпусу наших отцов и к целым университетам, исключительно состоящим из них, с которыми я консультировался по этому вопросу; и среди прочих преподобный отец Джон Ганс, духовник императора; преподобный отец Даниэль Бастеле, духовник эрцгерцога Леопольда; отец Анри, который был наставником этих двух принцев; все публичные и ординарные профессора Венского университета» (полностью состоящего из иезуитов); «все профессора университета Граца» (все иезуиты); «все профессора Пражского университета» (где иезуиты являются хозяевами); — «от всех из которых у меня есть в моем распоряжении одобрения моих мнений, написанные и подписанные их собственными руками; помимо того, что на моей стороне преподобный отец Паналосса, иезуит, проповедник императора и короля Испании; отец Пилличероли, иезуит, и многие другие, которые все судили это мнение как вероятное, до того, как начался наш спор». Вы видите, отцы, что есть немного ваших мнений, которые вы приложили больше усилий, чтобы установить, чем нынешнее, как, действительно, было немного тех, в которых вы нуждались больше. По этой причине, несомненно, вы подтвердили его так хорошо, что казуисты апеллируют к нему как к несомненному принципу. «Не может быть сомнений, — говорит Карамуэль, — что это вероятное мнение, что мы не совершаем смертного греха, клевеща на другого, чтобы сохранить свою собственную репутацию. Ибо его поддерживают более двадцати серьезных докторов, Гаспар Уртадо и Дикастиль, иезуиты и т. д.; так что, если бы эта доктрина не была вероятной, было бы трудно найти хоть одну такую во всем объеме теологии».

Жалкой должна быть та теология, и гнилой до самой сердцевины, которая, если не было решено, что безопасно по совести порочить характер ближнего, чтобы сохранить свой собственный, едва ли может похвастаться безопасным решением по любому другому пункту! Как естественно, отцы, что те, кто придерживается этого принципа, время от времени применяют его на практике! Порочная склонность человечества сама по себе так сильно склоняется в этом направлении, что, как только препятствие совести будет устранено, было бы глупо полагать, что она не вырвется наружу со всей своей природной стремительностью. Если вы желаете примера этого, Карамуэль предоставит вам тот, который встречается в том же отрывке: «Эта максима отца Дикастиля, — говорит он, — будучи сообщенной немецкой графиней дочерям императрицы, вера, таким образом запечатленная в их умах, что клевета — это лишь простительный грех, вызвала в течение нескольких дней такое огромное количество ложных и скандальных историй, что весь двор был охвачен пламенем и наполнен тревогой. Легко, действительно, представить, какое прекрасное использование эти дамы сделали бы из нового света, который они приобрели. Дела зашли так далеко, что потребовалось призвать на помощь достойного монаха-капуцина, человека примерной жизни, по имени отец Кирога» (тот самый человек, которого Дикастиль так горько поносит), «который заверил их, что эта максима весьма пагубна, особенно среди женщин, и приложил величайшие усилия, чтобы убедить императрицу полностью отменить практику ее применения». У нас нет оснований, следовательно, удивляться плохим последствиям этой доктрины; напротив, было бы удивительно, если бы она не привела к ним. Себялюбие всегда достаточно готово прошептать нам на ухо, когда на нас нападают, что мы страдаем несправедливо; и особенно в вашем случае, отцы, которых тщеславие ослепило настолько вопиюще, что заставило вас поверить, что ранить честь вашего Общества — значит ранить честь Церкви. Были бы веские основания рассматривать это как нечто чудесное, если бы вы не применили эту максиму на практике. Те, кто не знает вас, готовы сказать: Как могли эти добрые отцы клеветать на своих врагов, когда они не могут сделать это иначе, как ценой собственного спасения? Но если бы они знали вас лучше, вопрос был бы таким: Как могли эти добрые отцы упустить преимущество очернения своих врагов, когда у них есть возможность сделать это, не подвергая риску свое спасение? Пусть никто, следовательно, впредь не удивляется, обнаружив, что иезуиты — клеветники; они могут заниматься этим призванием с чистой совестью; нет никакого препятствия на небесах или на земле, чтобы помешать им. В силу кредита, который они приобрели в мире, они могут практиковать клевету, не страшась правосудия смертных; и, опираясь на свою самопровозглашенную власть в вопросах совести, они изобрели максимы, позволяющие им делать это без всякого страха перед правосудием Божьим.

Это, отцы, плодотворный источник вашей гнусной клеветы. На этом принципе отец Брисье был побужден разбрасывать свою клевету вокруг себя с таким рвением, что навлек на свою голову порицание покойного архиепископа Парижского. Движимый теми же мотивами, отец д'Анжу разразился инвективами с кафедры церкви Святого Бенедикта в Париже 8 марта 1655 года против тех почтенных джентльменов, которым были доверены благотворительные средства, собранные для бедных Пикардии и Шампани, в которые они сами внесли значительный вклад; и, произнеся гнусную ложь, рассчитанную (если бы ваша клевета считалась достойной хоть какого-то доверия) на то, чтобы иссушить поток этой благотворительности, он имел дерзость сказать: «что он знает из достоверного источника, что некоторые лица направили эти деньги не по назначению, чтобы использовать их против Церкви и государства»; клевета, которая вынудила кюре прихода, доктора Сорбонны, подняться на кафедру на следующий же день, чтобы прямо назвать ее ложью. К тому же источнику должно быть прослежено поведение вашего отца Крассе, который проповедовал клевету с такой яростью в Орлеане, что архиепископ этого места был вынужден отлучить его как публичного клеветника. В своем мандате от 9 сентября прошлого года его светлость заявляет: «Что, поскольку он был проинформирован о том, что брат Жан Крассе, священник Общества Иисуса, произнес с кафедры речь, наполненную ложью и клеветой против священнослужителей этого города, ложно и злонамеренно обвиняя их в поддержании нечестивых и еретических положений, таких как: что заповеди Божьи невыполнимы; что внутренняя благодать непреодолима; что Иисус Христос умер не за всех людей; и других подобного рода, осужденных Иннокентием X.: он поэтому настоящим отлучает вышеупомянутого Крассе от проповедования в своей епархии и запрещает всем своим людям слушать его под страхом смертного непослушания». Вышеупомянутое, отцы, — ваше обычное обвинение, и, как правило, одно из первых, которое вы выдвигаете против всех, кого в ваших интересах денонсировать. И хотя бы вы сочли невозможным обосновать обвинение против любого из них, как отец Крассе в случае с духовенством Орлеана, ваш покой совести ни в малейшей степени не будет нарушен по этому поводу; ибо вы верите, что этот способ клеветы на ваших противников разрешен вам с такой уверенностью, что у вас нет сомнений в том, чтобы признать это самым публичным образом и перед лицом целого города.

Замечательное доказательство этого можно увидеть в споре, который у вас был с господином Пюи, кюре церкви Святого Низия в Лионе; и эта история демонстрирует столь полное отражение вашего духа, что я возьму на себя смелость рассказать некоторые из ее ведущих обстоятельств. Вы знаете, отцы, что в 1649 году господин Пюи перевел на французский язык отличную книгу, написанную другим монахом-капуцином, «О долге, который христиане должны своим собственным приходам, против тех, кто хотел бы увести их от них», не используя ни одной инвективы и не указывая ни на одного монаха или какой-либо орден монахов в частности. Ваши отцы, однако, были рады примерить этот колпак на свои головы; и без всякого уважения к пожилому пастору, судье в Примасе Франции и человеку, который пользовался высочайшим уважением во всем городе, отец Альби написал яростный трактат против него, который вы продавали в своей собственной церкви в день Успения; в которой книге, среди прочих различных обвинений, он обвинил его в том, что он «сделал себя скандальным своими галантными похождениями», описал его как подозреваемого в отсутствии религии, как еретика, отлученного от церкви и, короче говоря, достойного костра. На это господин Пюи ответил, и отец Альби во второй публикации поддержал свои прежние утверждения. Теперь, отцы, разве не ясный момент, что вы либо были клеветниками, либо верили, что все, что вы утверждали против этого достойного священника, было правдой; и что, исходя из этого последнего предположения, вам следовало бы увидеть его очищенным от всех этих мерзостей, прежде чем судить его достойным вашей дружбы? Давайте посмотрим, что произошло при урегулировании спора, которое состоялось в присутствии большого числа главных жителей города, чьи имена будут найдены внизу страницы, точно так же, как они записаны в документе, составленном 25 сентября 1650 года. Перед всеми этими свидетелями господин Пюи сделал заявление, которое было ни больше ни меньше как этим: «Что то, что он написал, не было направлено против отцов Общества Иисуса; что он говорил в общем о тех, кто отчуждал верующих от их приходов, не имея в виду этим атаковать Общество; и что, столь далеко от того, чтобы иметь такое намерение, Общество было объектом его уважения и привязанности». В силу одних этих слов, без отречения или отпущения грехов, господин Пюи внезапно оправился от своего отступничества, своих скандалов и своего отлучения, и отец Альби сразу после этого обратился к нему в следующих прямых выражениях: «Сэр, именно вследствие моей веры в то, что вы намеревались атаковать Общество, к которому я имею честь принадлежать, я был побужден взяться за перо в его защиту; и я считал, что метод ответа, который я принял, был таким, какой мне было разрешено использовать. Но, при лучшем понимании вашего намерения, я теперь свободен заявить, что в вашей работе нет ничего, что помешало бы мне рассматривать вас как человека гениального, просвещенного в суждении, глубокого и ортодоксального в доктрине и безупречного в манерах; одним словом, как пастора, достойного вашей Церкви. С большим удовольствием я делаю это заявление и прошу этих джентльменов помнить то, что я сейчас сказал».

Они помнят это, отцы; и, позвольте мне добавить, они были более скандализированы примирением, чем ссорой. Ибо кто может не восхищаться этой речью отца Альби? Он не говорит, что отрекается вследствие того, что узнал, что произошли изменения в вере и манерах господина Пюи, но исключительно потому, что, поняв, что у него не было намерения атаковать ваше Общество, не было ничего, что помешало бы ему рассматривать автора как хорошего католика. Он тогда не верил, что он на самом деле еретик! И все же, после того как, вопреки своему убеждению, обвинил его в этом преступлении, он не признает, что был неправ, но имеет дерзость сказать, что считал метод, который он принял, «таким, какой ему было разрешено использовать!»

Что вы можете означать, отцы, столь публично признавая тот факт, что вы измеряете веру и добродетель людей только чувствами, которые они питают к вашему Обществу? Неужели у вас не было опасения прослыть, по вашему собственному признанию, бандой мошенников и клеветников? Что, отцы! должен ли один и тот же индивид, не претерпевая никакой личной трансформации, но просто в зависимости от того, как вы судите его, почтил или атаковал ваше сообщество, быть «благочестивым» или «нечестивым», «безупречным» или «отлученным», «пастором, достойным Церкви» или «достойным костра»; короче говоря, «католиком» или «еретиком»? Атаковать ваше Общество и быть еретиком — это, следовательно, на вашем языке, взаимозаменяемые термины! Странный род ереси, отцы! И так, по-видимому, когда мы видим многих хороших католиков, заклейменных в ваших сочинениях именем еретиков, это означает не что иное, как то, что вы думаете, что они атакуют вас! Хорошо, отцы, что мы понимаем этот странный диалект, согласно которому не может быть сомнений, что я должен быть великим еретиком. Именно в этом смысле, следовательно, вы так часто удостаиваете меня этого наименования! Ваша единственная причина для отлучения меня от Церкви заключается в том, что вы полагаете, что мои письма причинили вам вред; и, соответственно, все, что мне нужно сделать, чтобы стать хорошим католиком, — это либо одобрить вашу экстравагантную мораль, либо убедить вас, что моей единственной целью в разоблачении ее было ваше преимущество. Первого я не мог бы сделать, не отрекаясь от каждого чувства благочестия, которым я когда-либо обладал; а второе вы будете медлить признать, пока не будете хорошо излечены от своих заблуждений. Таким образом, я вовлечен в ересь, весьма своеобразным образом; ибо, поскольку чистота моей веры не приносит пользы для моего оправдания, у меня нет средств избежать обвинения, кроме как либо став предателем своей собственной совести, либо реформировав вашу. Пока одно или другое из этих событий не произойдет, я должен оставаться ренегатом и клеветником; и, будь я хоть сколько-нибудь верен в своих цитатах из ваших сочинений, вы будете ходить и кричать повсюду: «Каким инструментом дьявола должен быть этот человек, чтобы приписывать нам вещи, от которых нет ни малейшего следа или признака в наших книгах!» И, делая так, вы будете действовать только в соответствии с вашей фиксированной максимой и вашей обычной практикой: до какой широты простирается ваша привилегия лгать! Позвольте мне привести вам пример этого, который я выбираю специально: это даст мне возможность ответить, в то же время, на вашу девятую Импостуру: ибо, по правде говоря, они заслуживают того, чтобы быть опровергнутыми только мимоходом.

Около десяти или двенадцати лет назад вас обвинили в том, что вы придерживаетесь той максимы отца Бони, «что допустимо искать непосредственно (primo et per se) ближайший повод к греху, для духовного или временного блага нас самих или нашего ближнего» (tr. 4, q. 14); в качестве примера чего он замечает: «Допустимо посещать позорные места с целью обращения падших женщин, даже если практика эта, скорее всего, приведет к греху, как в случае с тем, кто на опыте обнаружил, что часто поддавался их искушениям». Какой ответ дал ваш отец Коссен на это обвинение в 1644 году? «Просто пусть кто-нибудь посмотрит на отрывок у отца Бони, — сказал он, — пусть он прочтет страницу, поля, предисловие, приложение, короче говоря, всю книгу от начала до конца, и он не обнаружит ни малейшего следа такого предложения, которое могло бы прийти в голову только человеку, полностью лишенному совести, и едва ли могло быть сфабриковано кем-либо другим, кроме как инструментом сатаны». Отец Пинтеро говорит в том же стиле: «Тот человек должен быть потерян для всякой совести, кто стал бы учить столь отвратительной доктрине; но он должен быть хуже дьявола, кто приписывает ее отцу Бони. Читатель, нет ни единого следа или признака ее во всей его книге». Кто не поверил бы, что люди, говорящие в этом тоне, имеют веские основания жаловаться, и что отец Бони, в самом деле, был представлен в ложном свете? Утверждали ли вы когда-нибудь что-либо против меня в более сильных выражениях? И, после такого торжественного заверения, что «не было ни единого следа или признака ее во всей книге», кто мог бы вообразить, что отрывок находится, слово в слово, в месте, на которое ссылаются?

Поистине, отцы, если это средство обеспечения вашей репутации, пока вы остаетесь без ответа, это также, к сожалению, средство уничтожения ее навсегда, как только появляется ответ. Ибо столь верно то, что вы солгали в период, упомянутый ранее, что вы не делаете сомнений в признании, в ваших апологиях сегодняшнего дня, что максима, о которой идет речь, находится в том самом месте, которое было процитировано; и что самое необычное, та же максима, которая двенадцать лет назад была «отвратительной», теперь стала настолько невинной, что в вашей девятой Импостуре (стр. 10) вы обвиняете меня в «невежестве и злобе, в ссоре с отцом Бони из-за мнения, которое не было отвергнуто в Школе». Какое преимущество, отцы, иметь дело с людьми, которые занимаются противоречиями! Мне не нужна помощь никого, кроме вас самих, чтобы опровергнуть вас; ибо у меня есть только две вещи, чтобы показать — во-первых, что максима в споре является никчемной, и, во-вторых, что она принадлежит отцу Бони; и я могу доказать оба по вашему собственному признанию. В 1644 году вы признали, что она была «отвратительной»; а в 1656 году вы признаете, что она принадлежит отцу Бони. Это двойное признание полностью оправдывает меня, отцы; но оно делает больше, оно обнаруживает дух вашей политики. Ибо, скажите мне, прошу вас, какова цель, которую вы предлагаете себе в ваших сочинениях? Является ли это говорить с честностью? Нет, отцы; это не может быть, поскольку ваши защиты уничтожают друг друга. Является ли это следовать истине веры? Столь же мало это может быть вашей целью; поскольку, согласно вашему собственному показу, вы разрешаете «отвратительную» максиму. Но, заметьте, что в то время как вы говорили, что максима была «отвратительной», вы отрицали, в то же время, что она была собственностью отца Бони, и поэтому он был невиновен; и когда вы теперь признаете ее его, вы поддерживаете, в то же время, что это хорошая максима, и поэтому он невиновен до сих пор. Невинность этого монаха, следовательно, будучи единственной вещью, общей для ваших двух ответов, очевидно, что это была единственная цель, к которой вы стремились, выдвигая их; и что, когда вы говорите об одной и той же максиме, что она в определенной книге, и что ее нет; что это хорошая максима, и что это плохая; ваша единственная цель — обелить кого-то из вашего братства; судя в этом деле не в соответствии с истиной, которая никогда не меняется, а в соответствии с вашим собственным интересом, который меняется каждый час. Могу ли я сказать больше этого? Вы видите, что это равносильно демонстрации; но это далеко от того, чтобы быть единственным примером; и, чтобы опустить множество примеров того же самого, я верю, что вы будете довольны тем, что я процитирую только один еще.

Вас обвиняли, в разное время, в другом положении того же отца Бони, а именно: «Что отпущение грехов не должно быть ни отказано, ни отложено в случае тех, кто живет в привычках греха против закона Божьего, природы и Церкви, хотя бы не было видимой перспективы будущего исправления — etsi emendationis futuræ spes nulla appareat». Теперь, в отношении этой максимы, я прошу вас сказать мне, отцы, какая из апологий, которые были сделаны для нее, наиболее вам по душе; будь то апология отца Пинтеро или отца Брисье, обоих из вашего Общества, которые защищали отца Бони, в ваших двух различных режимах — один путем осуждения предложения, но отрицания того, что оно принадлежит отцу Бони; другой путем допущения, что оно принадлежит отцу Бони, но оправдания предложения? Слушайте, тогда, их соответствующие изречения. Вот идет изречение отца Пинтеро (стр. 8): «Я не знаю, что можно назвать нарушением всех границ скромности, шагом за пределы всей обычной наглости, если приписывание отцу Бони столь проклятой доктрины не достойно этого обозначения. Судите, читатель, о низости этой клеветы; посмотрите, с какими существами иезуиты имеют дело; и скажите, не заслуживает ли автор столь грязной клеветы того, чтобы его впредь считали интерпретатором отца лжи». Теперь для отца Брисье: «Это правда, отец Бони говорит то, что вы утверждаете». (Это дает прямую ложь отцу Пинтеро, достаточно ясно.) «Но, — добавляет он, в защиту отца Бони, — если вы, кто находит так много вины в этом чувстве, ждете, когда кающийся лежит у ваших ног, пока его ангел-хранитель не найдет гарантии для его прав в наследстве небес; если вы ждете, пока Бог Отец поклянется самим собой, что Давид сказал ложь, когда он сказал, через Святого Духа, что «все люди лжецы», подверженные ошибкам и вероломные; если вы ждете, пока кающийся не перестанет быть лжецом, не перестанет быть хрупким и изменчивым, не перестанет быть грешником, как другие люди; если вы ждете, я говорю, до тех пор, вы никогда не примените кровь Иисуса Христа к единой душе».

Что вы действительно думаете теперь, отцы, об этих нечестивых и экстравагантных выражениях? Согласно им, если бы мы ждали «пока не будет хоть какой-то надежды на исправление» у грешников перед предоставлением им отпущения грехов, мы должны были бы ждать «пока Бог Отец поклянется самим собой», что они никогда больше не впадут в грех! Что, отцы! разве не нужно делать различия между надеждой и уверенностью? Как вредно для благодати Иисуса Христа поддерживать, что христианам так невозможно когда-либо избежать преступлений против законов Бога, природы и Церкви, что такая вещь не может быть ожидаема, без предположения «что Святой Дух сказал ложь»; и если отпущение грехов не предоставляется тем, кто не дает надежды на исправление, кровь Иисуса Христа будет бесполезна, право слово, и «никогда не была бы применена к единой душе!» К какому печальному положению вы пришли, отцы, из-за этого экстравагантного желания поддерживать славу ваших авторов, когда вы можете найти только два способа оправдать их — путем импостуры или путем нечестия; и когда самый невинный способ, которым вы можете выпутаться, — это бесстыдное отрицание фактов, столь же ясных, как свет дня!

Возможно, именно поэтому вы так часто прибегаете к этому весьма удобному приему. Но это еще не все ваши достижения в искусстве самозащиты. Чтобы сделать своих противников ненавистными, вы прибегали к подделке документов, таких как «Письмо министра господину Арно», которое вы распространили по всему Парижу, чтобы внушить мысль, будто труд «О частом причащении», одобренный столь многими епископами и докторами, но, по правде говоря, направленный скорее против вас, был составлен в тайном сговоре с министрами Шарантона. В других случаях вы приписываете своим противникам сочинения, полные нечестия, такие как «Циркулярное письмо янсенистов», абсурдный стиль которого делает подлог слишком грубым, чтобы в него можно было поверить, и явно выдает злобу вашего отца Менье, у которого хватает наглости использовать его для подкрепления своих самых гнусных клеветнических измышлений. Порой вы цитируете книги, которых никогда не существовало, например, «Конституцию о Святых Дарах», из которой вы извлекаете вымышленные по своему усмотрению отрывки, призванные вызвать ужас у некоторых добрых и простодушных людей, не имеющих представления о том, с какой бесстыдностью вы способны выдумывать и распространять ложь. Поистине, нет такого вида клеветы, к которому вы бы не прибегли; и невозможно, чтобы максима, оправдывающая этот порок, попала в более подходящие руки.

Однако те виды клеветы, о которых мы упомянули, слишком легко разоблачаются; и поэтому у вас есть другие, более тонкого свойства, в которых вы воздерживаетесь от уточнения деталей, чтобы лишить своих противников возможности ухватиться за что-либо или найти способ ответить; как, например, когда отец Бризасье говорит, что «его враги виновны в отвратительных преступлениях, о которых он не желает упоминать». Неужели вы не думаете, что невозможно доказать, что столь расплывчатое обвинение является клеветой? Однако один способный человек нашел секрет этого; и это снова капуцин, отцы. Вам не везет с капуцинами в нынешние времена; и я предвижу, что вам может так же не повезти в другой раз с бенедиктинцами. Имя этого капуцина — отец Валерьен из дома графов Магнис. Из этого краткого рассказа вы узнаете, как он ответил на вашу клевету. Он успешно обратил в веру принца Эрнеста, ландграфа Гессен-Рейнфельского. Ваши отцы, однако, охваченные, по-видимому, досадой при виде того, что суверенный принц обращен без их участия, немедленно написали книгу против этого монаха (ибо добрые люди повсюду являются объектами ваших преследований), в которой, фальсифицировав один из его отрывков, приписали ему еретическое учение. Они также распространили письмо против него, в котором говорилось: «Ах, у нас есть такие вещи, чтобы раскрыть» (не упоминая какие), «которые заденут вас за живое! Если вы не будете осторожны, мы будем вынуждены сообщить об этом папе и кардиналам». Этот маневр был выполнен довольно неплохо; и я не сомневаюсь, отцы, что вы можете говорить обо мне в том же духе; но примите к сведению то, как монах ответил в своей книге, напечатанной в прошлом году в Праге (стр. 112 и сл.): «Что мне делать», — говорит он, — «чтобы противостоять этим расплывчатым и неопределенным инсинуациям? Как мне опровергнуть обвинения, которые никогда не были конкретизированы? Вот, однако, мой план. Я громко и публично заявляю тем, кто угрожал мне, что они — отъявленные клеветники и бесстыднейшие лжецы, если не раскроют эти преступления перед всем миром. Выходите же, мои обвинители! И публикуйте свою ложь на крышах домов, вместо того чтобы шептать ее на ухо и оставаться в безопасности, рассказывая ее на ухо. Некоторые могут счесть это скандальным способом ведения спора. Это было скандально, признаю, приписывать мне такое преступление, как ересь, и навлекать на меня подозрения во многих других; но, утверждая свою невиновность, я лишь применяю надлежащее лекарство к уже существующему скандалу».

Поистине, отцы, никогда с вашими преподобиями не обходились более сурово, и никогда бедный человек не был более полно оправдан. Поскольку вы не дали ответа на столь категоричный вызов, следует сделать вывод, что вы не способны обнаружить ни малейшей тени преступности в его действиях. Вам иногда приходилось попадать в очень неловкие ситуации, но опыт ничему вас не научил. Ибо некоторое время спустя вы напали на того же человека в подобном духе по другому поводу; и он защищался в той же решительной манере следующим образом: «Этот класс людей, ставший невыносимой обузой для всего христианского мира, стремится под предлогом добрых дел к почестям и господству, извращая в своих целях почти все законы, человеческие и божественные, естественные и откровения. Они привлекают на свою сторону своим учением, силой страха или убеждения сильных мира сего, чьей властью они злоупотребляют для осуществления своих гнусных интриг. Между тем их предприятия, какими бы преступными они ни были, не наказываются и не пресекаются; напротив, они вознаграждаются; и злодеи действуют так, не испытывая ни страха, ни раскаяния, словно совершают служение Богу. Всем известен факт, который я сейчас изложил; все говорят об этом с проклятиями; но мало кто способен противостоять столь могущественному деспотизму. Это, однако, то, что я сделал. Я уже обуздал их наглость; и тем же средством я обуздаю ее снова. Я заявляю, следовательно, что они — бесстыднейшие лжецы — MENTIRIS IMPUDENTISSIME. Если обвинения, которые они выдвинули против меня, правдивы, пусть докажут это; в противном случае они изобличены во лжи, усугубленной грубейшей наглостью. Их действия в этом случае покажут, на чьей стороне правда. Я хочу, чтобы все люди обратили на это особое внимание; и замечу тем временем, что эта драгоценная клика, которая не потерпит ни малейшего обвинения, которое они могут опровергнуть, делает вид, что с великим терпением переносит те, от которых они не могут оправдаться, и скрывает под личиной добродетели свое истинное бессилие. Моя цель, таким образом, провоцируя их скромность этим резким ответом, состоит в том, чтобы дать понять самым простым людям, что если мои враги хранят молчание, то их воздержание следует приписывать не кротости их натуры, а силе нечистой совести». Он заканчивает следующим предложением: «Эти господа, чья история хорошо известна во всем мире, настолько вопиюще несправедливы в своих мерах и стали настолько наглы в своей безнаказанности, что если бы я не питал отвращения к их поведению и не выражал публично это отвращение, не только для собственного оправдания, но и для защиты простодушных от его соблазнительного влияния, я должен был бы отречься от своей верности Иисусу Христу и его Церкви».

Преподобные отцы, здесь нет места для уверток. Вы должны прослыть изобличенными клеветниками и утешиться своей старой максимой, что клевета — не преступление. Этот честный монах нашел секрет, как закрыть вам рты; и его нужно использовать во всех случаях, когда вы обвиняете людей без доказательств. Нам остается только отвечать на каждую клевету по мере ее появления словами капуцина: Mentiris impudentissime — «Вы бесстыднейшие лжецы». Например, какого еще ответа заслуживает отец Бризасье, когда он говорит о своих противниках, что они — «врата ада; епископы дьявола; люди, лишенные веры, надежды и милосердия; строители казны Антихриста», добавляя: «Я говорю это о нем не в качестве оскорбления, а из глубокого убеждения в его истинности»? Кто стал бы утруждать себя доказательством того, что он не «врата ада» и что он не имеет никакого отношения к «созиданию казны Антихриста»?

Точно так же, какой ответ полагается на все расплывчатые речи такого рода, которые можно найти в ваших книгах и объявлениях о моих письмах; такие, как, например: «Что реституции были обращены на частные нужды, и тем самым кредиторы были доведены до нищеты; что мешки с деньгами предлагались ученым монахам, которые отклонили взятку; что бенефиции предоставляются с целью распространения ересей против веры; что пенсионеры содержатся в домах самых выдающихся церковников и при дворах суверенов; что я также являюсь пенсионером Пор-Рояля; и что до написания своих писем я сочинял романы» — я, который никогда не читал ни одного в своей жизни и который не знаю даже имен тех, что опубликовал ваш апологет? Что можно сказать в ответ на все это, отцы, если вы не называете имен всех этих лиц, на которых ссылаетесь, их слов, времени и места, кроме — Mentiris impudentissime? Вам следовало бы либо хранить полное молчание, либо изложить и доказать все обстоятельства, как это сделал я, когда рассказывал вам анекдоты об отце Альби и Джоне д’Альба. В противном случае вы навредите только самим себе. Ваши многочисленные басни, возможно, сослужили бы вам службу до того, как стали известны ваши принципы; но теперь, когда все было выведено на свет, когда вы начинаете шептаться, как обычно: «Человек чести, пожелавший, чтобы мы скрыли его имя, рассказал нам ужасные истории об этих же людях», — вас сразу же оборвут и напомнят капуцинское Mentiris impudentissime. Слишком долго вам позволяли обманывать мир и злоупотреблять доверием, которое люди были готовы оказывать вашим клеветническим обвинениям. Давно пора восстановить репутацию множества людей, которых вы опорочили. Ибо какая невиновность может быть настолько общеизвестной, чтобы не пострадать от дерзких нападок группы людей, рассеянных по лицу земли и скрывающих под религиозными одеждами умы настолько совершенно нерелигиозные, что они совершают преступления, подобные клевете, не в противовес, а в строгом соответствии со своими моральными максимами? Поэтому меня нельзя винить в подрыве доверия, которое могло быть оказано вам; видя, что должно быть признано гораздо большим актом справедливости восстановить доброе имя жертв вашей хулы, которое они не заслуживали потерять, чем оставить вас в обладании репутацией искренности, которой вы не заслуживаете. И поскольку одно не могло быть сделано без другого, как важно было показать вас миру такими, какие вы есть на самом деле! В этом письме я начал эту демонстрацию; но потребуется некоторое время, чтобы завершить ее. Она будет опубликована, отцы, и всей вашей политики будет недостаточно, чтобы спасти вас от позора; ибо усилия, которые вы можете предпринять, чтобы предотвратить удар, лишь послужат убеждению самых тупых наблюдателей в том, что вы были до смерти напуганы и что ваша совесть, предвидя обвинения, которые я должен был выдвинуть против вас, заставила вас пустить в ход все средства, чтобы предотвратить разоблачение.

ПИСЬМО XVI.

TO THE REVEREND FATHERS, THE JESUITS.

SHAMEFUL CALUMNIES OF THE JESUITS AGAINST PIOUS CLERGYMEN AND INNOCENT NUNS.

December 4, 1656.

Преподобные отцы, — теперь я перехожу к рассмотрению остальных ваших клеветнических измышлений и начну с тех, что содержатся в ваших объявлениях, которые еще предстоит заметить. Поскольку все ваши другие сочинения, однако, в равной степени изобилуют клеветой, они предоставят мне богатый материал для развлечения вас на эту тему столько, сколько я сочту целесообразным. Прежде всего, что касается басни, которую вы распространяли во всех своих сочинениях против епископа Ипрского, я прошу позволения сказать в двух словах, что вы злонамеренно исказили смысл некоторых двусмысленных выражений в одном из его писем, которые, будучи способными к доброму толкованию, должны были, согласно духу Евангелия, быть восприняты в хорошем свете и могли быть восприняты иначе только согласно духу вашего Общества. Например, когда он говорит другу: «Не беспокойтесь о своем племяннике; я предоставлю ему то, что ему требуется, из денег, которые находятся у меня в руках», — какое у вас есть основание толковать это так, будто он взял бы эти деньги, не возвращая их, а не просто предоставил их с целью возмещения? И насколько крайне неосмотрительно было с вашей стороны предоставить опровержение вашей собственной лжи, напечатав другие письма епископа Ипрского, которые ясно показывают, что, по сути дела, это были просто авансированные деньги, которые он был обязан вернуть. Это явствует, к вашему замешательству, из следующих условий в письме, которому вы даете дату 30 июля 1619 года: «Не беспокойтесь об авансированных деньгах; он ни в чем не будет нуждаться, пока находится здесь»; и точно так же из другого, датированного 6 января 1620 года, где он говорит: «Вы слишком торопитесь; когда придет время платить по счету, я не сомневаюсь, что тот небольшой кредит, который у меня есть в этом месте, принесет мне столько денег, сколько мне нужно».

Если вы — изобличенные клеветники по этому вопросу, то вы не менее таковы в отношении нелепой истории о ящике для пожертвований церкви Сен-Мерри. Какую выгоду, умоляю вас, вы надеетесь извлечь из обвинения, которое один из ваших достойных друзей сфабриковал против этого священнослужителя? Должны ли мы сделать вывод, что человек виновен, потому что его обвиняют? Нет, отцы. Люди благочестия, подобные ему, могут ожидать, что их будут постоянно обвинять, пока мир полон клеветников, подобных вам. Мы должны судить о нем, следовательно, не по обвинению, а по приговору; и приговор, вынесенный по этому делу (23 февраля 1656 года), оправдывает его полностью. Более того, человек, имевший дерзость ввязаться в этот несправедливый процесс, был дезавуирован своими коллегами и сам принужден взять свое обвинение обратно. А что касается того, что вы утверждаете в том же месте о «том знаменитом директоре, который положил в карман сразу девятьсот тысяч ливров», мне достаточно отослать вас к господам кюре Сен-Рош и Сен-Поль, которые засвидетельствуют перед всем городом Парижем его полное бескорыстие в этом деле и вашу непростительную злобу в этом акте навязывания.

Довольно, однако, таких ничтожных фальсификаций. Это лишь первые робкие попытки ваших послушников, а не мастерские удары ваших «великих профессионалов». К ним я теперь и перехожу, отцы; я перехожу к клевете, которая, безусловно, является одной из самых низких, когда-либо исходивших от духа вашего Общества. Я имею в виду невыносимую дерзость, с которой вы приписали святым монахиням и их духовникам обвинение в «неверии в таинство пресуществления и реальное присутствие Иисуса Христа в евхаристии». Вот, отцы, клевета, достойная вас самих. Вот преступление, которое способен наказать только Бог, как только вы были способны его совершить. Чтобы перенести это с терпением, потребовалось бы смирение, равное смирению этих оклеветанных дам; чтобы поверить в это, потребовалась бы степень порочности, равная степени их жалких очернителей. Я не предлагаю, следовательно, оправдывать их; они вне подозрений. Если бы они нуждались в защите, они могли бы найти более способных адвокатов, чем я. Моя цель в том, что я здесь говорю, — показать не их невиновность, а вашу злонамеренность. Я просто намерен заставить вас устыдиться самих себя и дать понять всему миру, что после этого нет ничего, на что вы не были бы способны.

Вы не преминете, я уверен, несмотря на все это, сказать, что я принадлежу к Пор-Роялю; ибо это первое, что вы говорите каждому, кто борется с вашими заблуждениями: как будто только в Пор-Рояле можно найти людей, обладающих достаточным рвением, чтобы защитить от ваших нападок чистоту христианской морали. Я знаю, отцы, труд благочестивых отшельников, удалившихся в этот монастырь, и то, скольким Церковь обязана их поистине солидным и назидательным трудам. Я знаю превосходство их благочестия и их учености. Ибо, хотя я никогда не имел чести принадлежать к их учреждению, как вы, не зная, кто или что я такое, хотели бы, чтобы в это верили, тем не менее, я знаю некоторых из них и чту добродетель всех их. Но Бог не ограничил пределами этого общества всех тех, кого он намерен воздвигнуть в противовес вашим развращениям. Я надеюсь, с его помощью, отцы, заставить вас почувствовать это; и если он соблаговолит поддержать меня в замысле, который он побудил меня сформировать, — использовать на его службе все ресурсы, которые я получил от него, — я буду говорить с вами в таком тоне, который, возможно, даст вам повод пожалеть, что вы имели дело не с человеком из Пор-Рояля. И чтобы убедить вас в этом, отцы, я должен сказать вам, что, в то время как те, кого вы оскорбили этой пресловутой клеветой, довольствуются тем, что возносят свои стоны к Небесам, чтобы получить ваше прощение за это оскорбление, я чувствую себя обязанным, нисколько не задетый вашей клеветой, заставить вас покраснеть перед лицом всей Церкви и тем самым привести вас к тому спасительному стыду, о котором говорит Писание и который является почти единственным лекарством от ожесточения сердца, подобного вашему: «Imple facies eorum ignominiâ, et quærent nomen tuum, Domine — Исполни лица их бесчестием, да взыщут они имя Твое, Господи».

Необходимо положить конец этой наглости, которая не щадит даже самые священные обители. Ибо кто может быть в безопасности после клеветы такого рода? Стыдитесь, отцы! Публиковать в Париже такую скандальную книгу с именем вашего отца Менье на обложке и под этим позорным названием «Пор-Рояль и Женева в согласии против пресвятого Таинства Алтаря», в которой вы обвиняете в этом отступничестве не только господина аббата Сен-Сирана и господина Арно, но также матушку Агнес, его сестру, и всех монахинь этого монастыря, утверждая, что «их вера в отношении евхаристии столь же подозрительна, как и вера господина Арно», которого вы считаете «законченным кальвинистом». Я здесь спрашиваю весь мир, есть ли какой-либо класс людей в лоне Церкви, к которому вы могли бы предъявить столь отвратительное обвинение с меньшим подобием правды. Ибо скажите мне, отцы, если бы эти монахини и их духовники были «в согласии с Женевой против пресвятого таинства алтаря» (сама мысль о чем шокирует), как бы они могли выбрать в качестве главного объекта своего благочестия то самое таинство, которое они держали в мерзости? Как бы они могли принять облачение святого таинства? Взять имя Дочерей Святого Таинства? Назвать свою церковь Церковью Святого Таинства? Как бы они могли просить и получить от Рима подтверждение этого установления и право совершать каждый четверг службу святого таинства, в которой вера Церкви выражена так совершенно, если бы они вступили в сговор с Женевой, чтобы изгнать эту веру из Церкви? Почему они обязались бы особым благочестием, также одобренным папой, иметь некоторых из своих сестер, день и ночь без перерыва, в присутствии священной гостии, чтобы искупить своими непрестанными поклонениями этому вечному жертвоприношению нечестие ереси, стремящейся к его уничтожению? Скажите мне, отцы, если можете, почему из всех таинств нашей религии они должны были пройти мимо тех, в которые они верили, чтобы остановиться на том, в которое они не верили? И как они могли посвятить себя так полно и всецело этому таинству нашей веры, если бы они принимали его, как это делают еретики, за таинство беззакония? И какой ответ вы даете на эти ясные доказательства, воплощенные не только в словах, но и в действиях; и не в каких-то частных действиях, а во всем течении жизни, специально посвященной поклонению Иисусу Христу, пребывающему на наших алтарях? Какой ответ, опять же, вы даете на книги, которые вы приписываете Пор-Роялю, все из которых полны самых точных терминов, используемых отцами и соборами для обозначения сущности этого таинства? Смешно и отвратительно слышать, как вы отвечаете на них, как вы это делали на протяжении всего вашего пасквиля. Господин Арно, говорите вы, очень хорошо рассуждает о пресуществлении; но он понимает, возможно, только «значимое пресуществление». Правда, он исповедует веру в «реальное присутствие»; кто может сказать, однако, не означает ли он ничего большего, чем «истинная и реальная фигура»? Как же так, отцы! Кого, умоляю вас, вы не сделаете кальвинистом, когда вам будет угодно, если вам будет позволена свобода извращать самые канонические и священные выражения злыми тонкостями ваших современных эквивокаций? Кто когда-либо думал использовать какие-либо иные термины, кроме тех, что в вопросе, особенно в простых беседах о благочестии, где не затрагиваются споры? И все же любовь и благоговение, с которыми они относятся к этому священному таинству, побудили их придать ему такую значимость во всех своих сочинениях, что я вызываю вас, отцы, со всей вашей хитростью, обнаружить в них хоть малейшее проявление двусмысленности или малейшее соответствие с настроениями Женевы.

Всем известно, отцы, что сущность женевской ереси состоит, как это следует из ваших собственных слов, в том, что они верят, будто Иисус Христос не содержится (enfermé) в этом таинстве; что невозможно, чтобы он мог быть во многих местах одновременно; что он, собственно говоря, находится только на небесах, и что именно там только ему следует поклоняться, а не на алтаре; что субстанция хлеба остается; что тело Иисуса Христа не входит в рот или желудок; что он может быть съеден только верой, и, соответственно, нечестивые люди не едят его вовсе; и что месса — это не жертва, а мерзость. Давайте теперь услышим, каким образом «Пор-Рояль находится в согласии с Женевой». В сочинениях первых мы читаем, к вашему замешательству, следующее утверждение: что «плоть и кровь Иисуса Христа содержатся под видом хлеба и вина»; что «Святая Святых присутствует в святилище, и что там ему следует поклоняться»; что «Иисус Христос пребывает в грешниках, которые причащаются, реальным и истинным присутствием своего тела в их желудке, хотя и не присутствием своего Духа в их сердцах»; что «мертвый пепел тел святых черпает свое главное достоинство из того семени жизни, которое они сохраняют от прикосновения к бессмертной и животворящей плоти Иисуса Христа»; что «это не благодаря какой-либо естественной силе, а благодаря всемогущей силе Бога, для которого нет ничего невозможного, что тело Иисуса Христа заключено под гостией и под самой малой частью каждой гостии»; что «божественная добродетель присутствует, чтобы произвести эффект, который означают слова освящения»; что «Иисус Христос, в то время как он унижен (rabaissé) и скрыт на алтаре, в то же время возвеличен в своей славе; что он существует сам по себе и своей собственной обычной силой в разных местах одновременно — посреди Церкви торжествующей и посреди Церкви воинствующей и странствующей»; что «сакраментальные виды остаются подвешенными и существуют необычайным образом, не будучи поддерживаемыми никаким субъектом; и что тело Иисуса Христа также подвешено под видами, и что оно не зависит от них, как субстанции зависят от акциденций»; что «субстанция хлеба изменена, а неизменные акциденции остаются прежними»; что «Иисус Христос покоится в евхаристии с той же славой, что он имеет на небесах»; что «его славное человечество пребывает в дарохранительницах Церкви под видом хлеба, который образует его видимое покрытие; и что, зная грубость наших натур, он ведет нас к поклонению своей божественности, которая присутствует во всех местах, через поклонение своему человечеству, которое присутствует в определенном месте»; что «мы принимаем тело Иисуса Христа на язык, который освящен его божественным прикосновением»; «что оно входит в рот священника»; что «хотя Иисус Христос сделал себя доступным в святом таинстве актом своей любви и милосердия, он сохраняет, тем не менее, в этом установлении свою недоступность как неотъемлемое условие своей божественной природы; потому что, хотя тело одно и кровь одна находятся там в силу слов vi verborum, как говорят схоласты, вся его божественность может, несмотря на это, быть там также, как и все его человечество, по необходимому соединению». В конце концов, что «евхаристия есть в то же время таинство и жертва»; и что «хотя эта жертва является воспоминанием о жертве креста, все же есть разница между ними, что жертва мессы приносится только за Церковь и за верных в ее общении; тогда как жертва креста была принесена за весь мир, как свидетельствует Писание».