«Пересмотр пересмотра: Критика нового греческого текста Нового Завета»

Не имея ни малейшего намерения навязывать свои собственные взгляды широкому читателю, а лишь желая дать ему возможность дать свое разумное согласие на многое из того, что последует, мы вынуждены в первую очередь — прежде чем провести его по любой части области, которую ревизоры осмелились занять без приглашения — предварить несколько обычных фактов, которые лежат на пороге науки текстологии. Пока они не будут ясно поняты, никакой прогресс невозможен.

(2) [sic] Обеспечение, которое, как выясняется, Божественный Автор Писания предусмотрел для сохранения в целостности Своего написанного Слова, носит своеобразно разнообразный и высокосложный характер. Во-первых, путем того, что на протяжении веков требовалось огромное размножение копий — начиная с самого раннего периода и продолжая во все возрастающем соотношении вплоть до самого изобретения книгопечатания — Он обеспечил самую эффективную защиту, какую только можно вообразить, против подделки. Правда, миллионы копий, произведенных таким образом, давно погибли: но тем не менее остается неоспоримым фактом, что до наших дней сохранилось более тысячи копий одних только Евангелий.

(2) Далее, переводы. Необходимость перевода Писания на различные языки для использования разными ветвями ранней Церкви привела к тому, что сохранилось множество аутентичных записей Нового Завета в том виде, в каком он существовал в первые несколько веков христианской эры. Так, считается, что сирийская Пешитта и старая латинская версия были выполнены во II веке. «Это не преувеличение воображения» (писал еп. Элликотт в 1870 г.), «предположить, что части Пешитты могли быть в руках св. Иоанна, или что старая латинская версия представляла текущие взгляды римских христиан II века». Два египетских перевода относятся к III и IV векам. Вульгата (или пересмотренная латинская версия) и готская версия также претендуют на IV век: армянская и, возможно, эфиопская относятся к V веку.

(3) Наконец, требования как нападающих, так и апологетов, работа комментаторов, нужды полемистов и учителей в каждую эпоху привели к огромному накоплению дополнительных свидетельств, важность которых трудно переоценить. Ибо таким образом случилось, что каждый знаменитый Учитель Церкви в свою очередь цитировал более или менее широко священные писания и тем самым свидетельствовал о содержании кодексов, с которыми он был лично знаком. Патристические цитаты, соответственно, являются третьим мощным оплотом целостности вверенного нам депозита.

Взвесить эти три инструмента критики — копии, переводы, отцов — один против другого, очевидно, невозможно в данном случае. Такое обсуждение сразу переросло бы в трактат. Некоторые пояснительные детали, вместе с несколькими словами предостережения, — это максимум, что можно предпринять.

I. И, прежде всего, читатель должен быть уведомлен (в отношении первого из названных классов свидетельств), что большинство наших сохранившихся копий новозаветных Писаний сравнительно недавнего происхождения, варьируясь от X до XIV века нашей эры. То, что они во всех случаях являются копиями еще более древних рукописей, самоочевидно; и то, что в основном они верно представляют сами священные автографы, ни один разумный человек не сомневается. Тем не менее, неоспоримо, что они таким образом отделены примерно тысячей лет от своих вдохновенных архетипов. Читателям напоминают, мимоходом, что та небольшая горстка копий, на которую мы полагаемся для текстов Геродота и Фукидида, Эсхила и Софокла, отделена от их оригиналов еще на 500 лет больше: и что вместо тысячи или полутысячи копий мы зависим для текста некоторых из этих авторов от такого количества копий, которое можно пересчитать по пальцам одной руки. По правде говоря, безопасность, которой пользуется текст Нового Завета, совершенно уникальна и необычайна. Чтобы указать на одно единственное соображение, которое еще никогда не привлекало и доли того внимания, которого оно заслуживает, — изобилуют «лекционарии», которые устанавливают текст, публично читавшийся в церквях Востока, по крайней мере с 400 г. н.э. до времени изобретения книгопечатания.

Но здесь важное соображение требует особого внимания. Мы имеем в виду результат возросшего знакомства с некоторыми из старейших сохранившихся кодексов Нового Завета. Два из них — а именно копия в Ватикане, технически обозначаемая буквой b, и недавно обнаруженный Синайский кодекс, названный по первой букве еврейского алфавита א — считаются принадлежащими к IV веку. Два отнесены к V веку, а именно Александрийский (a) в Британском музее и рескрипт-кодекс, хранящийся в Париже, обозначенный c. Один, вероятно, VI века, а именно Кодекс Безы (d), хранящийся в Кембридже. Странно рассказывать, но первый, второй, четвертый и пятый из этих кодексов (b, א, c, d), но особенно b и א, за последние двадцать лет установили тираническое господство над воображением критиков, о котором можно уместно говорить лишь как о слепом суеверии. Не имеет никакого значения, что все четыре, как выясняется при тщательном изучении, существенно отличаются не только от девяноста девяти из ста всего корпуса сохранившихся рукописей, но даже друг от друга. Это последнее обстоятельство, очевидно фатальное для их корпоративных претензий, необъяснимым образом упускается из виду. И все же оно допускает только одно удовлетворительное объяснение: а именно, что в разной степени все пять демонстрируют сфабрикованный текст. Между первыми двумя (b и א) существует степень зловещего сходства, которая доказывает, что они должны были произойти в не столь отдаленный период от одного и того же испорченного оригинала. Тишендорф настаивает, что они были частично написаны одним и тем же писцом. Тем не менее они стоят врозь на каждой странице; а также сильно отличаются от общепринятого текста, с которым они были тщательно сверены. При обращении к этому стандарту, только в Евангелиях, в b обнаруживается пропуск по крайней мере 2877 слов: добавление 536: замена 935: перестановка 2098: изменение 1132 (всего 7578): — соответствующие цифры для א составляют соответственно 3455, 839, 1114, 2299, 1265 (всего 8972). И помните, что пропуски, добавления, замены, перестановки и изменения отнюдь не одинаковы в обоих. Фактически легче найти два последовательных стиха, в которых эти две рукописи отличаются друг от друга, чем два последовательных стиха, в которых они полностью согласуются.

Но, безусловно, самый испорченный текст — это тот, который представлен кодексом d. «Ни одна известная рукопись не содержит так много смелых и обширных интерполяций. Ее отклонения от священного текста не имеют себе равных». Это, однако, не результат того, что она является самой недавней из пяти, но (странно рассказывать) обусловлено прямо противоположной причиной. Считается (не без оснований), что она демонстрирует текст II века. «Когда мы обращаемся к Деяниям Апостолов», (говорит ученый редактор рассматриваемого кодекса, д-р Скривенер), —

“We find ourselves confronted with a text, the like to which we have no experience of elsewhere. It is hardly an exaggeration to assert that codex d reproduces the Textus receptus much in the same way that one of the best Chaldee Targums does the Hebrew of the Old Testament: so wide are the variations in the diction, so constant and inveterate the practice of expounding the narrative by means of interpolations which seldom recommend themselves as genuine by even a semblance of internal probability.”

«Vix dici potest» (говорит Милл) «quam supra omnem modum licenter se gesserit, ac plane lasciverit Interpolator» (Невозможно выразить, насколько безмерно вольно вел себя интерполятор и как явно он распутничал). Хотя большая часть Евангелий отсутствует, в том, что осталось (проверенном по тому же стандарту), мы находим 3704 пропущенных слова: не менее 2213 добавленных и 2121 замененных. Переставленных слов насчитывается 3471: и 1772 были изменены: отклонения от Полученного текста, таким образом, составляют в общей сложности 13 281. — Следующим после d наименее заслуживающим доверия кодексом является א, который несет на своем фронте памятную заметку о дурной репутации, под которой он всегда находился: а именно, обнаружено, что по крайней мере десять ревизоров между IV и XII веками занимались задачей исправления его многочисленных и необычайных извращений истины Писания. — Следующим по нечистоте идет b: — затем фрагментарный кодекс c: наш собственный a, вне всякого сомнения, обезображен наименьшим количеством пятен из всех.

То, что предшествует, допускает в некоторой степени дальнейшую числовую иллюстрацию. Обнаружено, что на 111 (из 320) страницах обычной копии греческого Нового Завета, на которых только эти пять рукописей коллективно доступны для сравнения в Евангелиях, — серьезные отклонения a от Textus receptus составляют в общей сложности всего 842: тогда как в c они составляют 1798: в b — 2370: в א — 3392: в d — 4697. Чтения, свойственные a в тех же пределах, составляют 133: те, что свойственны c, — 170. Но те, что свойственны b, составляют 197: в то время как א показывает 443: а чтения, свойственные d (в тех же пределах), составляют не менее 1829.... Мы утверждаем, что эти факты — которые являются результатом простого соотнесения пяти рукописей с одним и тем же общим стандартом — отнюдь не рассчитаны на то, чтобы внушить доверие к кодексам b, א, c, d: — кодексам, заметьте, которые приходят к нам без характера, без истории, фактически без каких-либо предшествующих данных.

Но пусть будет выслушан ученый председатель новозаветной компании ревизоров (еп. Элликотт) по этому предмету. Он характеризует эти самые «старые унциалы», которые сейчас в моде — или, скорее, в поветрии — превозносить как оракульные, и к которым его светлость привязан так же преданно и слепо, как и любой из его соседей:—

“The simplicity and dignified conciseness” (he says) “of the Vatican manuscript (b): the greater expansiveness of our own Alexandrian (a): the partially mixed characteristics of the Sinaitic (א): the paraphrastic tone of the singular codex Bezæ (d), are now brought home to the student.”49

Могла ли изобретательность придумать более суровую сатиру, чем такое описание четырех претендующих на звание транскриптов книги; и книги, являющейся самим вечным Евангелием? — транскриптов, заметим мимоходом, на которые сейчас в моде полагаться безоговорочно в отношении самой орфографии собственных имен, — написания обычных слов, — тонкостей грамматики. Что (мы спрашиваем) подумали бы о четырех таких «копиях» Фукидида или Шекспира? Представьте, что серьезно предложено с помощью четырех таких противоречивых документов пересмотреть текст надгробной речи Перикла или переиздать «Гамлета». Risum teneatis amici? (Удержитесь от смеха, друзья?) Да ведь некоторые из самых знакомых строк поэта перестали бы быть узнаваемыми: например, a — «Тоби или не Тоби; вот в чем вопрос»: b — «Тоб или нет, вот в чем вопрос»: א — «Быть тубом или не быть тубом; вопрос в этом»: c — «Вопрос в том, бить или не бить Тоби?»: d (этот «уникальный кодекс») — «Единственный вопрос в этом: бить этого Тоби или быть тубом?»

И все же — отнюдь не подписываясь под точными терминами, в которых рассудительный прелат характеризует те ignes fatui (блуждающие огни), которые так настойчиво и вопиюще сбили его светлость и его коллег с пути — (ибо действительно кажется, что читаешь описание четырех стилей композиции или стольких же мод в женской одежде, а не четырех копий Евангелия) — мы уже предоставили косвенное доказательство того, что его оценка рассматриваемых кодексов в основном верна. Дальнейшее знакомство с ними лишь усиливает дурную репутацию, которую он им дал. Пусть никто не думает, что мы отрицаем их необычайную ценность — их непревзойденный критический интерес — более того, их фактическую пользу в помощи установлению истины Писания. На чем мы сейчас настаиваем, так это только на испорченном тексте кодексов א, a, b, c, d — особенно א, b, d. И поскольку это вопрос, который лежит в корне всей полемики, и поскольку мы не можем позволить, чтобы в уме нашего читателя существовало малейшее сомнение по этой части предмета, мы будем вынуждены снова и снова беспокоить его подробными образцами содержания א, b и т.д. в доказательство справедливости того, что мы утверждали. Мы осмеливаемся заверить его, без малейшего колебания, что א, b, d являются тремя из самых скандально испорченных копий из существующих: — демонстрируют самые постыдно изуродованные тексты, которые где-либо можно встретить: — стали, в результате какого бы процесса (ибо их история совершенно неизвестна), хранилищами наибольшего количества сфабрикованных чтений, древних ошибок и преднамеренных извращений Истины, — которые обнаружимы в любых известных копиях Слова Божьего.

Но на самом деле возьмите одну страницу любой обычной копии греческого Нового Завета, скажем, издание еп. Ллойда. Переверните на страницу 184. Она содержит десять стихов Евангелия от Луки, гл. viii. 35–44. Теперь приступайте к сверке этих десяти стихов. Вы сделаете примечательное открытие, что в этих узких пределах одним только кодексом d текст был испорчен 53 раза, что привело к не менее чем 103 испорченным чтениям, 93 из которых встречаются только в d. Слова, пропущенные d, составляют 40: добавленные слова — 4. Двадцать пять слов были заменены другими, и 14 переставлены. Вариации падежа, времени и т.д. составляют 16; и фраза Евангелиста была изменена 11 раз. К счастью, здесь доступны другие четыре «старых унциала». И обнаруживается, что (в тех же пределах и соотнесенные с тем же тестом) a показывает 3 пропуска, 2 из которых свойственны a. — b пропускает 12 слов, 6 из которых свойственны b: заменяет 3 слова: переставляет 4: и показывает 6 меньших изменений — 2 из них являются его собственной исключительной собственностью. — א имеет 5 чтений (затрагивающих 8 слов), свойственных только ему самому. Его пропуски — 7: добавления — 2: замены — 4: 2 слова переставлены; и он показывает 4 меньших расхождения. — c имеет 7 чтений (затрагивающих 15 слов), свойственных только ему самому. Его пропуски — 4: его добавления — 7: его замены — 7: его переставленные слова — 7. Он имеет 2 меньших расхождения и изменяет фразу Евангелиста 4 раза.

Но (нас спросят) какое количество согласия в отношении «разночтений» обнаруживается между этими 5 кодексами? ибо это, в конце концов, практический вопрос. Мы отвечаем: — a уже было показано, что стоит отдельно дважды: b — 6 раз: א — 8 раз: c — 15 раз; d — 93 раза. — Мы должны далее заявить, что a, b стоят вместе сами по себе однажды: b, א — 4 раза: b, c — 1 раз: b, d — 1 раз: א, c — 1 раз: c, d — 1 раз. — a, א, c сговариваются 1 раз: b, א, c — 1 раз: b, א, d — 1 раз: a, b, א, c — однажды (а именно в чтении ἐρώτησεν, которое Тишендорф признает испорченным чтением): b, א, c, d — также однажды. — Пять «старых унциалов», следовательно (a, b, א, c, d), комбинируются и снова стоят врозь с удивительной беспристрастностью. — Наконец, они никогда не встречаются в согласии в отношении какого-либо единого «разночтения». — Сочтет ли кто-нибудь после беспристрастного обзора посылок нас неразумными, если мы признаем, что такой образец concordia discors (разногласного согласия), который повсюду преобладает между старейшими унциалами, но который особенно характеризует א, b, d, в значительной степени отвращает нас от того, чтобы позволить их неподкрепленному авторитету определять для нас текст Писания?

Пусть никто, во всяком случае, не затемняет единственный вопрос, задавая: «Считаем ли мы Textus Receptus непогрешимым?» Достоинство или недостаток Полученного текста абсолютно не имеют никакого отношения к вопросу. Нас это совершенно не волнует. Любой текст одинаково подошел бы для нашей нынешней цели. Любой текст показал бы «старые унциалы» постоянно в раздоре между собой. Поднимать неуместную дискуссию в самом начале относительно Textus Receptus: — описывать поспешность, с которой Эразм выпустил первое опубликованное издание Нового Завета: — шутить по поводу копий, которые он использовал: — все это — действия того, кто стремится ввести своих читателей в заблуждение: — бросить пыль им в глаза: — отвлечь их внимание от проблемы, фактически стоящей перед ними: — не (как мы уверенно ожидаем, когда имеем дело с такими писателями, как эти) — метод искреннего любителя Истины. Однако продолжим.

II и III. Ничего еще не было сказано относительно текста, представленного самыми ранними из переводов и самыми древними из отцов. Но для цели, которую мы сейчас имеем в руках, такие детали также не являются необходимыми. Мы желаем поспешить вперед. Несколько более полный обзор некоторых из наших старейших доступных материалов мог бы оказаться даже более обескураживающим. Но это было бы только потому, что невозможно в таких узких пределах, как нынешние, дать читателю хоть какое-то представление о богатстве наших фактических ресурсов; и убедить его в той степени, в которой наименее заслуживающие доверия из наших проводников оказываются в свою очередь неоценимыми помощниками в исправлении крайностей своих собратьев. Практический результат того, что было предложено до сих пор, в конце концов лишь в том, что мы должны быть начеку против того, чтобы привязывать свою веру исключительно к двум или трем — меньше всего к одному или двум древним документам; и принимать их исключительно как наших проводников. Нам показывают, иными словами, что совершенно исключено полагаться на какой-либо единый набор или группу авторитетов, тем более на какой-либо единый документ, для определения текста Писания. К счастью, наши рукописи многочисленны: большинство из них в основном заслуживают доверия: все они представляют гораздо более древние документы, чем они сами. Наши переводы (два из которых древнее на пару веков, чем любой сохранившийся священный кодекс) по отдельности исправляют и проверяют друг друга. Наконец, в трудах множества отцов — главными из которых являются Евсевий, Афанасий, Василий, Григории, Дидим, Епифаний, Златоуст, Кириллы, Феодорит — мы обеспечены современными свидетельствами, которые, когда бы их ни можно было получить, становятся эффективной защитой против неподкрепленных декретов наших старейших кодексов, a, b, א, c, d, а также случайных причуд переводов. В трудах Иринея, Климента Александрийского, Оригена, Дионисия Александрийского, Ипполита мы встречаем еще более древние свидетельства. Никакого более шаткого основания для чтения, фактически, нельзя назвать, чем неподкрепленная адвокация одной рукописи, или перевода, или отца; или даже двух или трех из них в комбинации.

Но действительно, принцип, заложенный в предыдущих замечаниях, допускает гораздо более широкую формулировку. Само собой разумеется, что мы можем безопасно отвергнуть любое чтение, которое из всего корпуса доступных авторитетов — рукописей, переводов, отцов — не находит поддержки нигде, кроме как в одной и той же маленькой горстке подозрительных документов. Ибо мы решительно утверждаем, что внешнее свидетельство должно в конце концов быть нашим лучшим, нашим единственным безопасным проводником; и (переходя к сути) мы отказываемся связывать свою судьбу с теми, кто, игнорируя свидетельство каждой другой известной рукописи — каждого другого перевода — каждого другого доступного церковного писателя — настаивает на следовании диктату маленькой группы авторитетов, о которых ничего не известно с такой уверенностью, как то, что часто, когда они совпадают исключительно, это делается для того, чтобы ввести в заблуждение. Мы говорим о кодексах b или א или d; кодексе IX века l и таких курсивных рукописях, как 13 или 33; нескольких копиях старой латинской и одной из египетских версий: возможно, Оригене. — Не теория, следовательно: — не предрассудок: — не догадка: — не недоказанное утверждение: — не какая-либо единая рукопись, и, конечно, не кодекс b: — не воображаемая «Антиохийская редакция» другого воображаемого «Досирийского текста»: — не предшествующие фантазии о родстве документов: — ни «(чисто произвольный) метод генеалогии», — ни представления одного человека (которые могут быть опровергнуты представлениями другого человека) о «транскрипционной вероятности»: — не «инстинктивные процессы критики», — меньше всего «индивидуальный ум» с его «предполагаемой силой прорицания оригинального текста» — о чем нельзя дать никакого вразумительного отчета: — ничего подобного — (как бы благовидно и правдоподобно это ни звучало, особенно когда изложено уверенным языком; пропагандируется с большим показом непонятной учености; поддерживается внушительным массивом каббалистических символов и таинственных сокращений; прежде всего, когда рекомендуется справедливо уважаемыми именами) — ничего подобного, мы говорим, не должно быть позволено определять для нас текст Писания. Само предложение должно насторожить нас против уверенности в навязывании.

Мы считаем даже аксиоматичным, что в каждом случае сомнения или трудности — предполагаемой или реальной — наш критический метод должен быть одним и тем же: а именно, после терпеливого сбора всех доступных свидетельств, затем, без пристрастия или предрассудка, выносить решение между противоречащими друг другу авторитетами и лояльно принимать тот вердикт, для которого ясно имеются преобладающие свидетельства. Лучше всего подкрепленное чтение, иными словами, всегда должно считаться истинным чтением: и ничего нельзя отвергать из общепринятого текста, кроме как на основании свидетельств, которые ясно перевешивают свидетельства в пользу его сохранения. Мы рады знать, что, по крайней мере, мы когда-то имели еп. Элликотта на нашей стороне. Он объявил (в 1870 г.), что лучший способ продвижения работы по пересмотру — это «сделать Textus Receptus стандартом, отступая от него только тогда, когда критические или грамматические соображения показывают, что это ясно необходимо». Мы сами не имеем в виду ничего большего. Всякий раз, когда свидетельства примерно уравновешены, немногие, будем надеяться, будут отрицать, что текст, который «находился во владении» в течение трех с половиной веков и который опирается на бесконечно лучшие рукописные свидетельства, чем любой древний труд, который можно назвать, — должен по всем причинам быть оставлен в покое.

Но (нас, возможно, спросят) учил ли какой-либо критический редактор Нового Завета серьезно обратному всему этому? Да, действительно, отвечаем мы. Лахман, Трегеллес, Тишендорф — самые недавние и самые знаменитые из современных редакторов — все трое приняли прямо противоположную теорию текстологического пересмотра. С первым из названных, пятьдесят лет назад (1831), фактически зародился принцип обращения исключительно к нескольким древним документам в ущерб многим. «Текст Лахмана редко опирается более чем на четыре греческие рукописи, очень часто на три, нередко на две, иногда только на одну». Епископ Элликотт говорит о нем как о «тексте, составленном на самых узких и самых исключительных принципах». Из греческих отцов (говорит Лахман) он использовал только Оригена. Оказывая необычайное почтение латинской версии, он полностью игнорировал современный ей сирийский перевод. Результат такой системы должен был оказаться удовлетворительным ни для кого, кроме ее автора.

Главное заблуждение Лахмана поневоле оказалось фатальным для ценности текста, представленного д-ром Трегеллесом. О скрупулезной точности, неутомимом трудолюбии, благочестивом рвении этого достойного и преданного ученого мы не говорим. Вся честь его памяти! Как образец добросовестного труда, его издание Нового Завета (1857–72) выше похвал и никогда не потеряет своей ценности. Но достаточно лишь заявить, что Трегеллес эффективно убедил себя в том, что «восемьдесят девять девяностых» наших сохранившихся рукописей и других авторитетов можно безопасно отвергнуть и упустить из виду, когда мы приходим к исправлению текста и пытаемся восстановить его до первоначальной чистоты, — чтобы сделать ясным, что в текстологии он поневоле должен рассматриваться как не заслуживающий доверия учитель. Почему он снизошел до того, чтобы не использовать никакой патристический авторитет позднее Евсевия [fl. a.d. 320], он не объясняет. «Его критические принципы», (говорит епископ Элликотт), «особенно его общие принципы оценки и отношения к современным рукописям, сейчас, возможно, справедливо ставятся под вопрос».

«Случай доктора Тишендорфа, — продолжает епископ Элликотт, — разрешается еще проще. Какой из текстов этого крайне непоследовательного критика нам следует выбрать? Конечно, не последний, в котором преувеличенное предпочтение одной-единственной рукописи, которую ему посчастливилось обнаружить, привело его к почти детской немощи критического суждения. Конечно, и не его седьмое издание, которое... демонстрирует всю ту нестабильность, которую, как можно предположить, способно привнести сравнительно недавнее признание авторитета курсивных рукописей». С доктором Тишендорфом — которого человек, значительно превосходящий его в учености, точности и суждении, великодушно назвал «первым библейским критиком в Европе» — «свидетельства кодекса א, поддержанные или даже не поддержанные одним или двумя другими авторитетами любого рода, достаточны, чтобы перевесить любых других свидетелей — будь то рукописи, версии или церковные писатели». Нам больше нечего сказать. Пока вышеупомянутое обвинение не будет опровергнуто, последнее издание Нового Завета доктора Тишендорфа, сколь бы ценным оно ни было как обширная сокровищница материалов для критики — сколь бы восхитительным оно ни было как образец неустанного труда, критической учености и первоклассных способностей, — должно быть признано совершенно неудовлетворительным представлением вдохновенного Текста. Было установлено, что его открытие кодекса א привело к тому, что его 8-е издание (1865–1872) отличается от 7-го не менее чем в 3505 местах — «к скандалу науки сравнительной критики, а также к его собственной серьезной дискредитации в плане проницательности и последовательности». Но, по правде говоря, что можно подумать о критике, который — поскольку последний стих Евангелия от Иоанна в א показался ему написанным другим пером, нежели остальная часть, — фактически полностью опустил этот стих (XXI, 25), вопреки каждому известному списку, каждой известной версии и явному свидетельству множества Отцов? Таковы Ориген (в 11 местах), Евсевий (в 3), Григорий Нисский (в 2), Григорий Назианзин, псевдо-Дионисий Александрийский, Нонн, Иоанн Златоуст (в 6 местах), Феодор Мопсуестийский (в 2), Исидор, Кирилл Александрийский (в 2), Виктор Антиохийский, Аммоний, Север, Максим, Андрей Критский, Амвросий, Гауденций, Филастрий, Седулий, Иероним, Августин (в 6 местах). То, что Тишендорф был критиком удивительного исследования, исключительной проницательности, неутомимого трудолюбия и что он обладал непревзойденным знакомством с древними документами, не станет отрицать ни один беспристрастный человек. Но (по словам епископа Элликотта, которого мы цитируем так настойчиво по причине, которую нетрудно угадать), его «великая непоследовательность», его «естественный недостаток трезвости критического суждения» и его «неразумное почтение к чтениям, найденным в его собственном Синайском кодексе» — к чему следует добавить «полное отсутствие у него каких-либо внятных твердых критических принципов» — все это делает Тишендорфа одним из худших проводников к истинному Тексту Писания.

Последними на это поприще вышли доктора Весткотт и Хорт, чье прекрасно напечатанное издание «Нового Завета на оригинальном греческом языке» было опубликовано в течение пяти дней после самой «Пересмотренной авторизованной версии»; «конфиденциальная» копия их работы уже была доверена каждому члену комитета ревизоров Нового Завета, чтобы направлять их в трудах — под обязательством, что они не будут ни показывать, ни сообщать ее содержание никому другому. Ученые редакторы откровенно признают, что они «сознательно решили в целом полагаться на документальные свидетельства, накопленные их предшественниками, и ограничиться своей прямой работой по редактированию самого текста». Следовательно, не остается ничего, кроме как задаться вопросом о критических принципах, которыми они руководствовались. И, заверив нас, что «изучение группировки является фундаментом всей прочной критики», они раскрывают свой секрет: а именно, что в «каждом из наших свидетелей», кроме кодекса B, «коррупции бесчисленны»; и что в Евангелиях единственной «группой свидетелей» «несравненной ценности» является кодекс B в «сочетании с другим первичным греческим манускриптом, таким как אB, BL, BC, BT, BD, BΞ, AB, BZ, B33, а в Евангелии от Марка BΔ». Это, безусловно, «текстологическая критика, сделанная легкой». Прекрасно осознавая нелепые результаты, к которым неизбежно должна привести такая большая посылка, мы не удивлены, обнаружив, что сразу же выдвигается довод в пользу «инстинктивных процессов критики», фундамент которых «нуждается в постоянной коррекции и перекоррекции». Но наша уверенность окончательно улетучивается, когда на одном дыхании прославленные редакторы продолжают следующее: «Но мы вынуждены прийти к индивидуальному разуму в конце концов; и каноны критики полезны только как предостережения против естественных иллюзий и вспомогательные средства для осмотрительного рассмотрения, а не как абсолютные правила, предписывающие окончательное решение. Это правда, что никакой индивидуальный разум никогда не может работать с идеальной равномерностью или полностью освободиться от своих собственных идиосинкразий. Тем не менее, ясное чувство опасности бессознательного каприза может сделать многое для его исключения. Мы также надеемся, что данный Текст избежал некоторых рисков такого рода, будучи совместным продуктом двух редакторов с разными привычками мышления»... Несколько ненадежная защита, безусловно! Позволено ли нам будет без обиды указать, что «идиосинкразии» «индивидуального разума» (к которым, как мы с удивлением узнаем, «мы вынуждены прийти в конце концов»), вероятно, являются самым худшим фундаментом, на котором можно строить рецензию вдохновенного писания? С сожалением мы фиксируем наше убеждение, что этим выдающимся ученым удалось создать Текст, значительно более далекий от вдохновенных автографов Евангелистов, чем любой другой, появившийся со времени изобретения книгопечатания. Когда будут представлены полные пролегомены, мы будем знать об этом больше; но, судя по замечаниям (на стр. 541–62), которые ученые редакторы (сами ревизоры) приложили к своему элегантно напечатанному тому, есть опасения, что здание будет покоиться слишком исключительно на смутных предположениях и недоказанных гипотезах. Другими словами, возникает мучительное опасение, что их издание «Нового Завета на оригинальном греческом языке» окажется в неудобной степени похожим на произведение воображения. Как кодекс א оказался роковым для доктора Тишендорфа, так и кодекс B, очевидно, является скалой, о которую разбились доктора Весткотт и Хорт. Приходило ли когда-нибудь этим ученым мужам в голову поинтересоваться, как Септуагинта Ветхого Завета обошлась с кодексом B? Их почтительно приглашают заняться этим весьма разрушительным исследованием.

Но, конечно (возражает умный читатель, впервые приступающий к этим исследованиям), самые древние из сохранившихся рукописей (BאACD) должны демонстрировать чистейший текст! Разве не так?

Должно быть так, без сомнения (отвечаем мы); но это вовсе не обязательно так.

Мы знаем, что Ориген в Палестине, Лукиан в Антиохии, Исихий в Египте «пересмотрели» текст Нового Завета. К сожалению, они выполняли свою работу в эпоху, когда преобладало столь фатальное недопонимание предмета, что каждый из них неизбежно привносил в священные писания новую порцию monstra. Добавьте к этому пагубное влияние таких духов, как Феофил (шестой епископ Антиохийский, 168 г. н. э.), Татиан, Аммоний и др., которых, как мы знаем, было очень много в первобытную эпоху — некоторые из произведений которых, как мы далее знаем, свободно размножались в каждом уголке древнего христианства: добавьте к этому сфабрикованные Евангелия, которыми в древности изобиловало христианство; в частности, Евангелие от евреев, о котором Иероним так много говорит и которое (по его словам) он перевел на греческий и латынь: наконец, свободно признайте, что здесь и там, с благонамеренным усердием, сами православные могли стремиться поддержать истины, на которые наиболее настойчиво нападали ранние еретики (Василид, 134 г. н. э., Валентин, 140 г. н. э., с его учеником Гераклеоном, Маркион, 150 г. н. э. и остальные) — и мы достаточно объяснили, почему не так уж мало кодексов первобытного христианства должны были демонстрировать тексты, которые были даже скандально испорчены. «Это не менее верно по факту, чем парадоксально по звучанию», — пишет самый ученый из состава ревизоров,

“that the worst corruptions, to which the New Testament has ever been subjected, originated within a hundred years after it was composed: that Irenæus [a.d. 150] and the African Fathers, and the whole Western, with a portion of the Syrian Church, used far inferior manuscripts to those employed by Stunica, or Erasmus, or Stephens thirteen centuries later, when moulding the Textus Receptus.”71

А чем еще являются кодексы אBCD, как не образцами — в весьма разной степени — класса, охарактеризованного пребендарием Скривенером? Более того, кто осмелится отрицать, что эти кодексы обязаны своим сохранением исключительно тому обстоятельству, что они давным-давно были признаны хранилищами чтений, которые делали их совершенно недостоверными?

Только выделив какую-то определенную часть Евангелий и внимательно следя за тем, как с ней обращались в אBCD — перед последними четырьмя из которых сейчас модно преклоняться, как перед оракулом, от которого нет апелляции, — студент может осознать безнадежность любой попытки сконструировать текст Нового Завета из материалов, которые поставляют исключительно эти кодексы. Давайте на этот раз возьмем рассказ святого Марка об исцелении «расслабленного, принесенного четырьмя» (гл. II, 1–12) и сопоставим их изложение с общепринятым Текстом. В ходе этих 12 стихов (не считая 4 ошибок и определенных особенностей правописания) будет обнаружено 60 вариаций чтения, из которых 55 являются не чем иным, как искажениями текста, результатом невнимательности или своеволия. Весткотт и Хорт принимают 23 из них: (18, где אB сговариваются поручиться за чтение: 2, где א не поддержан B: 2, где B не поддержан א: 1, где CD не поддержаны ни א, ни B). Теперь, в данном случае, «пять старых унциалов» не могут быть хранилищами традиции — будь то западной или восточной, — потому что они дают противоречивые свидетельства в каждом стихе. Далее следует признать (ибо это действительно не вопрос мнения, а простой факт), что неразумно доверять таким документам. Что подумали бы в суде о пяти свидетелях, вызванных 47 раз для допроса, которые, как было замечено, каждый раз дают противоречивые показания?

Но вся проблема отнюдь не лежит на поверхности. Все, что видно, — это то, что пять старейших унциалов не являются заслуживающими доверия свидетелями; которые по отдельности в ходе 12 стихов отделяются от своих собратьев 33 раза: а именно: A — дважды; א — 5 раз; B — 6 раз; C — трижды; D — 17 раз: и которые также вступают в следующие 11 комбинаций друг с другом в оппозиции к обычному Тексту: AC — дважды; אB — 10 раз; אD — один раз; CD — 3 раза; אBC — один раз; אBD — 5 раз; אCD — один раз; BCD — один раз; AאCD — один раз; ABCD — один раз; AאBCD — один раз. (Заметьте, что в этом последнем случае, который является единственным разом, когда они все 5 согласны, они, безусловно, все 5 неправы.) Но это, как было замечено ранее, лежит на поверхности. При более внимательном критическом осмотре обнаруживается, что их свидетельство выдает низость их происхождения своей внутренней никчемностью. Так, в Мк. II, 1, тонкая точность объявления ἠκούσθη ὅτι ΕἸΣ ΟἾΚΟΝ ἘΣΤΙ (что «Он вошел»), исчезает из אBD: как и (в ст. 2) обстоятельство, что это стало сигналом для многих «немедленно» (אB) собраться у двери. В ст. 4 святой Марк объясняет краткое утверждение своего предшественника о том, что расслабленный был «принесен к» нашему Спасителю, замечанием, что это было «невозможно» обычным способом подхода. Соответственно, его рассказ об уловке, к которой прибегли несущие, занимает целый стих (ст. 4) его Евангелия. Тем временем אB, демонстрируя (в Мк. II, 3) «принося к Нему расслабленного» (φέροντες πρὸς αὐτὸν παραλυτικόν — что является лишь бессмысленной перестановкой πρὸς αὐτόν, παραλυτικὸν φέροντες), делают все возможное, чтобы стереть изысканную значимость метода второго Евангелиста. В следующем стихе недоумение несущих, которые, поскольку не могли «подойти к Нему» (προσεγγίσαι αὐτῷ), раскрыли кровлю дома, теряется в אB — чье προσενέγκαι было получено либо из Мф. IX, 2, либо из Лк. V, 18, 19 (εἰσενεγκεῖν, εἰσενέγκωσιν). «Постель, где был расслабленный» (τὸν κράββατον ὍΠΟΥ ἮΝ ὁ παραλυτικός), в подражание «кровле, где был» Иисус (τὴν στέγην ὍΠΟΥ ἮΝ [ὁ Ἰησοῦς], которая непосредственно предшествовала), — это как раз одно из тех безвкусных искажений, которыми אB, и особенно D, выделяются среди рукописей. В последнем стихе мгновенное вставание расслабленного, отмеченное святым Марком (ἠγέρθη εὐθέως) и подчеркнутое святым Лукой («и немедленно он встал перед ними» — καὶ παραχρῆμα ἀναστὰς ἐνώπιον αὐτῶν), стирается путем перемещения εὐθέως в אB и C в место, где εὐθέως не требуется и где его значимость исчезает.

Заметны и другие примеры ассимиляции. Все должны видеть, что в ст. 5 καὶ ἰδών (אBC) заимствовано из Мф. IX, 2 и Лк. V, 20: так же, как и «Чадо, дерзай» (C) заимствовано отсюда из Мф. IX, 2. «Сын мой», с другой стороны (א), — это просто плод воображения. В том же стихе σου αἱ ἁμαρτίαι (אBD) взято либо из Мф. IX, 5 (sic); либо из ст. 9, ниже в повествовании святого Марка. Λέγοντες в ст. 6 (D) — из Лк. V, 21. Ὕπαγε (א) в ст. 9 и ὕπαγε εἰς τὸν οἶκόν σου (D) — явно заимствования из ст. 11. Странная путаница в ст. 7 — «Ибо этот человек так говорит, он богохульствует» (B) — и «Почему этот человек так говорит? Он богохульствует» (אD) — обязана исключительно Мф. IX, 3: в то время как приложение, предложенное א в качестве замены «Никогда ничего такого мы не видели» (οὐδέποτε οὕτως εἴδομεν) в ст. 12 (а именно: «Никогда так не было видано в Израиле», οὐδέποτε οὕτως ἐφάνη ἐν τῷ Ἰσραήλ), было пересажено сюда из Мф. IX, 33.

Нам, возможно, скажут, что, сколь бы скандально испорченным ни был текст אBCD в этих местах, до сих пор не было показано никаких причин подозревать, что еретическое искажение когда-либо имело какое-то отношение к таким явлениям. Это (отвечаем мы) только потому, что писания ранних исказителей и фабрикаторов Евангелий повсеместно погибли. Из скудных остатков их нечестивых деяний, дошедших до нашего времени, мы иногда можем указать пальцем на грязное пятно и сказать: «Это пришло из Диатессарона Татиана, а то — из искаженной рецензии Маркиона на Евангелие от святого Луки». Прободение ребра нашего Спасителя, пересаженное кодексами אBC из Ин. XIX, 34 в Мф. XXVII, 49, является примером первого — и может вызвать удивление, что доктора Весткотт и Хорт (единственные среди редакторов) тем не менее допустили его в свой текст как столь же достоверное, как и последние 12 стихов Евангелия от Марка. Но чувство, более сильное, чем удивление, вызывает обнаружение того, что это, «самая серьезная интерполяция, когда-либо вменявшаяся в вину B», — это «предложение, в которое ни они, ни любой другой компетентный ученый не могут поверить, что Евангелист когда-либо писал», — было фактически втиснуто на поля Пересмотренной версии Мф. XXVII, 49. Неужели ревизоры не осознавали, что такое обезображивание должно оказаться роковым для их работы? Для чьей пользы добровольно предоставляется информация о том, что «многие древние авторитеты» так грубо интерполированы?

Далее следует поучительный образец искажения, который можно проследить до искаженной рецензии Маркиона на Евангелие от святого Луки. Мы осмеливаемся просить читателя уделить пристальное внимание той вольности, с которой молитва Господня, как она дана в Евангелии от святого Луки (XI, 2–4), представлена кодексами אABCD. По всем причинам можно было ожидать, что столь драгоценная формула будет найдена запечатленной в «старых унциалах» в особой сохранности; обработанной переписчиками IV, V и VI веков с особым почтением. Давайте точно установим, что с ней произошло:

(a) D предваряет молитву Господню интерполяцией следующего парафраза из Мф. VI, 7: — «Не говорите лишнего, как прочие: ибо некоторые полагают, что будут услышаны за многоглаголание свое. Но когда молитесь»... После чего следует это чудовищное вступление,

(b) Bא опускают 5 слов: «Отче наш», «Иже еси на небесех». Затем,

(c) D опускает артикль (τό) перед «имя» и дополняет первое прошение словами «на нас» (ἐφ᾽ ἡμᾶς). Он также должен переставить слова «Да приидет Царствие Твое» (ἡ βασιλεία σου).

(d) B в свою очередь опускает третье прошение — «Да будет воля Твоя, как на небе, так и на земле»; которые 11 слов א сохраняет, но добавляет «так» перед «также» и опускает артикль (τῆς); находя на этот раз союзника в ACD.

(e) אD вместо δίδου пишут δός (из Матфея).

(f) א опускает артикль (τό) перед «на день». И,

(g) D, вместо 3 последних названных слов, пишет «сегодня» (из Матфея): заменяет «долги» (τὰ ὀφειλήματα) на «грехи» (τὰ ἁμαρτήματα — также из Матфея): и вместо «ибо [мы] сами» (καὶ γὰρ αὐτοί) пишет «как и мы» (ὡς καὶ ἡμεῖς, снова из Матфея). — Но,

(h) א показывает свою симпатию к D, принимая две трети этой последней ошибки: демонстрируя «как и [мы] сами» (ὡς καὶ αὐτοί).

(i) D последовательно читает «должникам нашим» (τοῖς ὀφειλέταις ἡμῶν) вместо «всякому должнику нашему» (παντὶ ὀφείλοντι ἡμῖν). — Наконец,

(j) Bא опускают последнее прошение — «но избави нас от лукавого» (ἀλλὰ ῥῦσαι ἡμᾶς ἀπὸ τοῦ πονηροῦ) — не поддержанное AC или D. Меньшими расхождениями мы пренебрегаем.

Итак, эти пять «первоклассных авторитетов» обнаруживают, что они вступают в шесть различных комбинаций в своих отступлениях от способа изложения молитвы Господней святым Лукой — которую они умудряются фальсифицировать в отношении не менее чем 45 слов; и все же они никогда не могут прийти к согласию между собой относительно какого-либо единичного варианта чтения: в то время как только однажды было замечено, что более двух из них стоят вместе — а именно, в несанкционированном пропуске артикля. В отношении 32 (из 45) слов они по очереди дают одиночные показания. Нужно ли объявлять, что это, безусловно, ложно в каждом случае? Таково, однако, ослепление критиков, что причуды B принимаются за чистую монету. Помимо опускания 11 слов, которые B опускает совместно с א, доктора Весткотт и Хорт вычеркивают из Книги Жизни те другие 11 драгоценных слов, которые опущены только B. И таким образом получается, что искаженное состояние, до которого скальпель еретика Маркиона довел молитву Господню около 1730 лет назад (ибо все зло можно проследить до него!), выдается ревизорами Церкви Англии за работу Святого Духа!

(a) Теперь мы можем продолжить наше исследование их работы, начав — как это делает доктор Робертс (один из ревизоров), объясняя метод и результаты их трудов — с того, что мы считаем самым серьезным пятном из всех, а именно с отметок серьезного подозрения, которые мы находим напротив последних двенадцати стихов Евангелия от Марка. Вполне может ученый пресвитерианин ожидать, что —

“The reader will be struck by the appearance which this long paragraph presents in the Revised Version. Although inserted, it is marked off by a considerable space from the rest of the Gospel. A note is also placed in the margin containing a brief explanation of this.”75

Очень «краткое» объяснение, безусловно: ибо примечание не объясняет ничего. Сделан намек на следующие слова —

“The two oldest Greek manuscripts, and some other authorities, omit from ver. 9 to the end. Some other authorities have a different ending to the Gospel.”

Но теперь — для кого была добровольно предоставлена эта информация? Конечно, не для ученых читателей: поскольку всем хорошо известно, что только кодексы B и א среди рукописей (к их собственному окончательному осуждению) опускают эти 12 стихов. Но ученые знают об этом деле кое-что еще. Они также знают, что эти 12 стихов стали предметом отдельного трактата объемом свыше 300 страниц — который находится перед миром уже целое десятилетие и по самым веским причинам до сих пор не получил ответа. Его цель, заявленная на титульном листе, состояла в том, чтобы защитить от недавних критических возражений и утвердить «последние двенадцать стихов» Евангелия от Марка. Более того, компетентные судьи сразу признали, что автор преуспел в том, за что взялся. Может ли тогда быть правильным (мы почтительно спрашиваем) продолжать внушать неученым умам недоверие к двенадцати последовательным стихам вечного Евангелия, которые, тем не менее, были продемонстрированы как столь же достоверные, как и любые другие стихи, которые можно назвать?

Возникает вопрос: но как случилось, что такие злые советы получили преобладание в Иерусалимской палате? Свет на этот предмет пролили двое из состава Нового Завета. И во-первых, ученый конгрегационалист доктор Ньюс, который взял на себя труд описать метод, который применялся по каждому случаю. Практика (сообщает он нам) была следующей. Епископ Глостерский и Бристольский, как председатель, спрашивает —

“Whether any Textual Changes are proposed? The evidence for and against is briefly stated, and the proposal considered. The duty of stating this evidence is by tacit consent devolved upon (sic) two members of the Company, who from their previous studies are specially entitled to speak with authority upon such questions,—Dr. Scrivener and Dr. Hort,—and who come prepared to enumerate particularly the authorities on either side. Dr. Scrivener opens up the matter by stating the facts of the case, and by giving his judgment on the bearings of the evidence. Dr. Hort follows, and mentions any additional matters that may call for notice; and, if differing from Dr. Scrivener's estimate of the weight of the evidence, gives his [pg 038] reasons and states his own view. After discussion, the vote of the Company is taken, and the proposed Reading accepted or rejected. The Text being thus settled, the Chairman asks for proposals on the Rendering.”78

И таким образом, люди, назначенные улучшить английский перевод, предстают перед нами переделывающими оригинальный греческий текст. В мгновение ока, как будто по интуиции — актом, который можно описать только как упражнение инстинкта, — эти выдающиеся богословы берутся решать, что должно считаться подлинными изречениями Святого Духа, а что нет. Каждый призван отдать свой голос, и он отдает его. «Текст будучи таким образом улажен», они приступают к единственному делу, для которого были первоначально назначены; а именно, попробовать свои силы в улучшении нашей Авторизованной версии. Но мы осмеливаемся почтительно предположить, что никаким таким «грубым и готовым» процессом эта самая деликатная и трудная из всех критических проблем — истинность Писания — не может быть «улажена».

Сэр Эдмунд Беккет замечает, что если описание, данное выше, «процесса, посредством которого ревизоры «улаживали» греческие изменения, не является своего рода шуткой, то этого вполне достаточно, чтобы «уладить» этот Пересмотренный греческий Новый Завет в совершенно ином смысле». И так, по правде говоря, оно и есть. — «Такое разбирательство показалось мне столь странным, — пишет ученый и рассудительный редактор Speaker's Commentary, — что я полностью ожидал, что отчет будет исправлен или что будет дано какое-то объяснение, которое могло бы устранить весьма неприятное впечатление». С тех пор мы услышали из самого авторитетного источника, а именно от самого епископа Элликотта, что отчет доктора Ньюса о методе «улаживания» текста Нового Завета, проводившемся в Иерусалимской палате, является верным.

Но на самом деле это оказалось с самого начала определенной частью программы. Председатель состава ревизоров, епископ Элликотт, — когда ему пришлось «рассмотреть практический вопрос», — (1) сконструировать критический текст сначала: или (2) использовать предпочтительно, хотя и не исключительно, какой-то текущий текст: или (3) просто продолжать работу по ревизии, будь то текста или перевода, делая текущий Textus Receptus стандартом и отходя от него только тогда, когда критические или грамматические соображения показывают, что это явно необходимо, — фактически, solvere ambulando; — объявляет в конце 19 страниц: — «Мы вынуждены тогда прийти к третьей альтернативе».

Мы естественно ищем какие-то доказательства того, что члены комитета Нового Завета обладают тем мастерством в предмете, которое одно могло бы оправдать одного из них (доктора Миллигана) в категорическом утверждении, что эти 12 стихов «не от пера самого святого Марка»; и другого (доктора Робертса) в утверждении, что «этот отрывок не является непосредственным произведением святого Марка». Доктор Робертс уверяет нас, что —

“Eusebius, Gregory of Nyssa, Victor of Antioch, Severus of Antioch, Jerome, as well as other writers, especially Greeks, testify that these verses were not written by S. Mark, or not found in the best copies.”86

Позволит ли ученый автор нам заверить его в ответ, что он полностью ошибается? Его просят поверить, что Григорий Нисский ничего подобного не говорит — вообще ничего не говорит об этих стихах: что Виктор Антиохийский решительно ручается за их подлинность: что Север лишь копирует, а Иероним лишь переводит несколько случайных выражений Евсевия: и что сам Евсевий нигде «не свидетельствует, что эти стихи не были написаны святым Марком». Напротив, Евсевий фактически цитирует эти стихи, цитирует их как подлинные. Доктора Робертса далее заверяют, что нет «других писателей», ни греческих, ни латинских, которые внушали бы сомнения относительно этих стихов. Напротив, помимо как латинских, так и всех сирийских — помимо готской и двух египетских версий — существуют четыре авторитета II века; столько же III века; пять V века; четыре VI века; столько же VII века; вместе с по крайней мере десятью IV века (современников, следовательно, кодексов B и א); — которые фактически признают рассматриваемые стихи. Теперь, когда ко всем известным рукописям, кроме двух плохого качества, помимо каждой древней версии, было добавлено около тридцати одного Отца, 18 из которых должны были использовать списки, по крайней мере такие же старые, как B или א, — доктора Робертса заверяют, что было накоплено количество внешнего авторитета, которое является просто подавляющим в дискуссиях такого рода.

Но значимость одной особенности лекционария, о которой до этого момента ничего не было сказано, сама по себе достаточна, чтобы решить спор. Мы имеем в виду тот факт, что во всех частях восточного христианства эти же 12 стихов — ни больше, ни меньше — были с самого раннего зафиксированного периода и остаются до сих пор надлежащим чтением как для пасхального сезона, так и для дня Вознесения.

[pg 041] Идем дальше.

(b) Едва ли можно найти более тяжкое извращение истины Писания, чем то, что встречается в предложенном пересмотренном изложении Лк. II, 14, как в греческом, так и в английском тексте; ибо действительно, не только предложенный греческий текст (ἐν ἀνθρώποις εὐδοκίας) невозможен, но и английский перевод ревизоров («мир среди людей, в которых Он благоволит») «может быть достигнут» (как справедливо заметил один из них) «только посредством какого-то процесса, который заставил бы любую фразу нести почти любое значение, которое переводчик мог бы пожелать ей придать». Более того: гармония изысканного трехчастного гимна, который Ангелы пели в ночь Рождества, становится безнадежно испорченной, а его структурная симметрия разрушенной путем слияния второго и третьего членов предложения в один. Удивительно, но добавление одной последней буквы (ς) натворило все это зло. Столь же удивительно, что мы спустя более 1700 лет можем обнаружить, что послужило причиной ее пагубной вставки. Из архетипического списка, с помощью которого был сделан старый латинский перевод (ибо латинские списки все читают «pax hominibus bonæ voluntatis»), предлог ἐν был явно опущен — поглощен, по-видимому, ἀν, которое непосредственно следует за ним. Поэтому, чтобы составить предложение хоть какого-то рода из слов, которые без ἐν просто непонятны, εὐδοκία была превращена в εὐδοκίας. Соответственно, значимым обстоятельством является то, что, хотя не существует ни одного греческого списка Евангелий, который опускал бы ἐν, едва ли можно найти латинское изложение этого места, которое содержало бы его. Однако вернемся к подлинному предложению — «Благоволение к людям» (ἐν ἀνθρώποις εὐδοκία).

[pg 042] Абсолютно решающим для истинного чтения этого отрывка — независимо от внутренних соображений — должно быть соображение, что за него ручается каждый известный список Евангелий любого рода, за исключением только אABD: первый и третий из которых, однако, были в древности исправлены и приведены в соответствие с Принятым Текстом; в то время как второй (A) замечен как столь непоследовательный в своем свидетельстве, что в первобытном «Утреннем гимне» (данном на другой странице того же кодекса и содержащем цитату из Лк. II, 14) найдено правильное чтение этого места. Соучастие D в ошибке менее важно из-за установленной симпатии между этим кодексом и латынью. Тем временем две сирийские версии являются полным противовесом латинским спискам; в то время как враждебное свидетельство готской (которая на этот раз на стороне латыни) более чем нейтрализуется неожиданным дезертирством коптской версии из противоположного лагеря. Армянская, грузинская, эфиопская, славянская и арабская версии, кроме того, все на стороне Принятого Текста. Таким образом, получается следующее: нас приглашают сделать выбор между каждым другим списком Евангелий, каждым известным лекционарием и (не в последнюю очередь) установленным церковным обычаем Восточной Церкви с самого начала — с одной стороны: и свидетельством четырех кодексов без истории или характера, которые сходятся в поддержке явной ошибки, с другой. Будет ли кто-нибудь колебаться относительно того, какая из этих двух сторон имеет более сильное право на его верность?

Если бы можно было предположить, что сомнения могут возникнуть в какой-либо четверти, они во всяком случае должны быть развеяны потоком святоотеческого авторитета, который доступен по данному случаю: —

Во II веке — у нас есть свидетельство (1) Иринея.

[pg 043] В III веке — свидетельство (2) Оригена в 3 местах — и (3) Апостольских постановлений в 2.

В IV веке — (4) Евсевий, (5) Афраат Персидский, (6) Тит Бострийский, каждый дважды; — (7) Дидим в 3 местах; — (8) Григорий Назианзин, (9) Кирилл Иерусалимский, (10) Епифаний дважды; — (11) Григорий Нисский 4 раза, — (12) Ефрем Сирин, — (13) Филон, епископ Карпасский, — (14) Златоуст в 9 местах — и (15) безымянный проповедник в Антиохии — все они, современники (напомним) B и א, обнаруживают, что несут согласованное свидетельство в пользу общепринятого текста.

В V веке — (16) Кирилл Александрийский не менее чем в 14 случаях также ручается за него; — (17) Феодорит в 4; — (18) Феодот Анкирский в 5 (однажды в гомилии, произнесенной перед Эфесским собором в день Рождества, 431 г. н. э.); — (19) Прокл, архиепископ Константинопольский; — (20) Павел, епископ Эмесский (в проповеди, произнесенной перед Кириллом Александрийским в день Рождества, 431 г. н. э.); — (21) восточные епископы в Эфесе коллективно, 431 г. н. э. (необычайно весомое свидетельство); — и наконец, (22) Василий Селевкийский. Теперь заметим, что они были современниками кодекса A.