«Пересмотр пересмотра: Критика нового греческого текста Нового Завета»

(5) К какой из четырех предыдущих «групп» должны относиться некоторые примечания, обезображивающие поля первой главы Евангелия от Матфея, — мы не знаем. Пусть они будут кратко рассмотрены отдельно.

Мы настолько туго соображаем, что не видим, на каком основании утверждается, что «Рам», «Аса», «Амон», «Салафиил» по-гречески («Гр.») — это «Арам», «Асаф», «Амос», «Салатиил». Ибо (1) — конечно, было бы так же необходимо (или так же излишне) объяснить, что «Фарес», «Зара», «Есром», «Наассон» по-гречески — это «Фарес», «Зара», «Есром», «Наассон». — Но (2), по какой «необходимости» имена, которые мы до сих пор читали так, как их написал Евангелист, теперь представлены на первой странице Евангелия каким-то иным образом? — (3) Предполагая, однако, что следует принять написание Ветхого Завета, тогда пусть нам объяснят, почему «Иехония» в ст. 11 не написан как «Иоаким»? (Что касается «Иехонии» в ст. 12 — ревизорам следовало решить, называть ли его «Иоакимом», «Иехонией» или «Конией». [Кстати, — законно ли предполагать, что они не знали, что «Иехония» здесь представляет двух разных лиц?]) — С другой стороны, (4) «Амос», вероятно, — «Асаф», безусловно, — являются искаженными представлениями «Амона» и «Асы»: и, если их вообще замечать, их следовало представить вниманию читателя с обычной формулой «некоторые древние авторитеты» и т. д. — Продолжим — (5), Почему заменять «Иммануил» (на «Эммануил») в ст. 23 — только для того, чтобы на полях указать, что св. Матфей пишет его «Эммануил»? По строгой аналогии рассуждения, против «Неффалима» (в гл. 4:13, 15) ревизоры должны были написать «Гр. Неффалим». — И (6), Если это должно быть правилом, то почему нам не говорят, что «Мария по-гречески “Мариам”»? и почему Захария не написан как «Захария»?... Но (в заключение) — какова цель всей этой назойливости? и (ее неизбежное дополнение) всей этой непоследовательности? Было ли написание 42 имен революционизировано, чтобы порвать с прошлым и совершить «новый отход»? Или четыре маргинальных примечания были добавлены только ради того, чтобы окольными путями получить (мнимое) одобрение Церкви нелепой мысли о том, что «Аса» был написан Евангелистом как «Асаф» — в соответствии с шестью рукописями плохого качества, но вопреки истории, документальным свидетельствам и внутренней вероятности? Канон Кук [стр. 23-24] имеет несколько важных замечаний по этому поводу.

X. Мы должны снова обратить внимание на зловещее признание, сделанное в предисловии ревизоров (iii. 2 init.), что в некоторой степени они признавали обязанность «строгого соблюдения правила перевода, насколько это возможно, одного и того же греческого слова одним и тем же английским словом». Этот ошибочный принцип лежит в основе столь большого вреда, который постиг Авторизованную версию, что он требует более полного рассмотрения с нашей стороны, чем он получил до сих пор (а именно на стр. 138 и 152).

«Переводчики» 1611 года, ближе к концу своего длинного и причудливого обращения «к читателю», предлагают следующее утверждение относительно того, какова была их собственная практика: — «Мы не связывали себя», (говорят они), «единообразием фразировки или идентичностью слов, как некоторые, возможно, пожелали бы, чтобы мы сделали». На этом они вскоре распространяются. Мы были «особенно осторожны», даже «сделали делом совести», «не отклоняться от смысла того, что мы перевели ранее, если слово означало одно и то же в обоих местах». Но затем (как они проницательно указывают мимоходом), «есть некоторые слова, которые не имеют одного и того же смысла везде». И если бы это было суммой их признания, никто с искрой вкуса или с малейшим пониманием того, что составляет настоящую ученость, не нашелся бы, чтобы не согласиться с ними. Более того, даже когда они продолжают объяснять, что не считали желательным настаивать на неизменном выражении «одного и того же понятия» путем использования «одного и того же конкретного слова»; — (что они иллюстрируют, приводя термины, которые, по их мнению, могут с выгодой быть по-разному переведены в разных местах); — мы все еще склонны признать себя их сторонниками. «Если» (говорят они), «мы переводим еврейское или греческое слово однажды как цель, никогда не называть его намерением; если в одном месте путешествие, никогда не странствие; если в одном месте думать, никогда не полагать; если в одном месте боль, никогда не страдание; если в одном месте радость, никогда не веселье; — таким образом измельчать дело, мы думали, что это больше от любопытства, чем от мудрости». И все же ясно, что здесь указан иной принцип, чем тот, который был раньше. Замечание «что щепетильность в словах всегда считалась следующим шагом к пустякам» предполагает, что, по мнению переводчиков, не имеет большого значения, какое слово из нескольких пар слов, которые они приводят, используется; и что они сами скорее радуются легкости и свободе, которые обширный словарный запас предоставляет переводчику Священного Писания. Здесь также, однако, как уже намекалось, мы склонны согласиться с ними. Ритм, тонкие ассоциации мыслей, уместность дикции, которые скорее чувствуются, чем анализируются, — любая из таких причин может разумно определить переводчика отвергнуть «цель», «путешествие», «думать», «боль», «радость» — в пользу «намерения», «странствия», «полагать», «страдания», «веселья».

Но затем быстро становится очевидным, что в основе всего этого в умах ревизоров 1611 года существовало глубокое (не скажем ли мы скорее пророческое?) сознание того, что судьба самого английского языка была связана с судьбой их перевода. Отсюда их нежелание брать на себя ответственность связывать себя «единообразием фразировки или идентичностью слов». Мы были бы подвержены порицанию (таково их прямое признание), «если бы мы сказали, так сказать, определенным словам: Встаньте выше, имейте место в Библии всегда; а другим подобного качества: Уходите отсюда, будьте изгнаны навсегда». Но это, по меньшей мере, введение отчетливого и несколько нового соображения. Мы не хотели бы думать, что отрицаем, что в этом есть доля — возможно, большая доля — истины: но к этому времени мы, кажется, полностью сменили почву. И мы более чем подозреваем, что если бы жюри английских ученых высшего ранга могло быть собрано, чтобы высказать свое мнение по предмету, представленному таким образом на их суд, среди них было бы практическое единодушие в заявлении, что эти ученые мужи — с которыми все выразили бы сердечную симпатию и чей вкус и мастерство все охотно признали бы — иногда заходили в лицензии, которую они так энергично провозглашают, немного — возможно, слишком далеко. Что касается нас, мы рады, что можем сердечно подписаться под мнением по этому вопросу, выраженным автором предисловия 1881 года:

“They seem”—(he says, speaking of the Revisionists of 1611)—“to have been guided by the feeling that their Version would secure for the words they used a lasting place in the language; and they express a fear lest they should ‘be charged (by scoffers) with some unequal dealing towards a great number of good English words,’ which, without this liberty on their part, would not have a place in the pages of the English Bible. Still it cannot be doubted that their studied avoidance of uniformity in the rendering of the same words, even when occurring in the same context, is one of the blemishes in their work.”—Preface, (i. 2).

Да, в этом нельзя сомневаться. Когда св. Павел в длинном и знакомом отрывке (2 Кор. 1:3-7) замечен в том, что старательно задерживается на одном и том же слове (а именно παράκλησις, которое обычно переводится как «утешение»); — играет на нем; — воспроизводит его десять раз в течение этих пяти стихов; — кажется неразумным, чтобы переводчик, как бы вопреки Апостолу, в четырех случаях (а именно, когда слово возвращается в 6-й, 7-й, 9-й и 10-й раз) подставлял вместо «утешения» «консоляцию». И этот один пример может послужить так же хорошо, как и сотня. Действительно, кажется, что ревизоры 1611 года считали изящным достижением варьировать английскую фразу даже в тех случаях, где отмеченная идентичность выражения характеризует оригинальный греческий текст. Когда мы находим, что они превращают «хорошую одежду» (в Иак. 2:2) в «яркую одежду» (в ст. 3), — мы можем только предположить, что они считали себя вправе действовать точно так же, как св. Иаков сам (возможно) действовал бы, если бы писал по-английски.

Но если можно подумать, что ученые мужи, давшие нам нашу Авторизованную версию, ошиблись в сторону излишества, нет никаких сомнений (по крайней мере, среди компетентных судей), что наши ревизоры согрешили гораздо более тяжко и с большим ущербом для вверенного им сокровища своей рабской склонностью к противоположной форме ошибки. Мы должны говорить прямо: ибо вопрос перед нами не в том, какие дефекты обнаруживаются в нашей Авторизованной версии? — а в том, какой объем выгоды, вероятно, принесет Церкви, если нынешняя ревизия будет принята в качестве замены? И мы без колебаний утверждаем, что объем несомненной потери настолько значительно перевесит объем возможной выгоды, что предложение не может быть серьезно рассмотрено ни на мгновение. Как на основаниях учености и вкуса, так и текстологической критики (как подробно объяснено в нашей предыдущей статье), работа перед нами неизмеримо хуже. Говоря прямо, это полный провал.

[pg 191] XI. Ибо уважаемые авторы ее практически отрицают истинность принципа, провозглашенного их предшественниками в 1611 году, а именно, что «есть некоторые слова, которые не имеют одного и того же смысла везде». О такой фундаментальной аксиоме нам стыдно распространяться: но становится необходимым, чтобы мы это сделали. Мы переходим к иллюстрации на двух знакомых примерах — первых, которые попались под руку, — пагубного результата, который неизбежен при принудительном единообразии перевода.

(a) Глагол αἰτεῖν общепризнанно означает «просить». И, возможно, лучшего общего английского эквивалента для него нельзя было бы предложить. Но тогда, в определенном контексте, «просить» было бы неадекватным переводом: в другом — неуместным: в третьем — просто невыносимым. Обо всем этом великие ученые 1611 года показали себя глубоко осведомленными. Соответственно, когда этот же глагол (в среднем залоге) используется для описания того, как шумная толпа, осаждающая Пилата, требовала своей привычной привилегии (а именно, чтобы им отпустили узника по их выбору), те древние мужи с тонким инстинктом сохраняют перевод Тиндейла «желали» в Евангелии от Марка (15:8) — и его «требовали» в Евангелии от Луки (23:23). — Когда, однако, речь идет о смиренной просьбе, которую Иосиф Аримафейский адресовал тому же Пилату (а именно, чтобы ему позволили забрать тело Иисуса), тогда те же ученые (следуя Тиндейлу и Кранмеру) с той же уместностью выставляют «выпросил». — Царь Давид, поскольку он только «желал найти жилище для Бога Иакова», конечно, не может быть сказано, что он «просил» сделать это; и все же св. Стефан (Деяния 7:46) не колеблется использовать глагол ᾐτήσατο. — Так же опять, когда жители Тира и Сидона подошли к Ироду, которого они оскорбили: они лишь «желали» мира. — Св. Павел, подобным образом обращаясь к Ефесянам: «Я желаю, чтобы вы не унывали от моих скорбей ради вас».

Но наши ревизоры, одержимые единственной идеей, что αἰτεῖν означает «просить», а αἰτεῖσθαι «просить о чем-то», — механически приступили к навязыванию этого перевода каждому из вышеупомянутых отрывков. Вопреки уместности, — разуму, — даже (в случае Давида) исторической правде, — они повсюду втиснули «просили». Наконец, однако, они сталкиваются с двумя местами, которые абсолютно отказываются подчиняться такому железному рабству. Охваченный ужасом темничный страж в Филиппах, когда он «просил» света, должен был сделать это поистине властным образом. Соответственно, «потребовал» Тиндейла и всех последующих переводчиков, pro hâc vice, позволено нашими ревизорами оставить. И в заключение — когда св. Павел, говоря о своих молениях от имени христиан в Колоссах, использует этот же глагол (αἰτούμενοι) в контексте, где «просить» было бы невыносимо, наши ревизоры переводят слово «делать просьбу»; — хотя они могли бы с таким же успехом оставить перевод всех своих предшественников, а именно «желать».

Это много слов, но мы не знаем, как сделать их меньше. Пусть этот один пример (только потому, что он первый, который представился) послужит вместо тысячи других. Помимо тяжкого отсутствия вкуса (не говоря уже об учености), которое выдает такой метод, — кто не видит, что единственное оправдание, которое можно было бы придумать для него, исчезло к тому времени, когда мы доходим до конца нашего исследования? Если бы αἰτέω, αἰτοῦμαι были неизменно переведены как «просить», «просить о чем-то», можно было бы, по крайней мере, притвориться, что «английский читатель таким образом поставлен полностью на один уровень с греческим ученым»; — хотя это было бы тщетным притворством, как должны признать все, кто понимает силу языка. Как только становится очевидным, что всего в одном месте, возможно, в двух, переводчик оказался вынужден нарушить свое жесткое единообразие перевода — и что остается, кроме беспокойного подозрения, что тогда должно было быть насилие над смыслом Евангелистов в огромной пропорции из других семидесяти мест, где встречается αἰτεῖν? Уверенность неученого читателя в своем проводнике исчезает; и он обнаруживает, что ему навязали немало отклонений от Авторизованной версии, в которых он обоснованно сомневается как во вкусе, так и в необходимости, — например, в Матф. 20:20.

(b) Но возьмем более интересный пример. В Марке 1:18 А. В. имеет: «и тотчас они оставили» (что ревизоры меняют на «оставили») «свои сети». Почему? Потому что в стихе 20 то же слово ἀφέντες повторится; и потому что ревизоры предлагают оставить утверждение («они оставили своего отца Зеведея»). Они «выравнивают» соответственно; и гордятся своей последовательностью.

Мы осмеливаемся указать, однако, что глагол ἀφιέναι — один из большого семейства глаголов, которые, всегда сохраняя свое собственное существенное значение, тем не менее зависят для своего английского перевода полностью от контекста, в котором они встречаются. Так, ἀφιέναι правильно переводится как «допустить» в Матф. 3:15; — «оставить» в 4:11; — «позволить иметь» в 5:40; — «простить» в 6:12, 14, 15; — «позволить» в 7:4; — «испустить» в 27:50; — «отпустить» в Марке 11:6; — «оставить в покое» в 14:6. Здесь, следовательно, по признанию ревизоров, восемь различий в значении одного и того же слова. Но они делают это признание неохотно; и, чтобы переводить ἀφιέναι как можно чаще как «оставить», они совершают насилие над многими местами Писания, где другое слово было бы более уместным. Так, «откладывая» могло бы стоять в Марке 7:8. «Допустил» (или «позволил») было предпочтительнее в Луке 12:39. И (возвращаясь к месту, с которого мы начали) в Марке 1:18 «покинули» было лучше, чем «оставили». И почему? Потому что люди «оставляют своего отца» (как свидетельствует сборник на день св. Иакова); но «покидают все алчные желания» (как метко свидетельствует сборник на день св. Матфея). По этой причине — «И они все покинули Его» было бесконечно предпочтительнее, чем «и они все оставили Его, и бежали» в Марке 14:50. Мы настаиваем, что гораздо больше теряется из-за этого постоянного пренебрежения идиоматическими особенностями английского языка, чем приобретается из-за педантичного стремления к единообразию перевода, только потому, что греческое слово оказывается тем же самым.

Ибо обязательно иногда случается, что то, что кажется простой распущенностью, при более внимательном рассмотрении оказывается ненавязчивой ученостью самого лучшего рода. Иллюстрация представляется в связи со словом, которое только что было перед нами. Оказывается, что у нашего Спасителя была практика «отпускать» толпу, которую Он кормил или учил, каким-то формальным образом — будь то актом торжественного благословения, или словами рекомендательной молитвы, или и тем, и другим. Соответственно, в памятный случай, когда в конце долгого дня сверхчеловеческого напряжения Его телесные силы ослабели, и ученики были рады взять Его «как Он был» в лодке, и Он тотчас «уснул»; — в тот единственный случай, как рассказывается, ученики «отпустили толпы», — то есть формально отпустили их от Его имени, как они часто видели, как это делал их Учитель. Слово, используемое для обозначения этой практики в двух памятных случаях, — ἀπολύειν: в двух других — ἀφιέναι. Это, как оказывается, было прекрасно понято как учеными авторами латинской версии Нового Завета, так и учеными, которые перевели Евангелия на народный язык Палестины. Это было оставлено для хваленой учености XIX века, чтобы полностью неправильно понять это маленькое обстоятельство. R. V. переводит Матф. 13:36 — не «Тогда Иисус отпустил толпу» («dimissis turbis» в каждой латинской копии), а — «Тогда Он оставил толпы». Также Марк 4:36 — не «И когда они отпустили толпу» (что латынь всегда переводит «et dimittentes turbam»), а — «И оставляя толпу». Было бы это вполне достойно, мы почтительно спрашиваем, если бы в конце 1800 лет Церковь Англии выпустила с авторитетом такие образцы «ревизии», как эти?

(c) Мы побеспокоим наших читателей еще одной иллюстрацией принципа, за который мы боремся. — Мы вскоре осознаем, что со стороны ревизоров было суетливое беспокойство повсюду заменить «девицу» на «служанку» в качестве перевода παιδίσκη. Это оскорбляет нас. «Девица по имени Рода» — и «девица, одержимая духом прорицания» — могли бы (мы думаем) быть оставлены в покое. Но из любопытства мы смотрим дальше, чтобы увидеть, что эти джентльмены будут делать, когда дойдут до Луки 12:45. Здесь, поскольку παῖδας было (правильно) переведено как «слуги», παιδίσκας они (не без оснований) переводят как «служанки» — чем они нарушают свое правило. Решающее место впереди. Что они будут делать с Божественной «аллегорией» в Галатам (4:21-31), — где все вращается вокруг контраста между παιδίσκη и ἐλευθέρα, — факта, что Агарь была «рабыней», тогда как Сарра была «свободной женщиной»? «Девица» явно не могла здесь стоять. «Служанка» была бы невыносима. Что делать? Ревизоры принимают третье разночтение — тем самым полностью сдавая свой принцип. И какой читатель с искрой вкуса (мы уверенно задаем этот вопрос) не возмущается их заменой «служанки» на «рабыню» во всех этих стихах? Кто будет отрицать, что упоминание о «рабстве» в стихах 24 и 25 требует от умного английского переводчика, чтобы он воспользовался восхитительным и полезным эквивалентом для παιδίσκη, которым, как оказывается, обладает английский язык? Более того. Кто — (кроме того, кто сам «в рабстве — со своими детьми») — кто не откликается с благодарностью на изысканный вкус и такт, с которым сама «рабыня» была заменена на «рабыню» нашими переводчиками 1611 года в стихах 23, 30 и 31?... Воистину, те люди понимали свое ремесло! «В те дни были исполины». Столь же мало они подчинились бы новым веревкам филистимлян, как и их зеленым прутьям. При случае они могли стряхнуть с себя и то, и другое. И почему? По той же самой причине: а именно потому, что Дух их Бога был могущественно на них.

Наше утверждение до сих пор сводилось лишь к тому, что из этого вовсе не следует, будто идентичные греческие слова и выражения, где бы они ни встречались, должны передаваться идентичными словами и выражениями в английском языке. Мы желаем перейти к чему-то более важному.

[pg 197] Пусть не подумают, что мы преуменьшаем трудности, с которыми пришлось столкнуться нашим ревизорам, или что нам недостает великодушной признательности за добросовестный труд многих людей на протяжении многих лет, или что мы упускаем из виду риски предприятия, в котором они сочли уместным поставить на кон свою репутацию. Если у нас и вырывается резкое выражение, то лишь потому, что сами наши ревизоры, по-видимому, столь несовершенно осознали ответственность своего начинания и те особые трудности, которыми оно неизбежно окружено. Истина заключается в том — и это должны осознавать все, кто всерьез задумывался над предметом, — что явления языка относятся к числу самых тонких и деликатных из всех, какие можно вообразить, а проблема перевода — к числу самых многогранных и сложных, какие только можно назвать. И если это верно в общем, то насколько же более это верно, когда переводимой книгой является Библия! Здесь любое подобие механического «выравнивания» терминов, любая попытка навязать заранее установленную систему единообразного перевода словам — каждое из которых имеет свою историю и, так сказать, свою «волю» — неизбежно обречено на провал и разочарование. Но что делает этот вопрос столь серьезным, так это то, что, поскольку Священное Писание является книгой, над которой проводят эксперименты, под угрозу ставятся высочайшие интересы, какие только можно назвать; и постоянно будет случаться так, что ошибка, возможно, не являющаяся сама по себе очень серьезной, может тем не менее нанести непоправимый вред. Мы приводим скромную иллюстрацию нашего мнения — тем более, что она даст нам возможность немного глубже проникнуть в правила библейского перевода:

(d) Место погребения нашего Господа, которое упоминается в Евангелиях более 30 раз, в оригинале именуется μνημεῖον. Это наименование применяется к нему трижды святым Матфеем, шесть раз святым Марком, восемь раз святым Лукой, одиннадцать раз святым Иоанном. Лишь в четырех случаях, идущих подряд, первый евангелист называет его другим именем, а именно τάφος. Переводчики короля Иакова (следуя Тиндалю и Кранмеру) отказываются замечать это различие и единообразно называют его «sepulchre» (гробница). Пока оно принадлежало Иосифу Аримафейскому, они называют его «tomb» (могила) (Мф. 27:60): как только оно было присвоено «Господом Славы», в том же стихе они дают ему другое английское наименование. Но наши ревизоры 1881 года, словно стремясь «начать с чистого листа», повсеместно заменяют «sepulchre» на «tomb» как перевод μνημεῖον.

Кто-нибудь спросит: «А почему бы и нет?» Мы ответим: потому что в связи с «Гробом Господним» выросла столь обширная литература и столь знаменитая история, что мы уже не в силах отделить себя от этих условий проблемы, даже если бы пожелали это сделать. Во всех подобных случаях мы должны взвешивать потери и приобретения. Совершенно праздным является упорство педанта 1881 года, настаивающего на том, что τάφος и μνημεῖον — это два разных слова. Мы не оспариваем этот факт. (Тогда, если он настаивает, пусть представит τάφος каким-то иным способом.) Тем не менее остается верным, что место упокоения Тела нашего Спасителя после Его кончины до скончания века будут называть «Святым Гробом» (Holy Sepulchre); и в результате крайне желательно, чтобы его привычное обозначение было оставлено в покое на вечных страницах. В конце концов, во Вселенной существуют более могущественные законы, чем законы грамматики. В причудливом языке наших переводчиков 1611 года: «Ибо разве Царство Божие стало словами или слогами? Почему мы должны быть в рабстве у них, если можем быть свободны?»... Что касается соображений этимологической точности, то ближайшим английским эквивалентом для μνημεῖον (следует помнить) является не «tomb», а «monument» (памятник).

(e) Наши ревизоры, по-видимому, не осознают, что 270 лет бесспорного владения дали определенным словам права, на которые они иначе не могли бы претендовать, но которых невозможно их лишить. Даже пытаться сделать это отдает глупостью, равно как и педантизмом. Διδαχή встречается 30 раз, διδασκαλία — 21 раз в Новом Завете. Этимологически оба слова означают «учение» (teaching); и поэтому в Вульгате они безразлично переводятся как «doctrina», по какой причине «doctrine» (учение) в нашей Авторизованной версии также представляет оба слова безразлично. Но ревизоры почти искоренили «doctrine» из Нового Завета: (1) сделав «teaching» переводом διδαχή (сохранив «doctrine» для διδασκαλία) и (2) шесть раз заменив «doctrine» на «teaching» (однажды на «learning») в местах, где встречается διδασκαλία. Это достойно сожаления во всех отношениях. Слово нельзя так часто приносить в жертву. «Учения» (teachings) нашего Господа и Его Апостолов были «доктринами» (doctrines) христианства. Когда святой Павел говорит о «доктрине крещений» (Евр. 6:2), нам совершенно непонятно, почему «учение о крещениях» должно считаться предпочтительным выражением. И если предостережение против того, чтобы быть «носимыми всяким ветром доктрины», может оставаться в Еф. 4:14, почему оно не может оставаться в Евр. 13:9?

[pg 200] (f) В том же духе мы можем лишь удивляться экстравагантному дурному вкусу, который спустя 500 лет решился заменить «vials» (чаши) на «bowls» (чаши/миски) в Книге Откровения. На самом деле мы осмелимся указать, что φιάλη означает «чашу» (bowl) не более, чем «блюдце» означает «чашку». Но, отложив это в сторону, мы уверены, что наши ревизоры проявили бы больше мудрости, если бы оставили в покое слово, которое, не имея английского эквивалента, вошло в священный словарь языка и приобрело условное значение, которое останется с ним навсегда. «Чаши гнева» (Vials of wrath) понимаются как излияние гневных посещений Божьих на человечество: тогда как «bowls» на самом деле не передает никакого значения, кроме низкого и недостойного, не говоря уже о неудобно двусмысленном. Какое впечатление должно производиться на людей самого скромного положения — рабочих, — когда они слышат о «семи Ангелах, у которых были семь чаш» (Откр. 17:1)? Φιάλη — если уж нам нужно говорить как антикварам — это круглый, почти плоский и очень мелкий сосуд, содержимое которого может быть вылито в одно мгновение. Он использовался при возлияниях. На его обратной стороне, в центре, есть углубление для первой фаланги указательного пальца. Латиняне называли его Patera. Образцов можно увидеть в изобилии.

Те же ревизоры также ополчились на «алебастровый сосуд с миром» (alabaster box of ointment), заменив его на «алебастровый флакон с миром» (alabaster cruse of ointment). Но что такое «cruse»? В их маргинальной заметке сказано: «Или: фляга (flask)», но опять же, что такое «фляга»? Конечно, сосуды, к которым это название применяется сейчас (например, пороховница, флорентийская фляга, винная фляга и т. д.), не имеют никакого сходства с вазой, называемой ἀλάβαστρον. Вероятно, сосуд для драгоценного мира, которым запаслась сестра Лазаря, больше всего походил на маленький аптечный пузырек (древние называли его lecythus), сделанный, однако, из алебастра. Образцов его множество. Но почему не оставить такие слова в покое? У тех же критиков хватило здравого смысла оставить «сумку» (the bag) вместо того, что, как признано, было «ящиком» (box) (Ин. 12:6; 13:29), и «ваши кошельки» (your purses) вместо того, что в греческом языке несомненно является «вашими поясами» (your girdles) (Мф. 10:9). Мы можем лишь повторить, что владение в течение пяти столетий дает права, которые всегда бесполезно, а иногда и опасно оспаривать. «Vials» (чаши) определенно должны быть возвращены в Апокалипсис.

(g) Сказав так много о предлагаемом переводе таких неперспективных слов, как μνημεῖον, διδαχή, φιάλη, пора пригласить внимание читателя к бедственной участи, постигшей некоторые другие слова бесконечно большей важности.

И прежде всего — Ἀγάπη, существительное, неизвестное язычникам, точно так же, как и само чувство, которое выражает это слово, оказывается благодатью чисто христианского происхождения. Чем иным, кроме как настоящим бедствием, был бы приговор о вечном изгнании, вынесенный нашими ревизорами «тому превосходнейшему дару, дару Милосердия» (Charity), и общая замена его на «Любовь» (Love)? Неужели эти ученые мужи не понимают, что «Любовь» — это не равнозначный термин? Нужно ли им говорить, что из-за изысканного и живого портрета «Милосердия» (Charity) у святого Павла и использования, которое вследствие этого было сделано из этого слова в священной литературе, случилось так, что слово «Милосердие» сопряжено со многими идеями, для которых слово «Любовь» является совершенно чуждым? Что «Любовь», напротив, стала сопрягаться со многими недостойными понятиями, которым в «Милосердии» вовсе нет места? И если это так, как наши ревизоры могут ожидать, что мы вынесем потерю имени самого избранного из христианских даров — и который, если его нигде не найти в Писании, вскоре станет известен среди человечества лишь традиционно и в конце концов перестанет быть ясно понимаемым термином? Задумывались ли ревизоры 1881 года о том, как прочно это слово «Милосердие» (Charity) утвердилось в фразеологии Церкви — древней, средневековой, современной, — а также в нашей Книге общих молитв? Как основательно оно отстояло для себя право гражданства в английском языке? Как оно вошло в наш общий словарь и стало одним из наиболее понятных «домашних слов»? О чем они могли думать, когда намеренно стерли из тринадцатой главы 1-го Послания святого Павла к Коринфянам девятикратное повторение имени «того превосходнейшего дара, дару Милосердия»?

(h) С таким же неудовольствием, но с еще более печальными чувствами мы признаем в настоящей Ревизии решительное устранение «Чудес» (Miracles) из Нового Завета. Не так (нам будут настойчиво напоминать), а только их Имени. Верно, но, как знает каждый вдумчивый человек, они неизбежно идут рука об руку. Во всяком случае, избавление от Имени (за исключением немногих случаев, перечисленных ниже) в глазах миллионов будет рассматриваться как избавление от самой вещи. И в глазах всех, ученых и неучей, систематическое вычеркивание обозначающего слова со страниц той Книги, к которой мы обращаемся исключительно за знанием об этом замечательном явлении, не может не рассматриваться как памятное и знаменательное обстоятельство. Некоторые, возможно, будут поражены прежде всего глупостью этого действия: ибо после столетий знакомства с таким словом мы уже не в силах расстаться с ним, даже если бы были склонны. Термин прочно пустил корни в нашей литературе: утвердился в терминологии богословов: вырос в нашу обычную речь. Но далее, даже если бы было возможно избавиться от слов «Чудо» (Miracle) и «Чудесный» (Miraculous), что иное, кроме постоянных неудобств, было бы результатом? Ибо мы все еще должны желать говорить о самих вещах; и это трюизм — заметить, что в языке нет других слов, которые передавали бы те же идеи. Поэтому мы действительно не видим, что было достигнуто заменой «чуда» на «знамение» (sign) в 19 или 20 случаях («это начало знамений сотворил Иисус», «это второе знамение сотворил Иисус»).

Что слово в оригинале — σημεῖον, и что σημεῖον означает «знамение» (sign), мы знаем. Но что из того? Поскольку ἄγγελος, в строгом смысле, означает «посланник», γραφή — «письмо», ὑποκριτής — «актер», ἐκκλησία — «собрание», εὐαγγέλιον — «благая весть», ἐπίσκοπος — «надзиратель», βαπτιστής — «погружающий», παράδεισος — «сад», μαθητής — «ученик», χάρις — «благосклонность»: должны ли мы отказаться от устоявшихся английских эквивалентов для этих слов и никогда больше не слышать о «благодати» (grace), «ученике» (disciple), «Рае» (Paradise), «Крестителе» (Baptist), «епископе» (Bishop), «Евангелии» (Gospel), «Церкви» (Church), «лицемере» (hypocrite), «Писании» (Scripture), «Ангеле» (Angel)? Желают ли они произвести революцию в нашей священной терминологии? Или, во всяком случае, порвать с прошлым и перевести Писание на английский язык на этимологических принципах? Мы поражены тем, что первое предложение прибегнуть к такому нелепому методу не было немедленно отвергнуто подавляющим большинством тех, кто посещал Иерусалимскую палату.

Рассматриваемые слова не только не эквивалентны, но и совершенно различны. Не все «знамения» являются «Чудесами», хотя все «Чудеса» неоспоримо являются «знамениями». Разве не хватило бы маргинальной заметки о слове в оригинале, как в Лк. 23:8? И почему термин «Чудо» (Miracle) как перевод σημεῖον был пощажен только в том случае в Евангелиях и только в связи с чудом исцеления святым Петром хромого в Деяниях? Мы задаем этот вопрос, не заботясь об ответе. Мы просто намерены представить нашим читателям, было ли — особенно в нынешний век широко распространенного неверия в Чудесное — разумным действием наших ревизоров почти повсеместно заменять «Чудо» на «Знамение» (Sign) как перевод σημεῖον.

(i) Столь же оскорбительной, по-своему, является маргинальная заметка относительно Третьего Лица Троицы, которая фигурирует в Мф. 1:18, Мк. 1:8, Лк. 1:15, Деян. 1:2, Рим. 5:5, Евр. 2:4. Как правило, короче говоря, против каждого нового первого упоминания «Святого Духа» (Holy Ghost) пять строк пунктуально посвящены замечанию: «Или: Святой Дух (Holy Spirit): и так далее по всей этой книге». Теперь, как довольно справедливо ставит вопрос каноник Кук —

“Does this imply that the marginists object to the word ‘Ghost’? If so, it must be asked, On what grounds? Certainly not as an archaism. The word is in every Churchman's mouth continually. For the sake of consistency? But Dr. Vance Smith complains bitterly of the inconsistency of his colleagues in reference to this very question,—see his Texts and Margins, pp. 7, 8, 45. I would not suggest a doctrinal bias: but to prove that it had no influence, a strong, if not unanimous, declaration on the part of the Revisers is called for. Dr. Vance Smith alleges this notice as one of the clearest proofs [pg 205] that the Revisers ought in consistency to discard the word as ‘a poor and almost obsolete equivalent for Spirit.’ ”594

Но на самом деле, когда один из ревизоров открыто заявляет от имени Ревизии, что «в самом существенном смысле» (что бы это ни значило) «противоречит фактам», что «доктрины популярного богословия остаются незатронутыми, нетронутыми результатами Ревизии», — само Милосердие вынуждено использовать язык, который определенной школой будет сочтен немилосердным. Если доктринальная предвзятость не имела доли в рассматриваемом продукте, почему публично не выдвигается протест против такого языка, как вышеупомянутый, когда он используется видным членом группы ревизоров?

(j) В духе, подобном тому, который продиктовал наши замечания о попытке устранения «Чудес» из Нового Завета будущего, мы совершенно не одобряем попытку ввести «эпилептик» (is Epileptic) в качестве перевода σεληνιάζεται в Мф. 17:15. Чудо, совершенное над «бесноватым отроком» (lunatic child), больше никогда не может быть представлено под другим именем. В таком деле 500 лет владения (или, скорее, 1700, ибо «lunaticus» — это чтение всех латинских списков) составляют право, которое нельзя оспаривать. «Эпилептик» — это жалкая глосса, а не перевод. Даже если бы можно было доказать, что эпилепсия исключительно проявляет каждую черту, связанную с настоящим случаем, и что страдающие эпилепсией особенно подвержены влиянию лунных фаз (ни одно из которых не является достоверно истинным): даже в этом случае ревизоры были бы совершенно неправомочны совершать насилие над языком евангелиста, чтобы выдвинуть на первый план свое собственное частное мнение о том, что то, что здесь (и в гл. 4:24) называется «лунатизмом» (Lunacy), должно быть отождествлено с обычной болезнью, называемой «эпилепсией». Это был, по признанию, экстраординарный случай беснования в дополнение к этому. Ревизоры фактически вышли из своего пути, чтобы познакомить нас с рядом трудностей, с которыми мы раньше не были знакомы. И в конце концов, английский читатель желает знать — вовсе не то, что, по догадкам двух третей ревизоров, было с ребенком, а то, что отец ребенка на самом деле сказал, что с ним было. Теперь, отец неоспоримо не говорил, что ребенок был «эпилептиком», а что он был «лунатиком» (Lunatic). Человек использовал термин, который (странно заметить) имеет свой точный английский эквивалент; термин, который воплощает до сего часа (как и в древности) народное поверье, что луна влияет на определенные формы болезни. С развитием науки цивилизованные нации отказываются от таких верований; но они не революционизируют поэтому свою терминологию. «Развитие науки», однако, не имеет никакого отношения к переводу слова перед нами. Автор этого конкретного перевода (прося прощения) открыт для процесса «de lunatico inquirendo» за то, что вообразил обратное.

(k) Вышеупомянутые примеры наводят на мысль, что церковный историк будущих лет с беспокойством укажет на печальные свидетельства того, что Церковь переживала злые дни, когда была предпринята настоящая Ревизия. С роковой верностью она то здесь, то там отражает болезненные оттенки «современной мысли», которая слишком часто является лишь другим именем для последней фазы неверности. Так, в свете нынешнего спора о вечности будущего наказания, который выдвинул на первый план предполагаемое различие между значением эпитетов «вечный» (eternal) и «бесконечный» (everlasting), как больно обнаружить, что последний эпитет (который является тем, против которого возражает неверующая школа), был нашими ревизорами старательно исключен каждый раз, когда он встречается как перевод αἰώνιος, в пользу более приемлемого эпитета «eternal»! Переводчики короля Иакова показали себя беспристрастными до ошибки. Как бы желая отметить, что, по их мнению, слова имеют идентичное значение, они даже ввели оба слова в один и тот же стих Писания. Справедливо ли, что такая группа людей, как ревизоры 1881 года, претендующая на санкцию Конвокации Южной провинции, должна в таком вопросе, как настоящий, бросить весь свой вес на чашу весов неверия? Они были уполномочены только устранить «явные и очевидные ошибки». Им было поручено внести «как можно меньше изменений». Почему они без нужды вышли из своего пути, чтобы, напротив, косвенно показать свою симпатию к тем, кто отрицает то, что было учением Церкви в течение 1800 лет? Наши Символы веры, Te Deum, Литания, службы, Статьи — вся наша Книга молитв дышит иным духом и говорит на ином языке... Убедили ли наши ревизоры компанию Ветхого Завета последовать их примеру? Будет бедствием, если они это сделали. Будет серьезное расхождение в учении между Ветхим и Новым Заветом, если они этого не сделали.

(l) Что означает также суетливая тревога, проявляемая на этих страницах, чтобы объяснить, или, по крайней мере, выхолостить выражения, которые имеют отношение к Вечности? Почему, например, «мир (αἰών) грядущий» неизменно толкуется как «век грядущий» (age to come)? И εἰς τοὺς αἰῶνας так настойчиво объясняется в маргиналиях как означающее «во веки» (unto the ages)? (См. маргиналии к Рим. 9:5. Должны ли мы читать «Бог благословен во веки»?) Также εἰς τοὺς αἰῶνας τῶν αἰώνων — «во веки веков» (unto the ages of the ages)? Конечно, мы, чей язык предоставляет выражения точно такого же характера (а именно «for ever» и «for ever and ever»), могли бы обойтись без информации, столь туманной и бесполезной, как эта!

(m) Опять же. В период господствующего неверия в Боговдохновенность Писания ничто, кроме реальной необходимости, не могло оправдать какое-либо вмешательство в такое свидетельство по предмету, как то, что найдено во 2 Тим. 3:16. Нас до сих пор учили верить, что «Все Писание богодухновенно и полезно» и т. д. Древние ясно так понимали слова святого Павла: так же понимают и самые ученые и вдумчивые из современных. Πᾶσα γραφή, даже если ее интерпретировать как «всякое Писание», может означать только каждую часть тех ἱερὰ γράμματα, о которых Апостол говорил в предыдущем стихе; и поэтому должно означать все Писание целиком. Так что выражение «все Писание» точно выражает смысл святого Павла и не должно было быть потревожено.

Но — «Очень трудно» (так, по крайней мере, думает Преосвященнейший председатель ревизоров) «решить, является ли θεόπνευστος частью предиката, где καί — простая связка; или является ли оно частью субъекта. Лексикография и грамматика мало способствуют решению». Не так думал епископ Миддлтон. «Я не припоминаю, — говорит он, — ни одного отрывка в Новом Завете, в котором два прилагательных, по-видимому, соединенные союзом, предназначались бы автором быть столь неестественно разъединенными. Тот, кто может привести такой пример, сделает многое для установления правдоподобия перевода, который в противном случае должен казаться, по меньшей мере, натянутым и невероятным». — И все же предлагается навязать этот «натянутый и невероятный» перевод на принятие всем англоговорящим людям, где бы они ни находились, под предлогом необходимости! Наши ревизоры переводят: «Всякое Писание, вдохновленное Богом, также полезно» и т. д., — что, конечно, может быть правдоподобно объявлено подразумевающим, что Апостолом проводится различие между вдохновенным и невдохновенным Писанием. И скажите, (нас вскоре спросят), разве не является многие Писания (или писания) «полезными для учения» и т. д., которые обычно не считаются «вдохновленными Богом»?... Но на самом деле предлагаемый перевод недопустим, будучи лишенным логической связности и последовательности. Максимум, на что можно было бы претендовать, это то, что утверждение святого Павла состоит в том, что «каждая часть Писания, будучи вдохновенной» (т. е. поскольку она есть — потому что она есть — вдохновенная), «также полезна» и т. д. Иначе не было бы смысла в καί. Но, во имя здравого смысла, если это так, почему благословенные слова были потревожены?

(n) Все, к несчастью, знакомы с той алчностью, с которой ученики определенной школы цепляются за таинственное выражение в Евангелии от Марка (13:32), которое, по-видимому, предикативно утверждает относительно Вечного Сына ограничение в отношении Знания. Это не место для защиты Католического Догмата о «равенстве Сына с Отцом в отношении Его Божества»; или для объяснения того, что, вследствие этого, всем, что имеет Отец (включая знание «того Дня и Часа»), обладает также и Сын. Но это место для привлечения внимания к прискорбному обстоятельству, что фраза «ни Сын», которая имеет неоспоримое право на свое место в Евангелии от Марка, была по недостаточным основаниям нашими ревизорами втиснута в Мф. 26:36, где ей совершенно нечего делать и из которой слово «только» эффективно ее исключает. Мы привлекаем внимание к этому обстоятельству с искренней скорбью: но это скорбь, в значительной степени смешанная с негодованием. Что иное, кроме предательства священного доверия, это есть, когда богословы, назначенные исправлять явные ошибки в английском языке Нового Завета, выходят из своего пути, чтобы ввести ошибку, подобную этой, в греческий текст, который Католическая Древность отвергла бы с негодованием и для которого, конечно, нельзя претендовать на предлог «необходимости»?

(o) Маргинальная аннотация, поставленная против Рим. 9:5, — последнее из этого рода, на что мы обратим внимание. Святой Павел провозглашает, что высшая гордость и слава Израиля в том, что от них «по плоти [произошел] Христос, Который над всем [сущим] Бог, благословенный во веки! Аминь». Более величественного или более недвусмысленного свидетельства о вечном Божестве нашего Господа нигде не найти в Писании. Соответственно, на эти слова так же уверенно ссылались верные Учителя Церкви в каждую эпоху, как их беспощадно атаковали неверующие. Нечестные уловки, с помощью которых последние пытаются выхолостить запись, которую они не в силах опровергнуть или отрицать, выставляются напоказ нашими злополучными ревизорами в следующих терминах: —

“Some modern Interpreters place a full stop after flesh, and translate, He who is God over all be (is) blessed for ever: or, He who is over all is God, blessed for ever. Others punctuate, flesh, who is over all. God be (is) blessed for ever.”

Теперь это дело, — пусть будет ясно замечено, — которое (как знает доктор Хорт) «относится к Интерпретации, а не к Текстовой критике». Какое тогда дело ему на этих страницах вообще? Является ли функцией богословов, назначенных пересмотреть Авторизованную версию, давать информацию 90 миллионам англоговорящих христиан, разбросанных по всему миру, о неверности «некоторых современных интерпретаторов»? Мы до сих пор полагали, что именно «Древние авторитеты» исключительно (будь то «несколько», или «некоторые», или «многие») — те, кому мы приглашены подчинить наше суждение. Как случилось, что социнианская глосса на этот великий текст (Рим. 9:5) была выдвинута на столь необычайную высоту? Думали ли наши ревизоры, что их маргинальная заметка дойдет до самых отдаленных пределов земли, — даст всеобщее хождение взгляду «некоторых современных интерпретаторов» — и в конце концов «возвестит среди язычников» также? Мы ссылаемся на рукописи, версии, отцов: и что мы находим? (1) Демонстрируемо, что древнейшие кодексы, помимо всего корпуса курсивных рукописей, ничего не знают о методе «некоторых современных интерпретаторов». — (2) «Абсолютно нет ни тени, ни йоты доказательств ни в одной из древних версий, чтобы оправдать то, что они делают». — (3) Как тогда насчет древних отцов? Ибо чувства наших лучших современных богословов, таких как Пирсон и Булл, мы знаем наизусть. Мы находим, что выражение «Который над всем [сущим] Бог, благословенный во веки» прямо признается относящимся к нашему Спасителю следующими 60 прославленными именами: —

Ириней, Ипполит в 3 местах, Ориген, Малхион от имени шести епископов на Антиохийском соборе 269 г. н. э., псевдо-Дионисий Алекс. дважды, Апостольские постановления, Афанасий в 6 местах, Василий в 2 местах, Дидим в 5 местах, Григорий Нисский в 5 местах, Епифаний в 5 местах, Феодор Мопсуестийский, Мефодий, Евстафий, Евлогий дважды, Кесарий 3 раза, Феофил Алекс. дважды, Несторий, Феодот Анкирский, Прокл дважды, Севериан еп. Габальский, Златоуст 8 раз, Кирилл Алекс. 15 раз, Павел еп. Эмесский, Феодорит 12 раз, Геннадий архиеп. К. П., Севир архиеп. Антиохийский, Амфилохий, Геласий Кизический, Анастасий Антиох., Леонтий Визант. 3 раза, Максим, Иоанн Дамаскин 3 раза. Кроме того, из латинян: Тертуллиан дважды, Киприан, Новациан дважды, Амвросий 5 раз, Палладий арианин на Аквилейском соборе, Иларий 7 раз, Иероним дважды, Августин около 30 раз, Викторин, Breviarium дважды, Марий Меркатор, Кассиан дважды, Алким Авит, Фульгенций дважды, Лев еп. Римский дважды, Ферранд дважды, Факунд: к которым должны быть добавлены 6 древних писателей, из которых 3 были приняты за Афанасия, а 3 — за Златоуста. Все они видят в Рим. 9:5 славное утверждение вечного Божества Христа.

Против такого подавляющего потока патристического свидетельства — ибо мы перечислили свыше шестидесяти древних отцов — конечно, не будут претендовать, что социнианская интерпретация, которой наши ревизоры придают такое значение, может устоять. Но почему она была введена вообще? Мы будем иметь каждого христианского читателя с нами в нашем утверждении, что такие извращенные воображения «современных интерпретаторов» не имеют права на место в маргиналиях Нового Завета. Для наших ревизоров даже дать им хождение и тем самым своего рода санкцию составляет, на наш взгляд, очень тяжкое преступление. Публичного опровержения и очень смиренного извинения мы требуем от них. Посредственная ученость и ошибочные взгляды на текстовую критику — это, по крайней мере, простительные дела. Но социнианская глосса, безвозмездно втиснутая в маргиналии Нового Завета каждого англичанина, не допускает оправдания — не может быть терпима ни на каких условиях. Это само по себе, на наш взгляд, было бы достаточно, чтобы определить судьбу настоящей Ревизии.

(XII) Должны ли мы рассматривать как своего рода компенсацию за все, что было до этого, то, что в век, когда личность сатаны свободно ставится под сомнение, «лукавый» (the evil one) был фактически втиснут в молитву Господню? Более неосмотрительную и неоправданную инновацию невозможно указать в какой-либо части настоящего несчастного тома. Дело было аргументировано с большой ученостью и способностями двумя выдающимися богословами, еп. Лайтфутом и каноником Куком. Каноник остается хозяином поля. То, что изменение не должно было быть сделано, доказуемо. Основания этого утверждения изложены вскоре. Во-первых, (1) всеми признано, что это навсегда останется делом только мнения, является ли в выражении ἀπὸ τοῦ πονηροῦ именительный падеж τὸ πονηρόν (как в Мф. 5:37, 39; Рим. 12:9) или ὁ πονηρός (как в Мф. 13:19, 38; Еф. 6:16) — любой из которых дает хороший смысл. Но тогда — (2) Церковь Англии в своих формулярах решительно заявила, что со своей стороны она придерживается первой альтернативы, поэтому было в высшей степени неприлично для ревизоров претендовать на обладание определенным знанием, что Церковь Англии в этом ошибалась: и если «от зла» (from evil) не является «ясной и очевидной ошибкой», ревизоры были обязаны оставить это в покое. Далее — (3), никогда не может быть правильным навязывать более узкую интерпретацию словам, которые всегда понимались как несущие более широкий смысл: особенно когда (как в настоящем случае) более широкое значение отчетливо включает и покрывает меньшее: свидетельствует парафраз в нашем церковном Катехизисе — «и что Он сохранит нас (а) от всякого греха и нечестия, и (b) от нашего духовного врага, и (с) от вечной смерти». — (4) Но действительно, Католическая Традиция требует, чтобы ее выслушали в этом отношении. Каждый христианин при своем Крещении отрекается не только от «Дьявола», но также от «всех его дел, суетной помпы и славы мира, со всеми алчными желаниями оного, и плотских желаний плоти». И в этот момент — (5), голос вдохновенного Апостола вмешивается в подтверждение того, что это действительно истинное принятие последнего прошения в молитве Господней: ибо когда святой Павел говорит — «Господь избавит меня от всякого злого дела и сохранит для Своего небесного царства; Ему слава во веки веков. Аминь», — к чему иному он ссылается, как не к словам, только что рассматриваемым? Он объясняет, что в молитве Господней мы молимся об избавлении «от всякого злого дела». (Заметьте также, что он сохраняет Доксологию.) Сравните места: —

Мф. 6:13. — ἀλλὰ ῬΎΣΑΙ ἩΜΆΣ ἈΠῸ ΤΟΎ ΠΟΝΗΡΟΎ. ὍΤΙ ΣΟΎ ἘΣΤΙΝ Ἡ ΒΑΣΙΛΕΊΑ ... καὶ Ἡ ΔΌΞΑ ἘΙΣ ΤΟΎΣ ἈΙΏΝΑΣ. ἈΜΉΝ.

2 Тим. 4:18. — καὶ ῬΎΣΕΤΑΊ ΜΕ ὁ Κύριος ἈΠῸ ΠΑΝΤῸΣ ἜΡΓΟΥ ΠΟΝΗΡΟΥ καὶ σώσει εἰς ΤῊΝ ΒΑΣΙΛΕΊΑΝ ἈΥΤΟΥ ... ᾧ Ἡ ΔΌΞΑ ΕΊΣ ΤΟΥΣ ἈΙΏΝΑΣ.... ἈΜΉΝ.

Затем далее — (6), Что может быть более невероятным, чем то, что наш Господь закончил бы, придав такую значимость тому мятежному Ангелу, которого, умерев, Он, как провозглашено, «разрушил»? (Евр. 2:14; 1 Ин. 3:8.) Ибо уберите Доксологию (как предлагают наши ревизоры), и мы начнем молитву Господню с «Отче наш» и буквально закончим ее — Дьяволом! — Но прежде всего — (7) Пусть никогда не будет забыто, что это молитва-образец, часть ежедневного произнесения каждого христианского ребенка — самая священная из всех наших формуляров и, безусловно, наиболее часто повторяемая — в которую пытаются таким образом ввести поразительную новизну. Наконец — (8), Когда вспоминается, что ничто, кроме необходимости, не оправдывало ревизоров в внесении единого изменения в Авторизованную версию — «ясные и очевидные ошибки» — и что никакой такой предлог не может быть выдуман в настоящем случае, свобода, которую они взяли в этом месте, должна быть признана абсолютно не имеющей оправдания.... Таковы, по крайней мере, основания, по которым мы со своей стороны отказываемся принять предлагаемое введение Дьявола в молитву Господню. С позиции, которую мы заняли, нас будет совершенно невозможно выбить.

(XIII) Часто от имени ревизоров подчеркивается, что над немалым количеством темных мест Посланий святого Павла их труды пролили важный свет. Пусть не подумают, что мы отрицаем это. Многие библейские трудности исчезают, как только место точно переведено: гораздо большее число — когда перевод идиоматичен. Было бы странно, если бы спустя десять лет объединенные труды свыше двадцати ученых, чьим raison d'être (смыслом существования) как ревизоров было сделать именно это, не привели бы к устранению многих неясностей в Авторизованной версии Евангелий и Посланий alike. Что нас оскорбляет, так это открытие, что на каждую устраненную неясность была введена по крайней мере полдюжины других: другими словами, что результатом этой Ревизии стала посадка свежего урожая трудностей, о которых раньше не мечтали; так что постоянная борьба с ними — это то, что отныне ожидает прилежного студента Нового Завета.

Мы говорим сейчас не о пассажах, которые были просто изменены к худшему: как когда (в Иак. 1:17, 18) нас приглашают читать: «Всякое даяние доброе и всякий совершенный дар нисходит свыше, от Отца светов, у Которого нет изменения и ни тени перемены. По Своей воле Он родил нас». Тяжкими, как такие пятна, это видно с первого взгляда, что они должны быть отнесены не к чему иному, как к безвкусному усердию. На что мы жалуемся, так это на то, что, введенные в заблуждение испорченным текстом, наши ревизоры часто превращали в бессмыслицу то, что раньше было совершенно ясным: и не только вытеснили многие драгоценные высказывания нашего Господа из виду (например, Мф. 17:21; Мк. 10:21 и 11:26; Лк. 9:55, 56), но приписали Ему абсурдные высказывания, которые Он, конечно, никогда не произносил (например, Мф. 19:17); или же придали такой поворот тому, что Он на самом деле сказал, что Его благословенные слова больше не узнаваемы (как в Мф. 11:23; Мк. 9:23; 11:3). Возьмите образец: —

(1.) Церковь всегда понимала своего Господа говорящим: «Отче, хочу, чтобы те, которых Ты дал Мне, были со Мною там, где Я, да видят славу Мою». Мы отвергаем с прямым негодованием предложение отныне читать вместо этого: «Отче, то, что Ты дал Мне, хочу, чтобы, где Я, они также были со Мною» и т. д. Мы подозреваем опечатку. Отрывок читается как бессмыслица. Да, и бессмыслица это — как в греческом, так и в английском: (ὅ было написано вместо οὕς — одна из бесчисленных глупостей, за которые исключительно ответственны א b d; и которые слабая суеверность этих последних дней собирается возвести в новое Откровение). Мы апеллируем к старой латыни и к Вульгате, к лучшим египетским и ко всем сирийским версиям: к каждому известному лекционарию: к Клименту Алекс., к Евсевию, к Нонну, к Василию, к Златоусту, к Кириллу, к Целестину, к Феодориту: не говоря уже о Киприане, Амвросии, Иларии и т. д.: и прежде всего, 16 унциальным рукописям, начиная с א и c, — и всему корпусу курсивных рукописей. Столько слов не должно требоваться. Если люди предпочитают свой «mumpsimus» нашему «sumpsimus», пусть они, безусловно, имеют его: но, пожалуйста, пусть они оставят свой мусор при себе — и, по крайней мере, оставят слова нашего Спасителя в покое.

(2.) Нам скажут, что вышеприведенный пример — вопиющий. Так оно и есть. Тогда возьмем несколько более мягких случаев. Их предостаточно, куда ни посмотри. Так, нас приглашают поверить, что св. Лука повествует о нашем Спасителе, что Он «был ведим Духом в пустыне сорок дней» (IV, 1). Мы в изумлении смотрим на это новое откровение и обращаемся к привычному греческому тексту. Оказывается, это греческий текст всех рукописей в мире, кроме четырех; греческий текст, который снабдил латинскую, сирийскую и коптскую церкви текстом их соответствующих версий; греческий текст, который был знаком Оригену, Евсевию, Василию, Дидиму, Феодориту, Максиму и двум другим древним авторам, один из которых был ошибочно принят за Златоуста, а другой — за Василия. Следовательно, он вне подозрений. И он сообщает нам, что Иисус «был ведим Духом в пустыню» и там «сорок дней был искушаем от диавола». Что же произошло, чтобы исказить столь ясное утверждение? Ничего более серьезного, чем то, что: (1) четыре рукописи сомнительного качества (א b d l) содержат «в» вместо «внутрь»; и (2) наших ревизоров убедили поверить, что, следовательно, св. Лука должен был написать то же самое. Соответственно, они приглашают нас разделить их убеждение, что именно водительство нашего Господа (а не Его искушение) длилось 40 дней. И это прискорбное заблуждение должно быть навязано 90 миллионам англоговорящих христиан по всему миру под предлогом «необходимости»! Но обратимся к более интересному образцу пагубных последствий, которые возникли бы в результате принятия нынешней так называемой «Ревизии».

(3.) Что можно подумать об этом как о замене привычного языка 2 Кор. XII, 7? — «И по причине чрезвычайного величия откровений — посему, чтобы я не превозносился, дано мне жало в плоть». Слово «посему» (διό), которое создает все трудности (разрывая структуру предложения и делая необходимым предположение об изменении конструкции), обязано своим появлением исключительно влиянию א a bb. Обычный текст признается почти каждой другой копией; латинской, сирийской, готской, армянской версиями, а также Иринеем, Оригеном, Макарием, Афанасием, Златоустом, Феодоритом, Иоанном Дамаскином. Даже Тишендорф здесь занимает твердую позицию и отказывается следовать своим привычным проводникам. Проще говоря, текст 2 Кор. XII, 7 вне подозрений. Едва ли можно понять то безумие, жертвой которого стали наши ревизоры. — Quousque tandem?