«Священный скарабей и другие насекомые»

[Contents]

[Contents] СВЯЩЕННЫЙ СКАРАБЕЙ И ДРУГИЕ

[Contents] СОЧИНЕНИЯ Ж.-А. ФАБРА

ЖИЗНЬ ПАУКА

ЖИЗНЬ МУХИ

ПЧЕЛЫ-КАМЕНЩИЦЫ

ПЧЕЛЫ-ЛИСТОРЕЗЫ И ДРУГИЕ

ОХОТНИЧЬИ ОСЫ

ЖИЗНЬ ГУСЕНИЦЫ

ЖИЗНЬ КУЗНЕЧИКА

СВЯЩЕННЫЙ СКАРАБЕЙ И ДРУГИЕ

[Contents] ЛОНДОН: HODDER AND STOUGHTON

[Contents]

THE WORKS OF J. H. FABRE

THE

SACRED BEETLE

AND OTHERS

BY

J. HENRI FABRE

Translated by

ALEXANDER TEIXEIRA DE MATTOS, F.Z.S.

WITH A PREFACE BY THE AUTHOR

HODDER AND STOUGHTON

LONDON NEW YORK TORONTO

[Contents] Авторское право в Соединенных Штатах Америки, 1918 г., Dodd, Mead & Company, Inc.

[Contents] Предисловие автора

В строительстве гнезда, этой семейной крепости, мы видим высшее проявление инстинкта. Этот искусный архитектор, птица, учит нас тому же; и насекомое, обладающее еще более разнообразными талантами, повторяет этот урок, говоря нам, что материнство — высший вдохновитель инстинкта. Будучи призванным к сохранению вида, что важнее сохранения отдельных особей, материнство пробуждает даже в самом сонном разуме удивительные проблески предвидения; это трижды священный очаг, где разгораются те таинственные психические огни, которые внезапно вспыхивают и ослепляют нас своим подобием безошибочного разума. Чем сильнее проявляется материнство, тем выше восходит инстинкт.

В этом отношении никакие существа не заслуживают нашего внимания больше, чем перепончатокрылые, на которых заботы о материнстве возлагаются в полной мере. Все эти любимцы инстинкта готовят стол и кров для своего потомства. Они становятся мастерами множества ремесел ради семьи, которую их фасеточные глаза никогда не увидят, но которая, тем не менее, не чужда материнским способностям к предвидению. Один становится хлопкопрядом и производит коконы из ваты; другой берется за ремесло корзинщика и плетет гнезда из кусочков листьев; третий становится каменщиком и строит комнаты из цемента и купола из дорожного щебня; четвертый открывает гончарное производство, где глина замешивается в изящные вазы и округлые горшки; еще один занимается горным делом и роет таинственные подземные камеры в теплой, влажной земле. Тысяча ремесел, подобных нашим и зачастую даже неизвестных нашей промышленной системе, входят в подготовку жилища. Затем следуют запасы для ожидаемых питомцев: груды меда, хлебцы из пыльцы, запасы дичи, законсервированные с помощью хитроумного процесса парализации. В таких трудах, имеющих своей единственной целью будущее семьи, высшие проявления инстинкта демонстрируются под стимулом материнства.

Что касается остального мира насекомых, то материнские заботы здесь, как правило, весьма кратки. В большинстве случаев все сводится к откладке яиц в благоприятном месте, где личинка на свой страх и риск может найти кров и пищу. При таких деревенских представлениях о воспитании потомства таланты излишни. Ликург изгнал искусства из своей республики на том основании, что они изнеживают. Подобным же образом высшие озарения инстинкта не находят места среди насекомых, воспитанных на спартанский манер. Мать пренебрегает сладкой задачей няньки; и психические прерогативы, которые являются лучшими из всех, уменьшаются и исчезают, настолько верно то, что у животных, как и у нас самих, семья является источником совершенства.

В то время как перепончатокрылые, столь чрезвычайно заботливые о своем потомстве, вызывают у нас изумление, другие, которые бросают свое на произвол судьбы, должны казаться нам по сравнению с ними малоинтересными. Эти другие составляют почти весь энтомологический мир; по крайней мере, среди фауны наших сельских местностей, насколько мне известно, существует лишь один другой пример насекомых, готовящих стол и кров для своей семьи, подобно собирателям меда и заготовителям дичи.

И, как ни странно, эти насекомые, соперничающие в материнской заботе с племенем пчел, обирающих цветы, — не кто иные, как жуки-навозники, торговцы нечистотами, санитары загрязненных скотом лугов. Мы должны перейти от ароматных цветов наших клумб к мулиному навозу на наших дорогах, чтобы найти второй пример преданных матерей и высоких инстинктов. Природа изобилует этими антитезами. Что для нее наша красота или уродство, наша чистота или грязь? Из нечистот она создает цветок; из горстки навоза она извлекает трижды благословенное зерно пшеницы.

Несмотря на свое отвратительное занятие, жуки-навозники занимают весьма почтенное положение. Их размер, который, как правило, внушителен; их строгий и безупречно блестящий наряд; их плотные, коренастые и компактные тела; причудливые украшения на лбу или переднеспинке — все это вместе заставляет их отлично смотреться в коллекционных коробках, особенно когда к нашим местным видам, чаще всего угольно-черным, мы добавляем несколько тропических разновидностей, сверкающих золотыми отблесками и вспышками полированной меди.

Они — усердные спутники наших стад, по каковой причине некоторые из них слабо отдают бензойной кислотой, ароматом овечьих загонов. Их пастушьи привычки впечатлили и систематиков, слишком часто, увы, не заботящихся о благозвучии, которые на этот раз изменили тон и озаглавили свои описания такими именами, как Мелибей, Титир, Аминт, Коридон, Мопс и Алексис. Мы находим здесь всю серию буколических имен, прославленных поэтами древности. Эклоги Вергилия предоставили свой словарь для прославления жуков-навозников. Нам пришлось бы вернуться к бабочкам с их изящной грацией, чтобы найти столь же поэтическую номенклатуру. В их случае звучат эпические имена «Илиады», заимствованные из лагерей греков и троянцев и, возможно, слишком великолепно воинственные для тех мирных крылатых цветов, чьи привычки никоим образом не напоминают ратные подвиги Аякса или Ахилла. Гораздо лучше придуман буколический титул, данный жукам-навозникам: он говорит нам о главной характеристике насекомого — его пристрастии к пастбищам.

Во главе ряда манипуляторов навоза стоит священный скарабей, чье странное поведение уже привлекало внимание феллахов в долине Нила за тысячу лет до христианской эры. Поливая весной свой участок лука, египетский крестьянин время от времени видел, как мимо пробегало толстое черное насекомое, поспешно катящее назад шар из верблюжьего навоза. Он с изумлением наблюдал за этим странным катящимся предметом, точно так же, как провансальский крестьянин наблюдает за ним по сей день.

Никто не может не удивиться, впервые оказавшись в присутствии скарабея, который, опустив голову и подняв длинные задние лапки в воздух, изо всех сил толкает свой огромный шар, источник стольких неловких падений. Несомненно, простой феллах, созерцая это зрелище, задавался вопросом, что это за шар, какая цель может быть у черного существа, катящего его с такой энергией. Современный крестьянин задает себе тот же вопрос.

Во времена Рамсесов и Тутмосов суеверие имело что сказать по этому поводу; люди видели в катящемся шаре образ мира, совершающего свое ежедневное вращение; и скарабей получил божественные почести: в память о своей древней славе он остается священным скарабеем современных натуралистов.

Прошло шесть или семь тысяч лет с тех пор, как любопытный изготовитель шаров впервые заставил говорить о себе: хорошо ли мы изучили его привычки до сих пор? Знаем ли мы точное применение, для которого он предназначает свой шар, знаем ли мы, как он выращивает свое потомство? Вовсе нет. Самые авторитетные труды увековечивают грубейшие ошибки, когда речь заходит о нем.

Древний Египет утверждал, что скарабей катит свой шар с востока на запад, в направлении, в котором вращается мир. Затем он закапывает его в землю на двадцать восемь дней, период лунного обращения. Эта четырехнедельная инкубация оживляет потомство изготовителя шаров. На двадцать девятый день, который, как знает насекомое, является днем соединения солнца и луны и рождения мира, он возвращается к своему зарытому шару; он выкапывает его, открывает и бросает в Нил. На этом цикл завершается. Погружение в священные воды заставляет скарабея выйти из шара.

Не будем слишком много смеяться над этими фараоновыми историями: они содержат крупицу истины, смешанную с фантастическими теориями астрологии. Более того, значительная часть смеха обратилась бы против нашей собственной науки, ибо фундаментальная ошибка — считать колыбелью скарабея шар, который мы видим катящимся по полям, — до сих пор сохраняется в наших учебниках. Все авторы, пишущие о священном скарабее, повторяют ее; традиция дошла до нас в целости и сохранности с далеких времен, когда строились пирамиды.

Хорошо время от времени орудовать топором в заросшей чаще традиции; хорошо стряхнуть иго принятых идей. Возможно, что, очищенная от скрывающей ее шелухи, истина наконец воссияет, гораздо более великая и удивительная, чем то, чему нас учили. Я иногда питал эти дерзкие сомнения; и у меня нет причин сожалеть об этом, особенно в случае со скарабеем. Сегодня я досконально знаю историю священного катальщика шаров; и читатель увидит, насколько она чудеснее сказок, дошедших до нас от древних египтян.

Первые главы моих исследований природы инстинкта уже доказали самым категорическим образом, что круглые шарики, перекатываемые туда и сюда по земле насекомым, не содержат и, по сути, не могут содержать зародышей. Это не жилища для яйца и личинки; это запасы, которые священный скарабей поспешно убирает от шумной толпы, чтобы зарыть их и съесть на досуге в подземной столовой.

Прошло почти сорок лет с тех пор, как я с нетерпением собирал материалы для подтверждения своих иконоборческих утверждений на плато Ле-Зангль, близ Авиньона; и ничего не произошло, чтобы опровергнуть мои заявления; совсем наоборот: все их подтвердило. Неоспоримое доказательство пришло наконец, когда я получил гнездо скарабея, на этот раз подлинное гнездо, собранное в таком количестве, как я хотел, а в некоторых случаях даже сформированное на моих глазах.

Я описал свои прежние тщетные попытки найти жилище личинки; я описал плачевный провал своих усилий по разведению в неволе; и, возможно, читатель посочувствовал моим бедам, когда увидел меня на окраине города, скрытно и бесславно собирающего в бумажный пакет пожертвование, оставленное проходящим мулом для моих подопечных. Конечно, при сложившихся обстоятельствах моя задача была не из легких. Мои постояльцы, которые были великими потребителями, или, точнее говоря, великими расточителями, имели обыкновение скрашивать скуку плена, предаваясь искусству ради искусства под радостным солнцем. Шар следовал за шаром, все прекрасно округленные, чтобы быть брошенными без использования после нескольких упражнений в катании. Груда провизии, которую я так мучительно добывал в дружелюбной тени сумерек, растрачивалась с обескураживающей быстротой; и наступало время, когда ежедневный хлеб заканчивался. Более того, жилистая манна, падающая от лошади и мула, едва ли подходит для работы матери, как я узнал позже. Нужно что-то более однородное, более пластичное; и это может обеспечить только несколько более слабый кишечник овцы.

Короче говоря, хотя мои ранние исследования научили меня всему, что касается публичных манер скарабея, по ряду причин они ничего не сказали мне о его частных привычках. Проблема строительства гнезда оставалась такой же неясной, как и прежде. Ее решение требует гораздо большего, чем ограниченные ресурсы города и научное оборудование лаборатории. Оно требует длительного проживания в сельской местности; оно требует близости стад и отар под ярким солнцем. При соблюдении этих условий успех обеспечен, при условии, что есть рвение и настойчивость; и эти условия я нахожу в совершенстве в своей тихой деревне.

Провизия, моя большая трудность в старые времена, теперь доступна по первому требованию. Рядом с моим домом по большой дороге проходят мулы, направляясь на поля и обратно; утром и вечером проходят отары овец, направляясь на пастбище или в загон; не в пяти ярдах от моей двери привязана коза моего соседа: я слышу, как она блеет, пощипывая траву вокруг себя. Более того, если еда в моей непосредственной близости станет дефицитом, всегда найдутся юные поставщики, которые, соблазненные видениями леденцов, готовы прочесать всю округу, чтобы собрать провиант для моих жуков.

Они прибывают, не один, а дюжина, принося свои вклады в самых причудливых сосудах. В этом необычном шествии дарителей используется любая вогнутая вещь, которая оказывается под рукой: тулья старой шляпы, разбитая черепица, кусок печной трубы, дно волчка, фрагмент корзины, старый ботинок, затвердевший в некое подобие лодки, в крайнем случае — собственная кепка сборщика.

«В этот раз первоклассный товар», — как бы провозглашают их сияющие глаза. «Это что-то особенное».

Товар должным образом одобряется и оплачивается на месте, как и было условлено. Чтобы завершить сделку подобающим образом, я веду поставщиков к клеткам и показываю им жука, катящего свой шар. Они с изумлением смотрят на забавное существо, которое выглядит так, будто играет со своим мячом; они смеются над его падениями и визжат от восторга при его неуклюжих попытках, когда он терпит неудачу и лежит на спине, дрыгая лапками. Очаровательное зрелище, особенно когда леденцы, выпирающие за щеками у ребятни, только начинают восхитительно таять. Таким образом, рвение моих маленьких сотрудников поддерживается. Нет страха, что мои постояльцы будут голодать: их кладовая будет щедро наполнена.

Кто эти постояльцы? Ну, прежде всего священный скарабей, главный объект моих нынешних исследований. Длинная гряда холмов Сериньяна вполне могла бы обозначить его крайнюю северную границу. Здесь заканчивается средиземноморская флора, последними древесными представителями которой являются древовидный вереск и земляничное дерево; и здесь, по всей вероятности, могучий изготовитель шаров, страстный любитель солнца, завершает свои арктические исследования. Он изобилует на жарких склонах, обращенных к югу, и в узкой полосе равнины, защищенной этим мощным отражателем. По всем признакам, элегантный галльский Bolboceras и статный испанский коприс также останавливаются на этой линии; ибо оба так же чувствительны к холоду, как и он. К этим любопытным жукам-навозникам, чьи частные привычки так мало известны, добавим гимноплеуров, минотавра, геотрупов, онтофагов. Все они приветствуются в моих клетках, ибо все, я убежден заранее, приготовили для нас сюрпризы в деталях своих подземных дел.

Мои клетки имеют объем около кубического ярда. За исключением передней части, которая сделана из проволочной сетки, все остальное выполнено из дерева. Это защищает от чрезмерного дождя, который превратил бы слой земли в моих приспособлениях под открытым небом в грязь. Слишком большая влажность была бы фатальной для пленников, которые не могут в своем ограниченном искусственном владении поступать так, как на свободе, и бесконечно продолжать рытье, пока не наткнутся на среду, подходящую для их операций. Им нужна почва, которая является пористой и не слишком сухой, хотя и не подвержена риску когда-либо стать грязной. Поэтому земля в клетках имеет песчаный характер и после просеивания слегка увлажняется и уплотняется ровно настолько, чтобы предотвратить любые оползни в будущих галереях. Ее глубина едва достигает десяти или одиннадцати дюймов, что в некоторых случаях недостаточно; но те из обитателей, у которых есть склонность к глубоким галереям, как, например, геотрупы, вполне способны компенсировать горизонтально то, в чем им отказано вертикально.

Решетчатая передняя часть обращена на юг и позволяет солнечным лучам проникать прямо в жилище. Противоположная сторона, обращенная на север, состоит из двух ставней, одна над другой. Они подвижны и удерживаются на месте крючками или задвижками. Верхняя открывается для раздачи корма и чистки клетки; это кухонная дверь для повседневного использования. Это также входные ворота для любых новых пленников, которых мне удается поймать. Нижняя ставня, которая удерживает слой земли на месте, открывается только по большим праздникам, когда мы хотим застать насекомое в его домашней жизни и убедиться в состоянии прогресса под землей. Тогда задвижки отодвигаются; доска, которая находится на петлях, падает; и обнажается вертикальный разрез почвы, дающий нам отличную возможность изучить работу жуков-навозников. Наше исследование проводится кончиком ножа и должно вестись с величайшей осторожностью. Таким образом, мы получаем с точностью и без труда производственные детали, которые не всегда можно было бы получить путем трудоемкого копания в открытых полях.

Тем не менее, полевые исследования незаменимы и часто дают гораздо более важные результаты, чем все, что получено при разведении в домашних условиях; ибо, хотя некоторые жуки-навозники безразличны к неволе и работают в клетке с привычной энергией, другие, обладающие более нервным темпераментом или, возможно, более осторожные, не доверяют моим деревянным дворцам и крайне неохотно раскрывают свои секреты. Лишь изредка они становятся жертвами моих настойчивых ухаживаний. Кроме того, если мой зверинец должен управляться должным образом, я должен знать что-то о том, что происходит снаружи, хотя бы для того, чтобы выяснить подходящее время года для моих различных проектов. Поэтому совершенно необходимо, чтобы наше изучение насекомого в неволе было в полной мере дополнено наблюдениями за его жизнью и привычками в диком состоянии.

Здесь мне был бы очень полезен помощник, кто-то со свободным временем, с наблюдательным глазом и простым сердцем, чье любопытство было бы таким же неподдельным, как мое собственное. Этот помощник у меня есть: такой, какого у меня действительно никогда не было ни до, ни после. Это молодой пастух, друг семьи. Он немного читал и имеет острое желание учиться, поэтому он не пугается терминов Scarabæus, Geotrupes, Copris или Onthophagus, когда я называю насекомых, которых он выкопал накануне и сохранил для меня в коробке.

На ранней заре в жаркие дни, когда мои насекомые заняты строительством гнезда, вы можете увидеть его на лугах. Когда наступает ночь и жара начинает спадать, он все еще там; и весь день, до глубокой ночи, он ходит взад и вперед среди катальщиков шаров, которые привлекаются со всех сторон зловонием провианта, разбросанного его овцами. Хорошо осведомленный о различных пунктах моих энтомологических проблем, он наблюдает за событиями и держит меня в курсе. Он ждет своего часа; он осматривает траву. Своим ножом он обнажает подземную ячейку, которую выдает маленький холмик земли; он скребет, копает и находит; и все это составляет славную перемену в его смутных пастушьих раздумьях.

Ах, какие великолепные утра мы проводим вместе, в прохладе дня, разыскивая гнездо скарабея или коприса! Старый Султан здесь, сидит на каком-нибудь холмике и держит автократический взгляд на рунном сброде. Ничто, даже корка, которую протягивает ему друг, не отвлекает его внимания от его возвышенных функций. Конечно, он не красавец, с его спутанной черной шерстью, испачканной тысячами семян, которые зацепились в ней. Он не красивая собака, но сколько смысла в его лохматой голове, какой талант точно знать, что разрешено и что запрещено, чувствовать отсутствие какого-нибудь беспечного, забытого за изгибом земли! Честное слово, можно подумать, что он знает количество овец, вверенных его заботе, его овец, хотя ни одной косточки от них ему не достается! Он пересчитал их с вершины своего холмика. Одной не хватает. Султан бросается прочь. Вот он идет, возвращая отставшего к стаду. Умная собака! Я восхищаюсь твоим мастерством в арифметике, хотя и не понимаю, как твой грубый мозг когда-либо приобрел его. Да, старина, мы можем положиться на тебя; мы двое, твой хозяин и я, можем охотиться на жука-навозника в свое удовольствие и исчезнуть в зарослях; ни один из твоих подопечных не заблудится, ни один не пощиплет соседние виноградники.

Именно так я работал, ранним утром, пока солнце не стало слишком жарким, в партнерстве с молодым пастухом и нашим общим другом Султаном, хотя временами я был один, сам единственный пастырь семидесяти блеющих овец. И так были собраны материалы для этой истории священного скарабея и его соперников.

Главы I и II настоящего тома, составляющие первые две главы I тома «Энтомологических воспоминаний». Остальные главы о священном скарабее появились в оригинале в V томе этого труда, для которого вышеизложенное было написано в качестве предисловия. — Примечание переводчика.

[Contents] Примечание переводчика

Это первый из четырех томов, содержащих эссе Фабра о жуках, отряде насекомых, которому, если судить по его творчеству, он посвятил самое долгое изучение. В свое время за ним последуют «Светлячок и другие жуки», «Жизнь долгоносика» и «Еще о жуках». Эти три, однако, будут выпущены не в непосредственной последовательности, а по очереди с книгами о других насекомых; ибо «Энтомологические воспоминания», из которых взят весь или почти весь этот материал, еще далеки от исчерпания.

Из восемнадцати глав, составляющих настоящий том, некоторые появились, либо полностью, либо в более или менее сокращенном виде, в различных интересных иллюстрированных сборниках, опубликованных независимо от Собрания сочинений. Часть предисловия автора и главы под названием «Священный скарабей» и «Священный скарабей в неволе» можно найти в «Жизни насекомых», подготовленной для Messrs. Macmillan and Co. автором «Мадемуазель Мори». Точно так же следующие три главы о священном скарабее, две, посвященные испанскому копрису, глава об онтофагах и онитицеллах и первые две главы о геотрупах являются частью «Жизни и любви насекомого», переведенной мной для Messrs. Adam and Charles Black и опубликованной в Америке компанией Macmillan Co. Наконец, «Сизиф: инстинкт отцовства» встречается в книге Mr. Fisher Unwin «Социальная жизнь в мире насекомых», переведенной Mr. Bernard Miall и опубликованной в Америке компанией Century Co. Все эти главы включены в Собрание сочинений по договоренности с названными издателями.

Мне остается (к моему огорчению, в последний раз) выразить признательность покойной мисс Фрэнсис Родуэлл, моему очень способному помощнику, которая сделала так много, чтобы помочь мне в подготовке этого и большинства предыдущих томов. Ее слишком ранняя смерть зимой этого года была поводом для скорби и большой потерей для многих, помимо меня самого.

Александр Тейшейра де Маттос.

Челси, 26 апреля 1919 г.

[Contents] Contents

СТРАНИЦА

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА v

ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА xvii

ГЛАВА I

СВЯЩЕННЫЙ СКАРАБЕЙ 1

ГЛАВА II

СВЯЩЕННЫЙ СКАРАБЕЙ В НЕВОЛЕ 29

ГЛАВА III

СВЯЩЕННЫЙ СКАРАБЕЙ: ШАР 42

ГЛАВА IV

СВЯЩЕННЫЙ СКАРАБЕЙ: ГРУША 56

ГЛАВА V

СВЯЩЕННЫЙ СКАРАБЕЙ: МОДЕЛИРОВАНИЕ 73

ГЛАВА VI

СВЯЩЕННЫЙ СКАРАБЕЙ: ЛИЧИНКА 83

ГЛАВА VII

СВЯЩЕННЫЙ СКАРАБЕЙ: КУКОЛКА; ВЫХОД 96

ГЛАВА VIII

ШИРОКОГОЛОВЫЙ СКАРАБЕЙ; ГИМНОПЛЕУРЫ 112

ГЛАВА IX

ИСПАНСКИЙ КОПРИС: ОТКЛАДКА ЯИЦ 127

ГЛАВА X

ИСПАНСКИЙ КОПРИС: ПРИВЫЧКИ МАТЕРИ 149

ГЛАВА XI

ОНТОФАГИ И ОНИТИЦЕЛЛЫ 172

ГЛАВА XII

ГЕОТРУПЫ: ОБЩЕСТВЕННОЕ ЗДРАВООХРАНЕНИЕ 189

ГЛАВА XIII

ГЕОТРУПЫ: СТРОИТЕЛЬСТВО ГНЕЗДА 203

ГЛАВА XIV

ГЕОТРУПЫ: ЛИЧИНКА 221

ГЛАВА XV

СИЗИФ: ИНСТИНКТ ОТЦОВСТВА 235

ГЛАВА XVI

ЛУННЫЙ КОПРИС; БИЗОНОВЫЙ ОНИТИС 248

ГЛАВА XVII

БЫЧИЙ ОНТОФАГ: ЯЧЕЙКА 263

ГЛАВА XVIII

БЫЧИЙ ОНТОФАГ: ЛИЧИНКА; КУКОЛКА 280

УКАЗАТЕЛЬ 293

[Contents] Глава I

СВЯЩЕННЫЙ СКАРАБЕЙ

Это случилось так. Нас было пять или шесть человек: я, самый старший, официально их учитель, но еще больше их друг и товарищ; они — ребята с горячими сердцами и радостным воображением, переполненные той юношеской жизненной силой, которая делает нас такими восторженными и такими жаждущими знаний. Мы отправились однажды утром по тропинке, окаймленной бузиной и боярышником, чьи гроздья цветов уже были раем для бронзовки, экстатически пьющей их горькие ароматы. Мы разговаривали по пути. Мы собирались посмотреть, появился ли уже священный скарабей на песчаном плато Ле-Зангль, катит ли он тот шарик навоза, в котором древний Египет видел образ мира; мы собирались выяснить, не прячутся ли в ручье у подножия холма под мантией из ряски молодые тритоны с жабрами, похожими на крошечные веточки коралла; надела ли та хорошенькая маленькая рыбка наших ручьев, колюшка, свой свадебный шарф из пурпура и синевы; скользит ли недавно прибывшая ласточка над лугами на острых крыльях, преследуя долгоножек, которые разбрасывают свои яйца, танцуя в воздухе; греется ли жемчужная ящерица своим телом в синих крапинках на пороге норы, вырытой в песчанике; парит ли над рекой сотнями озерная чайка, прилетевшая с моря вслед за легионами рыб, поднимающихся по Роне для нереста, то и дело издавая свой крик, столь похожий на смех маньяка; если… но хватит. Короче говоря, скажем, что, как добрые простые люди, находящие удовольствие во всем живом, мы отправились провести утро на самом чудесном из праздников — весеннем пробуждении жизни.

Наши ожидания оправдались. Колюшка была одета в лучшее: ее чешуя затмила бы блеск серебра; горло сверкало ярчайшим киноварным цветом. При приближении большой черной пиявки шипы на ее спине и боках поднялись, словно под действием пружины. Перед лицом этой решительной позиции бандит повернул назад и позорно ускользнул среди водных растений. Спокойное племя моллюсков — катушки, прудовики и другие водяные улитки — всасывали воздух на поверхности воды. Плавунец и его отвратительная личинка, эти пираты прудов, метались среди них, сворачивая шею-другую, когда проплывали мимо. Глупая толпа, казалось, даже не замечала этого. Но оставим равнину и ее воды и вскарабкаемся на утес к плато над нами. Там пасутся овцы и тренируются лошади для предстоящих скачек, и все они раздают манну восторженным жукам-навозникам.

Вот санитары за работой, жуки, чья гордая миссия — очищать почву от нечистот. Никогда не устанешь восхищаться разнообразием инструментов, которыми они снабжены, будь то для перемещения, разрезания и формирования стерильных масс или для выкапывания глубоких нор, в которых они уединятся со своей добычей. Это оборудование напоминает технический музей, где представлен каждый землеройный инструмент. Оно включает в себя вещи, которые кажутся скопированными с тех, что относятся к человеческой индустрии, и другие, настолько оригинального типа, что они вполне могли бы послужить нам моделями для новых изобретений.

Испанский коприс носит на лбу мощный заостренный рог, изогнутый назад, как длинное лезвие мотыги. В дополнение к похожему рогу лунный коприс имеет два сильных шипа, изогнутых как лемех плуга, исходящих из переднеспинки, а также, между ними, зазубренный выступ, который выполняет функцию широких грабель. Bubas bubalis и B. bison, оба исключительно средиземноморские виды, имеют лоб, вооруженный двумя крепкими расходящимися рогами, между которыми выступает горизонтальный кинжал, снабженный корсетом. Minotaurus typhœus несет на передней части своей переднеспинки три лемеха, которые торчат прямо, параллельно друг другу, боковые длиннее среднего. Бычий онтофаг имеет в качестве инструмента две длинные изогнутые части, которые напоминают нам рога быка; корова-онтофаг, с другой стороны, имеет двузубую вилку, стоящую вертикально на плоской голове. Даже самые бедные имеют, либо на голове, либо на корсете, твердые выступы, которые делают инструменты, которые терпеливое насекомое может использовать с пользой, несмотря на их тупость. Все снабжены лопатой, то есть имеют широкую плоскую голову с острым краем; все используют грабли, то есть собирают материалы своими зубчатыми передними лапками.

В качестве некоторой компенсации за их неприятную задачу, некоторые из них источают сильный запах мускуса, в то время как их животы сияют, как полированный металл. Мимический геотруп имеет отблески меди и золота внизу; навозный геотруп имеет живот аметистово-фиолетового цвета. Но обычно их окраска черная. Жуки-навозники в великолепных нарядах, эти настоящие живые драгоценности, принадлежат тропикам. Верхний Египет может показать нам под своим верблюжьим навозом жука, соперничающего с блестящим зеленым цветом изумруда; Гвиана, Бразилия и Сенегамбия хвастаются коприсами, которые имеют металлический красный цвет, богатый, как медь, и яркий, как рубин. Жуки-навозники наших климатов не могут щеголять такими драгоценностями, но они не менее примечательны своими привычками.

Какое волнение из-за одной лепешки коровьего навоза! Никогда искатели приключений, спешащие со всех четырех концов земли, не проявляли такого рвения в работе на калифорнийском прииске. Прежде чем солнце становится слишком жарким, они здесь сотнями, большие и маленькие, всякого сорта, формы и размера, спешащие отрезать себе кусок общего пирога. Есть те, кто работает на открытом воздухе и скребет поверхность; есть другие, которые роют себе галереи в толще кучи в поисках отборных жил; некоторые работают в нижнем слое и без промедления зарывают свою добычу в землю прямо под собой; другие, самые маленькие, держатся в стороне и крошат кусочек, который случайно попал им во время мощных раскопок их более сильных собратьев. Некоторые, новички и, несомненно, самые голодные, съедают свой обед на месте; но большинство мечтает накопить запасы, которые позволят им провести долгие дни в достатке, где-нибудь в безопасном убежище. Хорошая свежая лепешка навоза не находится именно тогда, когда она вам нужна, на бесплодных равнинах, заросших тимьяном; такая удача — это манна с небес; только любимцы фортуны получают столь щедрую порцию. Поэтому богатства сегодняшнего дня благоразумно приберегаются на завтра. Навозный запах разнес благую весть на полмили вокруг; и все поспешили, чтобы запастись провизией. Несколько отставших все еще прибывают, по воздуху или пешком.

Кто это рысью направляется к куче, боясь, что придет слишком поздно? Его длинные ноги движутся с неловкими рывками, словно приводимые в движение каким-то механизмом внутри живота; его маленькие красные усики разворачивают веер, знак тревожной жадности. Он идет, он пришел, не без того, чтобы отправить несколько пирующих врассыпную. Это священный скарабей, весь в черном, самый большой и самый известный из наших жуков-навозников. Вот он за столом, рядом со своими сотрапезниками, каждый из которых наносит последние штрихи на свой шар плоской стороной своих широких передних лапок или обогащает его еще одним слоем, прежде чем удалиться, чтобы насладиться плодами своих трудов в покое. Давайте проследим за строительством знаменитого шара во всех его фазах.

Клипеус, или наличник, то есть край широкой плоской головы, зазубрен шестью угловатыми зубцами, расположенными полукругом. Это составляет инструмент для копания и разрезания, грабли, которые поднимают и отбрасывают непитательные растительные волокна, нацеливаются на что-то получше, скребут и собирают это. Таким образом делается выбор, ибо эти ценители различают одно и другое, делая грубую сортировку, когда жук занят собственным пропитанием, но чрезвычайно скрупулезную, когда речь идет о строительстве материнского шара, который имеет центральную полость, где вылупится яйцо. Тогда каждый кусочек волокна добросовестно отвергается и собирается только квинтэссенция навоза в качестве материала для строительства внутреннего слоя ячейки. Молодая личинка, выходя из яйца, таким образом находит в самых стенках своего жилища пищу особой деликатности, которая укрепляет ее пищеварение и позволяет ей впоследствии атаковать грубые внешние слои.

Где дело касается его собственных нужд, жук менее разборчив и довольствуется самой общей сортировкой. Зазубренный наличник тогда делает свое зачерпывание и копание, отбрасывание и сгребание более или менее наугад. Передние лапки играют огромную роль в работе. Они плоские, дугообразные, снабжены мощными жилками и вооружены снаружи пятью сильными зубцами. Если требуется энергичное усилие, чтобы устранить препятствие или пробиться через самую густую часть кучи, жук-навозник использует свои локти, то есть он выбрасывает свои зубчатые лапки вправо и влево и очищает полукруглое пространство энергичным взмахом. Как только место освобождено, для этих же конечностей находится другая работа: они собирают охапки материала, сгребенного наличником, и проталкивают его под живот насекомого, между четырьмя задними лапками. Они созданы для ремесла токаря. Они длинные и тонкие, особенно последняя пара, слегка изогнутые и заканчиваются очень острым когтем. Они сразу узнаются как циркуль, способный охватить шарообразное тело своими изогнутыми ветвями и проверять и корректировать его форму. Их функция, по сути, заключается в том, чтобы формировать шар.

Охапка за охапкой материал нагромождается под животом, между четырьмя лапками, которые легким давлением придают ему свою кривизну и дают предварительный контур. Затем, время от времени, грубо обтесанный шарик заставляют вращаться между четырьмя ветвями двойной пары сферических циркулей; он вращается под животом жука-навозника, пока не скатывается в идеальный шар. Если поверхностному слою не хватает пластичности и он грозит отслоиться, если какая-то слишком жилистая часть отказывается поддаваться действию токарного станка, передние лапки подправляют дефектные места; их широкие лопасти похлопывают шар, чтобы придать консистенцию новому слою и вработать непокорные кусочки в массу.

Под жарким солнцем, когда время поджимает, стоишь пораженный лихорадочной активностью токаря. И так работа продвигается быстро: то, что мгновение назад было крошечным шариком, теперь шар размером с грецкий орех; скоро он будет размером с яблоко. Я видел, как некоторые обжоры изготавливали шар размером с кулак человека. Это действительно означает еду в кладовой на дни вперед!

У жука есть провизия. Следующее дело — уйти из схватки и перевезти провиант в подходящее место. Здесь начинают проявляться самые поразительные характеристики скарабея. Прямо сейчас он начинает свое путешествие; он обхватывает свою сферу двумя длинными задними лапками, чьи терминальные когти, вонзенные в массу, служат точками опоры; он получает опору с помощью средней пары лапок; и, своими зубчатыми передними лапами, нажимая по очереди на землю, чтобы выполнять роль рычагов, он продолжает движение со своим грузом, сам двигаясь задом наперед, тело согнуто, голова опущена, а задняя часть в воздухе. Задние лапки, главный фактор в механизме, находятся в постоянном движении назад и вперед, смещая когти, чтобы изменить ось вращения, чтобы удерживать груз сбалансированным и толкать его вперед попеременными толчками вправо и влево. Таким образом, шар оказывается касающимся земли по очереди каждой точкой своей поверхности, процесс, который совершенствует его форму и придает равномерную консистенцию его внешнему слою посредством равномерно распределенного давления.

А теперь за работу с волей! Вещь движется, она начинает катиться; мы доберемся туда, хотя и не без трудностей. Вот первое неловкое место: жук пробирается поперек склона, и тяжелая масса стремится следовать уклону; насекомое, однако, по причинам, известным только ему самому, предпочитает пересечь эту естественную дорогу, смелый проект, который может быть сведен на нет неверным шагом или песчинкой, которая нарушает баланс груза. Неверный шаг сделан: шар катится вниз на дно долины; и насекомое, опрокинутое ударом, лежит на спине, дрыгая лапками. Он скоро снова на ногах и спешит снова запрячься в свой груз. Машина работает лучше, чем когда-либо. Но берегись, ты олух! Следуй за изгибом долины: это сэкономит труд и неприятности; дорога хорошая и ровная; твой шар будет катиться совсем легко. Ничуть не бывало! Жук готовится снова подняться на склон, который уже был его погибелью. Возможно, ему удобно вернуться на высоты. Против этого я ничего не имею: суждение скарабея лучше моего относительно целесообразности придерживаться высоких регионов; он видит дальше, чем я, в этих делах. Но по крайней мере выбери этот путь, который поведет тебя вверх по пологому склону! Конечно, нет! Пусть он окажется рядом с каким-нибудь очень крутым склоном, невозможным для подъема, и это именно тот путь, который выберет упрямый малый. Теперь начинается сизифов труд. Шар, это огромное бремя, мучительно поднимается, шаг за шагом, с бесконечными предосторожностями, всегда задом наперед. Мы удивляемся, каким чудом статики массу такого размера можно удержать на склоне. О! Необдуманное движение сводит на нет весь этот труд: шар катится вниз, увлекая за собой жука. Снова высоты покорены, и другое падение — следствие. Попытка возобновляется, с большим мастерством на этот раз в трудных точках; жалкий корень травы, причина предыдущих падений, тщательно преодолен. Мы почти на месте; но спокойнее теперь, спокойнее! Это опасный подъем, и сущая мелочь может еще все испортить. Ибо смотрите, лапка соскальзывает на гладком кусочке гравия! Вниз летят шар и жук, все перемешанные вместе. И насекомое начинает снова, с неукротимым упрямством. Десять раз, двадцать раз он будет пытаться совершить безнадежный подъем, пока его настойчивость не победит все препятствия, или пока, мудро признав тщетность своих усилий, он не выберет ровную дорогу.

Скарабей не всегда толкает свой драгоценный шар в одиночку: иногда он берет партнера; или, чтобы быть точным, партнер берет его. Вот как обычно происходят вещи: как только его шар готов, жук-навозник выходит из толпы и покидает рабочий двор, толкая свой приз задом наперед. Сосед, новичок, чья собственная задача едва начата, внезапно бросает свою работу и бежит к движущемуся шару, чтобы протянуть руку помощи счастливому владельцу, который, кажется, принимает предложенную помощь любезно. Отныне двое работают в партнерстве. Каждый делает все возможное, чтобы дотолкать шарик до безопасного места. Был ли действительно заключен договор на рабочем дворе, молчаливое соглашение разделить пирог между ними? Пока один замешивал и формировал шар, другой нащупывал богатые жилы, откуда извлекать отборные материалы и добавлять их к общему запасу? Я никогда не наблюдал никакого такого сотрудничества; я всегда видел каждого жука-навозника занятым исключительно своими делами в работе. Последний пришедший, следовательно, не имеет никаких приобретенных прав.

Может ли это быть партнерство между двумя полами, пара, намеревающаяся завести хозяйство? Я думал так некоторое время. Два жука, один впереди, другой сзади, толкающие тяжелый шар с равным рвением, напоминали мне песню, которую шарманки играли несколько лет назад:

Pour monter notre ménage, hélas! comment ferons-nous?

Toi devant et moi derrière, nous pousserons le tonneau.

Свидетельство скальпеля заставило меня отказаться от веры в эту домашнюю идиллию. Нет внешнего различия между двумя полами у скарабеев. Поэтому я препарировал пару жуков-навозников, занятых перекатыванием одного и того же шара; и они очень часто оказывались одного пола.

Ни общности семьи, ни общности труда! Тогда каков мотив этого кажущегося партнерства? Это чисто и просто попытка грабежа. Усердный соратник, под ложным предлогом оказания помощи, лелеет план украсть шар при первой возможности. Сделать свой собственный шар на куче означает тяжелую работу и терпение; украсть готовый, или, по крайней мере, навязаться в качестве гостя, — гораздо более легкое дело. Если бдительность владельца ослабнет, вы можете убежать с его собственностью; если за вами слишком пристально наблюдают, вы можете сесть за стол без приглашения, ссылаясь на оказанные услуги. Это «Орел — я выигрываю, решка — ты проигрываешь» в этой тактике, так что грабеж практикуется как одно из самых прибыльных ремесел. Некоторые идут к работе хитро, так, как я описал: они приходят на помощь товарищу, который не имеет в них ни малейшей нужды, и скрывают самую бесстыдную жадность под плащом благотворительной помощи. Другие, возможно, более смелые, более уверенные в своей силе, идут прямо к своей цели и совершают грабеж с насилием.

Постоянно происходят сцены вроде этой: скарабей мирно катит в одиночку свой шар — свою законную собственность, добытую добросовестным трудом. Откуда ни возьмись прилетает другой, тяжело опускается на землю, складывает свои невзрачные крылья под надкрылья и тыльной стороной зазубренных передних лапок опрокидывает владельца, который в своем неловком положении, будучи привязанным к своей собственности, не в силах отразить нападение. Пока жертва пытается подняться на ноги, другой взгромождается на шар — это лучшая позиция для отражения нападающего. Скрестив передние лапки на груди и приготовившись дать отпор, он ждет развития событий. Ограбленный кружит вокруг шара, выискивая удобное место для атаки; узурпатор вращается на вершине цитадели, не упуская противника из виду. Если последний приподнимается, чтобы взять стену штурмом, грабитель наносит ему удар, от которого тот растягивается на спине. Находясь в безопасности на вершине своей крепости, осажденный жук мог бы бесконечно отражать попытки противника, если бы тот не сменил тактику. Он превращается в сапера, чтобы разрушить цитадель вместе с гарнизоном. Шар, сотрясаемый снизу, качается и начинает катиться, увлекая за собой жука-навозника-вора, который делает отчаянные усилия, чтобы удержаться на вершине. Ему это удается — хотя и не всегда — благодаря поспешным гимнастическим упражнениям, которые забрасывают его выше по шару и компенсируют расстояние, теряемое при его вращении. Если неловкое движение сбрасывает его на землю, шансы уравниваются, и борьба превращается в схватку. Грабитель и ограбленный сцепляются грудь с грудью. Их лапки сцепляются и расцепляются, суставы переплетаются, их роговые панцири сталкиваются и трутся с резким звуком, напоминающим работу напильника по металлу. Затем тот, кому удается сбросить противника и освободиться, карабкается на вершину шара и занимает там позицию. Осада возобновляется — то грабителем, то ограбленным, как того потребует ход рукопашной схватки. Первый, мускулистый головорез, не новичок в этом деле, часто выходит победителем. Тогда, после двух-трех неудачных попыток, побежденный жук утомляется и философски возвращается к куче, чтобы скатать себе новый шарик. Что касается другого, то, избавившись от страха внезапного нападения, он впрягается в завоеванный шар и катит его, куда пожелает. Иногда я видел, как на сцене появлялся третий вор и грабил грабителя. И не могу честно сказать, что мне было его жаль.

Я тщетно спрашиваю себя, кто из Прудонов внес в мораль скарабеев дерзкий парадокс о том, что «собственность — это кража», или какой дипломат преподал жуку-навознику дикую максиму, что «сила есть право». У меня нет данных, которые позволили бы мне проследить происхождение этих грабежей, ставших обычаем, этого злоупотребления силой ради захвата комка нечистот. Все, что я могу сказать, это то, что воровство — обычная практика среди скарабеев. Эти навозники грабят друг друга со спокойной наглостью, которая, насколько мне известно, не имеет аналогов. Я оставляю будущим наблюдателям возможность прояснить эту любопытную проблему в психологии животных, а сам возвращаюсь к двум партнерам, сообща катящим свой шар.

Но сначала позвольте мне развеять распространенную ошибку, встречающуюся в учебниках. В великолепном труде г-на Эмиля Бланшара «Метаморфозы, нравы и инстинкты насекомых» я нахожу следующий отрывок:

«Иногда наше насекомое останавливается перед непреодолимым препятствием; шар упал в ямку. В такие моменты атехус проявляет поистине поразительное понимание ситуации, а также систему оперативного общения между особями одного вида, что еще более примечательно. Осознав невозможность вытащить шар из ямки, атехус, по-видимому, бросает его и улетает. Если вы наделены той великой и благородной добродетелью, которая называется терпением, оставайтесь у брошенного шара: через некоторое время атехус вернется на то же место, и вернется не один; его будут сопровождать два, три, четыре или пять товарищей, которые все опустятся в указанном месте и объединят свои усилия, чтобы поднять груз. Атехус летал за подкреплением; и это объясняет, почему на сухих полях так часто можно увидеть нескольких атехусов, совместно занимающихся перемещением одного шара».

Наконец, я читаю в «Энтомологическом журнале» Иллигера:

«Один Gymnopleurus pilularius, сооружая шар из навоза, предназначенный для откладки яиц, уронил его в ямку, откуда долго пытался извлечь его в одиночку. Обнаружив, что тратит время на тщетные усилия, он побежал к соседней куче навоза, чтобы привести трех особей своего вида, которые, объединив свои силы с его, сумели вытащить шар из углубления, в которое он попал, а затем вернулись к своему навозу, чтобы продолжить работу».

Я прошу тысячу извинений у моего прославленного учителя, г-на Бланшара, но на самом деле все происходит совсем не так, как он описывает. Прежде всего, оба рассказа настолько похожи, что должны были иметь общее происхождение. Иллигер, основываясь на наблюдениях, недостаточно последовательных, чтобы заслуживать слепого доверия, выдвинул случай со своим Gymnopleurus; и та же история повторялась в отношении скарабеев, потому что, по правде говоря, довольно часто можно увидеть двух этих насекомых, занятых вместе либо катанием шара, либо извлечением его из трудного места. Но это сотрудничество никоим образом не доказывает, что жук-навозник, оказавшийся в затруднительном положении, отправился просить помощи у своих собратьев. Я проявил немалую долю терпения, рекомендованного г-ном Бланшаром; я провел трудовые дни в тесной близости, если можно так выразиться, со священным скарабеем; я делал все, что мог придумать, чтобы как можно глубже вникнуть в его повадки и привычки и изучить их в естественных условиях; и я никогда не видел ничего, что хотя бы отдаленно напоминало идею о товарищах, призванных на помощь. Как я расскажу далее, я подвергал жука-навозника гораздо более серьезным испытаниям, чем попадание шара в ямку; я ставил его перед гораздо более серьезными трудностями, чем подъем по склону, который является сущим пустяком для упрямого Сизифа, который, кажется, наслаждается грубой гимнастикой, связанной с преодолением крутых мест, как будто шар от этого становится крепче и, соответственно, ценнее; я создавал искусственные ситуации, в которых насекомое испытывало острейшую нужду в помощи; и никогда мои глаза не замечали никаких признаков дружеских услуг, оказываемых товарищем товарищу. Я видел, как жуки грабили и как грабили их, и ничего более. Если несколько из них собирались вокруг одной пилюли, это означало, что происходит битва. Поэтому мое скромное мнение заключается в том, что инцидент с несколькими скарабеями, собравшимися вокруг одного шара с воровскими намерениями, породил эти истории о товарищах, призванных на помощь. Несовершенные наблюдения ответственны за это превращение дерзкого разбойника в услужливого компаньона, который бросил свою работу, чтобы оказать другому дружескую услугу.

Нелегкое дело — приписывать насекомому поистине поразительное понимание ситуации в сочетании с еще более удивительной способностью к общению между особями одного вида. Такое допущение влечет за собой больше, чем можно себе представить. Вот почему я настаиваю на своем. Как! Неужели мы должны верить, что жук в беде додумается отправиться на поиски помощи? Мы должны представить его улетающим и рыскающим по округе в поисках соратников на каком-нибудь участке навоза; когда он их находит, мы должны предположить, что он обращается к ним, своего рода пантомимой, жестами усиков, в частности, примерно такими словами:

«Эй, ребята, мой груз застрял вон там в яме; придите и помогите мне его вытащить. Я когда-нибудь сделаю для вас то же самое!»

И мы должны верить, что его товарищи понимают! И, что еще более невероятно, что они тут же бросают свою работу, пилюлю, которую только что начали, любимую пилюлю, выставленную на алчность других и наверняка украденную в их отсутствие, и идут на помощь просящему! Я глубоко не верю в такое бескорыстие; и мое недоверие подтверждается тем, что я наблюдал годами, не в стеклянных витринах, а в тех самых местах, где работает скарабей. Если не считать материнской заботы, в чем он почти всегда восхитителен, насекомое не заботится ни о чем, кроме себя, если только оно не живет в сообществах, как медоносные пчелы, муравьи и прочие.

Но позвольте мне закончить это отступление, которое оправдано важностью темы. Я говорил, что к священному скарабею, владеющему шаром, который он толкает задом наперед, часто присоединяется другой, который спешит на помощь, отнюдь не бескорыстную, намереваясь ограбить своего компаньона, если представится возможность. Назовем этих двух работников партнерами, хотя это не совсем подходящее название для них, учитывая, что один навязывается другому, который, вероятно, принимает помощь со стороны только из страха перед худшим злом. Встреча, кстати, проходит совершенно мирно. Владелец шара ни на мгновение не прекращает работу по прибытии новичка; а его незваный помощник, кажется, полон самых лучших намерений и сразу же принимается за дело. Способ, которым два партнера впрягаются в работу, различается. Владелец занимает главное положение, почетное место: он толкает сзади, подняв задние лапки в воздух и опустив голову. Его подчиненный находится спереди, в обратной позе: голова поднята, зазубренные лапки на шаре, длинные задние лапки на земле. Между ними катится шар: один толкает его перед собой, другой тянет к себе.

Усилия пары не всегда очень гармоничны, тем более что помощник стоит спиной к дороге, которую предстоит преодолеть, в то время как обзор владельца затруднен грузом. В результате у них постоянно случаются происшествия, нелепые падения, которые воспринимаются весело и благодушно: каждый быстро поднимается и возобновляет прежнюю позицию. На ровной местности такая система тяги не соответствует затраченной динамической силе из-за отсутствия точности в совместных движениях: скарабей сзади справился бы так же хорошо, а то и лучше, если бы его оставили в покое. И вот помощник, проявив добрую волю с риском вывести механизм из строя, теперь решает оставаться неподвижным, конечно, не выпуская драгоценный шар. Он уже считает его своим: шар, к которому прикоснулся, — это шар, который приобрел. Он не будет таким глупым, чтобы не держаться за него: другой может ускользнуть!

Поэтому он поджимает лапки под брюшко, буквально врастая в шар и становясь с ним единым целым. Отныне вся конструкция — шар и прилипший к его поверхности жук — катится усилиями законного владельца. Злоумышленник сидит крепко и притаился, не обращая внимания на то, проходит ли груз по его телу, находится ли он сверху, снизу или сбоку катящегося шара. Странный помощник, который едет бесплатно, чтобы обеспечить себе долю провизии!

Но впереди крутой подъем, и это дает ему прекрасную роль. Теперь он берет на себя руководство, удерживая тяжелую массу своими зазубренными лапками, в то время как его напарник ищет опору, чтобы подтолкнуть груз немного выше. Таким образом, благодаря сочетанию хорошо направленных усилий — жук сверху держит, тот, что снизу, толкает — я видел, как пара преодолевала холмы, которые были бы не под силу одному возчику, каким бы упорным он ни был. Но в трудные времена не все проявляют одинаковое рвение: есть такие, кто на неудобных склонах, где их помощь наиболее нужна, кажутся блаженно не подозревающими о проблеме. Пока несчастный Сизиф изнуряет себя попытками преодолеть трудный участок, другой спокойно предоставляет его самому себе: вжавшись в шар, он катится вниз вместе с ним, если тот терпит неудачу, и поднимается вместе с ним, когда они начинают заново.

Я часто проводил следующий эксперимент на двух партнерах, чтобы оценить их изобретательность в серьезном затруднении. Предположим, они на ровной местности, номер два сидит неподвижно на шаре, номер один занят толканием. Не беспокоя последнего, я пригвождаю шар к земле длинной прочной булавкой. Он внезапно останавливается. Жук, не подозревая о моем вероломстве, несомненно, полагает, что какой-то естественный препятствие — колея, пучок пырея, камешек — преграждает путь. Он удваивает усилия, борется изо всех сил; ничего не происходит.

«В чем же дело? Пойдем посмотрим».

Жук два или три раза обходит свою пилюлю. Не обнаружив ничего, что объясняло бы ее неподвижность, он возвращается назад и снова начинает толкать. Шар остается неподвижным.

«Посмотрим сверху».

Жук поднимается и находит там только своего неподвижного коллегу, так как я позаботился загнать булавку так глубоко, что головка исчезла в шаре. Он исследует всю верхнюю поверхность и спускается обратно. Новые толчки энергично применяются спереди и по бокам, с тем же отсутствием успеха. В этом нет сомнений: никогда прежде жук-навозник не сталкивался с такой проблемой инерции.

Теперь самое время потребовать помощи, что тем легче, что его напарник рядом, под рукой, присел на вершине шара. Разбудит ли его скарабей? Скажет ли он ему что-то вроде:

«Что ты там делаешь, лентяй? Иди посмотри на эту штуку: она сломалась!»

Ничто не доказывает, что он делает что-то подобное, ибо я вижу, как он упорно трясет непоколебимое, осматривая свою неподвижную машину со всех сторон, в то время как все это время его компаньон сидит и отдыхает. Наконец, однако, последний замечает, что происходит что-то необычное; он узнает об этом по беспокойному топоту своего напарника и по неподвижности шара. Поэтому он спускается и в свою очередь осматривает машину. Двойная тяга работает не лучше одинарной. Это начинает выглядеть серьезно. Маленькие веера усиков жуков открываются и закрываются, снова открываются, выдавая своим волнением острую тревогу. Затем озарение заканчивает недоумение:

«Кто знает, что там внизу?»

Теперь они начинают исследовать под шаром; и небольшое копание вскоре обнаруживает присутствие булавки. Они сразу понимают, что проблема в этом.

Если бы я мог участвовать в их обсуждениях, я бы сказал:

«Мы должны проделать отверстие в шаре и вытащить этот вертел, который удерживает его».

Этот самый элементарный из всех способов, такой простой для таких опытных землекопов, не был принят, даже не был опробован. Жук-навозник оказался хитрее человека. Два коллеги, один с этой стороны, другой с той, проскальзывают под шар, который начинает сползать вверх по булавке, поднимаясь все выше и выше по мере того, как живые клинья пробираются под него. Эта умная операция стала возможной благодаря мягкости материала, который легко поддается и образует канал под головкой неподвижного кола. Вскоре пилюля оказывается подвешенной на высоте, равной толщине тел скарабеев. Дальше дело идет не так гладко. Жуки-навозники, которые поначалу лежали плашмя, постепенно поднимаются на ноги, продолжая толкать спинами. Работа становится все труднее и труднее, так как лапки, выпрямляясь, теряют силу; но, тем не менее, они справляются. Затем наступает время, когда они больше не могут толкать спинами, так как предел их высоты достигнут. Остается последнее средство, но гораздо менее благоприятное для развития движущей силы. Это принятие насекомым одной из своих поз при впрягании в шар, головой вниз или вверх, и толкание задними или передними лапками, в зависимости от обстоятельств. Наконец шар падает на землю, если только мы не использовали слишком длинную булавку. Рана, нанесенная нашим колом, более или менее заживает, и перевозка драгоценной пилюли немедленно возобновляется.