«Семь проклятий Лондона»

При таких обстоятельствах легко понять мучительную тревогу низкопробного невежественного мастера Томкинса в эти волнующие времена Черных Разбойников, Весенне-Пяточных Джеков и Мальчиков-Детективов. В витрине газетного киоска за углом он видит выставленные в ряд длинную линию «пенсовых номеров», одни лишь иллюстрации к которым заставляют его сердце биться, а волосы шевелиться под его рваной кепкой. Там он видит смелых разбойников, занятых каждой отраслью своего восхитительного призвания, останавливающих одинокого путешественника и приставляющих ствол пистолета к его испуганной голове, и приказывающих ему отдать деньги или жизнь; или преграждающих путь почтовой карете, капитан, сняв шляпу, любезно грабит пассажиров внутри (среди которых выделяется великолепная женщина с низким декольте, которая, очевидно, не остается равнодушной к очаровательной манере капитана), в то время как члены его банды видны в смертельной схватке с кучером и охранником, чья судьба слишком верно предсказана. Опять же, вот энергичная гравюра на дереве разбойника в сапогах и со шпорами в стремительном бегстве от преследующих офицеров Боу-стрит, которые находятся у него на хвосте и ничуть не напуганы или ранены содержимым пары пистолетов, которые беглец явно только что разрядил в упор им в головы.

Но прямо на пути смелого всадника находится шлагбаум, и в состоянии дикого возбуждения виден смотритель шлагбаума, хватающийся за длинный брус, пересекающий дорогу. Мучительный вопрос сразу возникает в уме мастера Томкинса — толкает он его или тянет? Дружелюбен ли он к Черному Рыцарю Дороги или нет? Мастер Т. чувствует, что судьба его героя в руках этого человека у шлагбаума; он не знает, должен ли он сильно восхищаться им или относиться к нему с самой смертельной враждой. От всего сердца он надеется, что человек у шлагбаума может быть дружелюбен. Он бы с радостью отдал единственный пенни, который у него есть в кармане, чтобы узнать, что это так. Он бы дал пенни за простое «да» или «нет», и все это время есть восемь хороших страниц текста вместе с картинкой, которые рассказали бы ему все об этом, если бы он только был способен читать! На его молодом лице появляется хмурый взгляд, когда он размышляет об этом, и с горечью он думает о своем бессердечном отце, который отправил его продавать спички, когда он должен был быть в школе, изучая свою азбуку. Правда, он недолго ходил в школу для бедных, но там учитель держал все веселые книги при себе — «Рыцарь Дороги» и тому подобное, и заставлял его учиться по куче трезвого сухого мусора без малейшего вкуса в нем. Кто говорит, что он тупица и не хочет учиться? Попробуйте его сейчас. Купите несколько номеров «Рыцаря Дороги» и сядьте с ним, и заставьте его прочитать по буквам каждое слово. Никогда не было мальчика, столь жаждущего знаний. Он еще никогда не воровал из карманов, но таков его нынешний отчаянный дух, что если бы у него был шанс выудить искусство чтения из одного, посмотрите, не стал бы он очень скоро ученым?

Так обстоит дело с запущенным мальчиком, совершенно неграмотным. Не следует, однако, предполагать, что простое и спокойное чтение поразительных приключений его висельных героев из печатного текста полностью удовлетворило бы мальчика, обладающего достаточными знаниями, чтобы позволить ему прочитать по буквам «пенсовый номер». Это лишь разжигает его аппетит. Одно дело читать о сверкании и рубящих ударах стальных клинков, и о блеске пистолетных стволов, и о свисте пуль, и о вызывающем «ха-ха!» смелого разбойника, когда он проламывает череп охранника кареты, готовясь грабить испуганных пассажиров; но чтобы быть удовлетворительной, суть и сущность волнующей кровь трагедии могут быть переданы ему только в телесной форме. Есть много элементов кровавой драмы, которые не могут быть хорошо выражены словами. Как, например, когда Билл Бладжон, перерезав горло пассажиру-джентльмену, приступает к грабежу его дочери и, обнаружив у нее медальон с седыми волосами, возвращает его ей со словами: «Нет, прекрасная леди, Билл Бладжон может быть вором: в суровой самообороне он может иногда пролить кровь, но, да погибнет Лжец, который скажет о нем, что он не уважает седины почетной старости!» В этом нет ничего особенного, как это изложено в печати. Чтобы воздать Биллу должное, вы должны увидеть, как его благородное лицо светлеет, когда его щедрая грудь вздымается от рыцарских чувств; как вызывающе он хмурится и скрежещет зубами от негодования, когда шипит слово «Лжец!» — как благочестиво он обращает глаза к небу, когда упоминает «почетную старость». Именно в этих эмоциональных тонкостях герой поднимается над вульгарным грабителем с его злодейским уайтчепельским выражением лица, и его огромные руки, отвратительные от пятен убийства, должны быть увидены, чтобы быть оцененными. Это высокая цель и амбиция владельца гаффа — достичь этого похвального объекта, и что он делает это с значительной долей, по крайней мере, денежного успеха, доказывается его «переполненными залами» каждую ночь.

Теперь, когда полицию призывают к повышенной бдительности в деле пресечения и раскрытия преступлений, властям не мешало бы обратить особое внимание на эти дешевые балаганные театры. В их нынешнем виде они — не что иное, как рассадники порока в самых гнусных его проявлениях. Мальчиков и девочек нежного возраста сгоняют туда, чтобы они стали свидетелями блестящих подвигов «лихих разбойников» и сирен из школы «Звездной Сэлли»; и это еще не все. Но как бы плохо это ни было, это лишь малая часть зла. Дешевый «балаган» — обычно заведение небольшое, и когда особо отвратительная пьеса вызывает соответствующий «аншлаг», зал не в состоянии вместить огромное количество мальчишек и девчонок, которые ежевечерне стекаются на представление. Множество из них ушли бы от дверей, зря потратив свои полпенни, если бы не изобретательность достойного владельца. Я сейчас говорю о том, чему был свидетелем в окрестностях Шордича. Под партером и сценой театра находилась своего рода большая кухня, куда можно было попасть из конца прохода, служившего входом в театр, по крутой лестнице. На этой кухне не было ни сидений, ни какой-либо мебели. Там было окно, выходящее на улицу, но его предусмотрительно заколотили досками. По ночам весь свет, дозволенный на кухне, исходил от слабого и тусклого газового рожка на стене над камином.

Какой бы жалкой и унылой ни казалась эта подземная каморка, она была источником немалой прибыли для владельца «балагана» этажом выше. Как уже говорилось, когда показывали что-то особенно привлекательное, театр заполнялся в течение десяти минут после того, как открывались осаждаемые двери. Однако, чтобы не разочаровывать опоздавших, все желающие могли заплатить и спуститься вниз, пока не закончится только что начавшееся представление (оно обычно длилось около полутора часов). Главным приманкой служило обещание, что «тогда они точно получат хорошие места». Неизбежный результат такой организации легче угадать, чем описать. Что касается меня, то я знаю об этом не больше, чем можно было почерпнуть из беглого взгляда с верхней площадки лестницы. Там стояла вонь табачного дыма и шум смешанных юношеских голосов — ругань, подначки и визги в шумном веселье. Это было все, что можно было услышать, так как вавилонское столпотворение делало неразборчивым произнесение богохульств или непристойностей. Нелегко было и понять, откуда исходит этот жуткий гвалт, ибо на кухне было темно, как в угольном погребе, и все было дополнительно застлано едким табачным дымом, который парни выпускали из своих коротких трубок. Несколько человек бегали вокруг — «дурачились», как это называется, — но большинство, девочки и мальчики, сидели на корточках на полу, рассказывая и слушая истории, качество которых можно было слишком легко угадать по аплодисментам, которые они вызывали. Несколько человек, нетерпеливых к окружавшему их легкомыслию и искренне жаждущих «спектакля», стояли в стороне, с хмурой завистью глядя на потолок, с верхней стороны которого часто доносился яростный топот подбитых гвоздями сапог, свидетельствующий о безумном восторге счастливой аудитории, наблюдавшей за «Звездной Сэлли» в «шелковых трико» и сапогах-гессенках, танцующей хайландский флинг. Доведенные до отчаяния, один или двое из мучеников внизу на кухне дотянулись своими палками до потолка и выбили дробь, вторя грохоту упомянутых сапог. Однако это было нарушением правил «балагана», которое нельзя было терпеть. Поспешными шагами владелец подошел к кухонной лестнице и заметил меня. «Это не театр; вам здесь делать нечего, сэр!» — сказал он, как мне показалось, в некотором замешательстве. «Нет, мой друг, мне здесь делать нечего, но у вас очень милый бизнес, и такой, за который, когда придет Великий день расплаты, я бы предпочел, чтобы отвечали вы, а не я». Но я только подумал об этом; вслух же я принес владельцу балагана извинения и с облегчением покинул его отвратительное заведение.

ГЛАВА V. ПРОБЛЕМА ИЗБАВЛЕНИЯ.

Любопытная проблема. — Лучший метод лечения. — «Дитя трущоб» не подлежит полному искоренению. — Настоящий уличный араб. — Бедные ягнята из оборванной отары. — Древо зла в нашей среде. — Рассадники болезней и порока.

Любопытная проблема — «каков наилучший метод обращения, направленный на улучшение положения беспризорных детей и уменьшение их числа в будущем?» — пыталась найти решение с такого количества сторон и столь разнообразными средствами, что простое перечисление примеров заняло бы гораздо больше места, чем позволяют эти ограниченные страницы.

Мы не можем надеяться полностью искоренить дитя трущоб. В значительной степени, как было показано, он является естественным порождением пороков, которые кажутся неотделимыми от нашей социальной системы: он от мира, плоти и дьявола; и пока мы не очистим нашу грубую натуру и не станем ангелоподобными, мы должны терпеть его, как должны терпеть результат всего нашего дурного воспитания. Тысячу раз жаль, что это так, потому что, как я пытался показать на этих страницах, беспризорный ребенок, выходящий из источника, на который здесь намекается, является самым неуправляемым и опасным. Кровь гуще любой воды, не исключая сточной канавы; и велика вероятность, что несчастный «незаконнорожденный» не останется доволен тем, чтобы пресмыкаться в сточной канаве, куда его определил случай рождения, но из своей бунтарской натуры затаит смертельную ненависть к миру, который обошелся с ним так подло, и сделает все возможное, чтобы отомстить ему. Я хочу сказать несколько заключительных слов не о беспризорном ребенке этого сорта, а о настоящем, выросшем в переулках арабском мальчишке из Сити; достойном потомке племени, которое настолько привыкло к пренебрежению, что считает его своей привилегией и яростно сопротивляется любому шагу, который может быть предпринят для его ограничения.

Если у какого-либо обездоленного существа и были друзья, то, несомненно, они есть у него. С незапамятных времен он был любимцем филантропа. Каким бы неприятным и неприглядным ни был этот подкидыш, он никогда не устает ласкать его, тратя на него свое время и деньги, выставляя его на сострадание гуманной публики и строя для него всевозможные приюты и убежища; но он все еще остается на руках. Если бы он вырос и, будучи отданным в ученики к полезному ремеслу, перестал нас беспокоить, было бы хоть какое-то удовлетворение в этом деле; но он никогда не вырастает. Он похож на заимствованного подкидыша нищего, который, вопреки ходу времени, никогда не выходит из своей ночной рубашки и никогда не становится слишком большим, чтобы его можно было спрятать под одной рукой, оставляя другую свободной для того, чтобы остановить сердобольного прохожего.

Конечно, большое утешение знать, что, несмотря на наши неудачи, бедный маленький объект нашей заботы не находится в опасности быть брошенным в безнадежности и оставленным, но было бы обнадеживающе обнаружить, что мы делаем хоть какой-то прогресс в нашем главном замысле, который не может быть ничем иным, как полным искоренением детей племени «трущоб», о которых мы сейчас говорим.

На самом деле мы почти не делаем никаких успехов. Я знаю, что статистика противоречит этому утверждению, что триумфальные отчеты той или иной благотворительной организации указывают на другой вывод. Этот приют спас столько малышей с улиц — то убежище может показать тысячу прилично одетых и образованных детей, которые, если бы не его усилия, в этот момент либо рыскали бы по улицам, добывая себе более ненадежное пропитание, чем бродячая собака, либо вели жизнь мелкого вора, быстро зарабатывая себе право на каторжные работы.

Это, и многое другое, несомненно, правда, но остается мрачный факт, что наши грязные переулки все еще кишат этими чумазыми, оборванными, пораженными болезнями малышами, и они так же обильно, как и прежде, наводняют наши дороги, являясь бельмом на глазу и содроганием для всех приличных наблюдателей. Если в их числе и произошло какое-то недавнее уменьшение, я был бы рад узнать об этом; но что это хотя бы в малейшей степени соответствует действительности, я, безусловно, не вправе предполагать перед лицом настойчивых призывов, ежедневно выдвигаемых мудрыми в таких делах людьми, которые никогда не устают убеждать благосклонно настроенных, что никогда не было такой нужды, как сейчас, чтобы подняться и действовать.

И никогда не будет иначе, пока мы ограничиваем нашу благотворительную деятельность обеспечением этих бедных ягнят из оборванной отары, как только они появляются на свет, и отпускаем их на волю в надежде, что их милостиво похитят и возьмут под опеку. Как и в случае с беспорядочной раздачей милостыни нищим, можно утверждать, что мы никогда не ошибемся, помогая бедствующим младенцам и беспомощным. Возможно, нам следует с радостью приветствовать возможности делать это, поскольку они дают полезное упражнение нашей вере в христианскую религию, но мы можем быть уверены, что предложение необходимого ингредиента для упомянутого упражнения никогда не будет меньше спроса. Наша благотворительная деятельность течет по слишком узкому руслу. Она чиста и неизмеримой глубины, но недостаточно широка. Мы вошли в привычку рассматривать наших беспризорных детей как неизбежное зло, которое нужно терпеть с доброй и благочестивой покорностью. У нас посреди нас растет гигантское древо зла, и наша главная забота — собирать спелые семена, которые оно роняет, и принимать меры против их прорастания, и мы тратим на этот процесс столько времени и денег, сколько при разумном применении хватило бы, чтобы вырвать старое дерево с его цепким корнем и навсегда уничтожить его вредоносную силу. Несомненно, покровители и сторонники приютов и убежищ могут справедливо утверждать, что, спасая этих детей с улиц, они спасают их от того, чтобы они стали такими же опустившимися и деморализованными, как родители, от которых они произошли, и поэтому, со временем, при постоянной настойчивости в их системе, порода уличных бродяг должна вымереть; но это утомительный и окольный метод реформы, который можно терпеть только до тех пор, пока не будет найден более прямой путь, и который вряд ли может оказаться удовлетворительным для тех, кто ожидает пожизненного возврата на часть своего вложенного капитала.

Мы можем быть уверены, что никогда не добьемся большого реального прогресса в наших попытках сдержать рост этих сеянцев и отпрысков оборванной нищеты и безрассудного убожества, пока не обратим наше внимание с твердой целью на притоны, в которых они разводятся. Наша нынешняя система заставляет нас даже в своих первых предварительных шагах идти на насилие против природы. Мы не можем эффективно и с разумным шансом на успех иметь дело с нашими младенцами из трущоб, пока не отделим их полностью от их дома. Мы можем приручить их и научить их есть из наших рук, и повторять за нами алфавит, и даже слова из двух и трех слогов. Мы можем даже побудить их сбросить свои обтрепанные перья и принять более приличное оперение; но они никогда не смогут быть ничем иным, как беспокойными, неуправляемыми и нечистыми птицами, пока они обитают в гнусном старом родительском гнезде.

Именно эти гнусные старые гнезда следует упразднить. Пока им позволено существовать, пока Розмари-лейн, Питер-стрит в Вестминстере, Бэк-черч-лейн в Уайтчепеле, Кау-кросс и Севен-дайалс и сотни подобных мест терпят и позволяют процветать, совершенно невозможно уменьшить племя детей трущоб. Почему этим рассадникам болезней, порока и всяческих мерзостей позволено обременять землю? Существует только одно мнение, что эти ужасные притоны являются источниками, из которых происходит две трети нашего беспризорного оборванного населения. Более того, общепризнано, что это происходит не из-за преобладания там крайней нищеты; грязные маленькие кабаки, неизменно скрывающиеся в окрестностях лохмотьев и убожества, не были бы столь процветающими, если бы это было так. Это ядовитая атмосфера места, которая не даст жить ничему хорошему. Вы никогда не сможете ее очистить. Это целиком гнилая туша; и если вы набьете ее до краев хлорной известью и побелите на дюйм толщиной, вы не сделаете из нее ничего другого. Это грех и позор, что человеческим существам позволено сбиваться в кучу в таких местах. Все до единого должны быть упразднены, а на их месте построены здоровые жилища. Полумеры не решат проблему. Это было достаточно доказано совсем недавно, когда не ради морали или приличия, а чтобы освободить место для железной дороги, несколько десятков этих отвратительных трущоб были сровнены с землей.

Результат был таков, что стало только хуже. Жалкие обитатели обреченных домов цеплялись за них с таким упорством, как будто каждое жилище было ковчегом, и если их выгонят из него, то они утонут в окружающем потопе. Когда разрушители пришли со своими кирками и ломами — честные взломщики домов — и взобрались на крышу, чердачные жильцы отступили на следующий этаж и так далее, шаг за шагом отстаивая землю перед неумолимой киркой, пока их не загнали в подвал, и ниже идти было некуда. Тогда им пришлось бежать; но, бедные полуслепые несчастные, они так долго жили в тюремной тьме, что широкий дневной свет был невыносим. Подобно крысам, потревоженным в сточной канаве, все, чего они желали, — это скрыться с глаз и спрятаться снова; и опять же, подобно крысам, они знали о соседних норах и со всех ног бросились к ним.

Выгнанные из Слашерс-аллеи, они искали Граймс-рентс. Граймс-рентс были уже полностью заняты арендаторами, но нынешнее бедствие могло постичь любого, и в желаемом приюте не было отказано. Это было просто делом того, чтобы уплотниться немного больше. Осла, который жил в подвале, перевели в прачечную, и там нашлась просторная комната для большой семьи, и не было ничего проще, чем соорудить старое покрывало на натянутой веревке, превратив таким образом одну комнату в две. Как ни трудно в это поверить, и в насмешку над всеми нашими Актами Парламента о лучшем порядке в ночлежках и нашими законодательными актами, регулирующими количество кубических футов воздуха, на которое каждый постоялец имел право и мог настаивать, в сотнях случаев это положение вещей существует и при написании этих строк. В двух шагах от зданий Парламента, где заседают шестьсот мудрых джентльменов, уполномоченных принимать любые законы, какие им угодно, для улучшения положения народа, каждый из которых является образованным человеком с либеральными взглядами и полностью признает христианскую максиму, что благочестие и чистота идентичны, можно найти человеческих существ, размещенных в местах, которые погубили бы здоровье выращенной в деревне свиньи, если бы ее туда перевели. В этих же местах родители, взрослые и маленькие дети сбиваются в одну комнату днем и ночью. Болезнь не разлучает компанию, или даже присутствие самой мрачной Смерти. Как ни странно, однако, больше церемоний соблюдается с новой жизнью, чем со старой Смертью. Друг-миссионер рассказал мне случай о семье из пяти человек, живущих в одной маленькой комнате, и младший мальчик, тринадцати лет, умер. Домашние дела, однако, нисколько не были нарушены печальным событием; гроб мальчика был положен к стене, а еда готовилась и съедалась, и две кровати были застелены и заняты, как обычно, до дня похорон. Немного погодя, однако, мать родила ребенка, и мой друг, посетивший семью, обнаружил ее сгруппировавшейся на лестничной площадке, попивающей чай на скорую руку. Было решено, что «неприлично вторгаться», пока не наступит следующий день. Однако приличные сомнения главы семьи не продержались дольше этого времени, и к вечеру следующего дня старый порядок вещей был полностью восстановлен.

Как во имя добра и человечности можем мы при таких обстоятельствах надеяться избавиться от проклятия беспризорных детей?

II. — Профессиональные воры.

ГЛАВА VI. ИХ ЧИСЛО И ИХ ТРУДНОСТИ.

Двадцать тысяч воров в Лондоне. — Что это значит. — Язык «сорняков». — Изобретательность воровского братства. — Протест против варварского предложения. — Великая трудность заключенного. — Момент выхода из тюрьмы. — Плохие друзья. — Что становится от добрых резолюций и советов капеллана? — Скептицизм преступника по отношению к человеческой доброте. — Жизнь в «Маленьком аду». — Миссия в Кау-кросс.

Счастливо невежественный читатель, чьи знания о преступных классах ограничиваются случайным взглядом на дела полицейского суда и сессионные дела, как они изложены в его утренней газете, будет шокирован и поражен, узнав, что только в пределах лондонского Сити армия воров и воровок численностью в двадцать тысяч человек находит себе работу днем и ночью.

Легко написать «двадцать тысяч», и еще легче прочитать эти слова. Легче всего пройти мимо них с лишь смутным представлением об их значении и, возможно, сочувственным пожатием плеч в адрес бедных, трудолюбивых полицейских, которым приходится так тяжело поддерживать хоть какой-то порядок в такой огромной хищной банде. И все же, не имея ни малейшего желания быть «сенсационным», я хотел бы спросить читателя: понимает ли он полностью, что означают двадцать тысяч воров в Лондоне? Грубо оценивая население мегаполиса в три миллиона человек, это означает, что среди нас каждый сто пятидесятый человек — фальшивомонетчик, взломщик, карманник, магазинный вор, скупщик краденого или кто-то еще; короче говоря, человеческая хищная птица, обреченная на отчаянную погоню за тем ужасным образом жизни, в который его изначально бросает порок или несчастье; хитрый, коварный человек-волк, постоянно настороже, ищущий, кого бы поглотить.

Почти каждый член этой грозной армии известен «полиции», но, к сожалению, это преимущество почти уравновешивается тем фактом, что полиция так же хорошо известна большинству из этих двадцати тысяч. Для их опытных глаз не шлем и синий мундир делают полицейского. Действительно, они, кажется, зависят не столько от визуальных доказательств, сколько от какой-то тонкой способности чутья, подобной той, что обладает лиса, обнаруживая приближение своего естественного врага. Они могут обнаружить детектива в его невинно выглядящем рабочем халате или куртке каменщика, когда он еще находится на расстоянии целой улицы. Они узнают его по походке или по его неуклюжей аффектации неофициальной неотесанности. Они узнают жесткую шею в свободном шейном платке. Они чуют «ловушку» и выше нее.

Среди них существует язык, который не встречается ни в одном словаре, с которым я знаком. Я сомневаюсь, что даже «словарь сленга» содержит больше, чем несколько из следующих примеров, которые можно принять за подлинные. Будет видно, что главным существенным элементом «воровской латыни» является краткость. Благодаря его использованию многое можно передать в одном или двух словах товарищу, быстро проходя мимо него на улице, или, если представится возможность, во время посещения его в тюрьме.

Стереть первоначальное имя или номер с украденных часов и заменить его вымышленным — крещение Джека.

Вынуть механизм из одних часов и вставить его в другой корпус — церковная служба Джека.

Кража домашней птицы — охота на клювы.

Тот, кто крадет у лавочника, притворяясь, что совершает честную покупку, — вышибала.

Тот, кто заманивает другого играть в игру, где правит мошенничество, например, шулерство в карты или кегли, — зазывала.

Беговая дорожка — скребок для голеней (предполагается, что это происходит из-за того, что оператор, если он не осторожен, может получить ссадины на голенях от постоянно вращающегося колеса).

Совершить кражу со взломом — вскрыть ящик или сломать барабан.

Фургон, который перевозит заключенных в тюрьму, — Черная Мария.

Вор, который грабит кэбы или кареты, забираясь сзади и перерезая ремни, закрепляющие багаж на крыше, — драгсмен.

Разбивание оконного стекла — звездная глазурь.

Обучение молодых воров — кидсмен.

Быть сосланным или отправленным на каторжные работы — загреметь.

Три года тюремного заключения — срок.

Половина срока — шесть месяцев.

Три месяца тюремного заключения — хвостовая часть.

Ограбить кассу — ущипнуть шиллинг.

Сообщник в практике игры в наперстки — ноблер.

Тот, кто помогает в фальшивой уличной ссоре с целью создания толпы и содействия грабежу личности, — весельчак.

Вор, который прячет товары в магазине, пока сообщник отвлекает внимание лавочника, — пальмер.

Человек, намеченный для грабежа, — наводка.

Выход на кражу белья, сушащегося в садах, — идти на снег.

Плохие деньги — грузило.

Сбытчик фальшивых монет — крушитель.

Краденое имущество в целом — добыча.

Ходить полуголым, чтобы вызвать сострадание, — на мели.

Кража свинца с крыши домов — пускать синего голубя.

Фальшивомонетчики — изготовители бит.

Полуночные бродяги, которые грабят пьяных мужчин, — охотники за жуками.

Вход в жилой дом, пока семья ушла в церковь, — мертвая засада.

Осужденный за воровство — вляпаться в рампу.

Городской миссионер или чтец Священного Писания — евангельский мельник.

Магазинная кража — подъем.

Скрытый от полиции — в лаванде.

Фальшивые банкноты — странные экраны.

Порка во время тюремного заключения — скроби или когти на завтрак.

Длиннопалые воры, эксперты в очистке дамских карманов, — тонкие проволочники.

Камера смертников — соляная коробка.

Тюремный капеллан — Леди Грин.

Мальчик-вор, гибкий, худой и дерзкий, такой, какого нанимают взломщики для проникновения в маленькое окно в задней части жилого дома, — маленький змеевик.

Так упорно жители преступных колоний придерживаются своей «латыни», что известный писатель предлагает печатать специальные религиозные трактаты, соответствующие их состоянию, на этом языке, как почти верный метод обеспечения их внимания.

Нет сомнений, что профессия профессионального вора — это горько тяжелое и трудоемкое занятие, полное лишений, о которых моральные люди не имеют представления, и включает в себя количество душевной тревоги и мучений, которые немногие человеческие существа могут выдержать в течение долгой жизни. Несколько лет назад священнослужитель, досконально знакомый с предметом, которым он занимался, написал о «Ворах и воровстве» в «Корнхилл Мэгэзин», и по поводу этой оцепенелой атмосферы страха, которая постоянно окружает даже старого «профессионала», он говорит:

«Но если знакомство с воровскими кварталами открыло мне удивительную тонкость и ловкость воровского братства, оно также научило меня виновному страху, нищете, моральной вине и страшным лишениям, которые выпадают на долю профессионального вора. Они ни на минуту не находятся в безопасности, и эта непрекращающаяся опасность порождает постоянную нервозность и страх. Иногда, посещая больных, я нежно клал руку на плечо одного из них, который случайно стоял на улице. Человек «вздрагивал, как виновное существо при страшном призыве», и ему требовалось две или три минуты, чтобы восстановить самообладание настолько, чтобы спросить меня: «Как вы сегодня, сэр?» Я никогда не видел, чтобы пословица «Подозрение всегда преследует виновный ум» была так болезненно проиллюстрирована, как в воровском квартале, лицами седых преступников, чьи сердца были изношены до твердости обесчещивающими цепями ссылки. Когда в сумерках вечера я говорил с одним из них, стоявшим без дела на ступенях кабака, я говорил низким и измененным тоном, чтобы он не сразу узнал меня: снова виновный вздрагивал, когда человек наклонялся вперед, тревожно вглядываясь в мое лицо».

Он никогда не отдыхает, этот несчастный профессиональный вор. Он ходит с орудиями войны, постоянно находящимися в его руках, и с врагами спереди и сзади, и справа и слева от него. «Кто угодно, слушая их разговоры», — заметил мне однажды вор (он был вором, в настоящее время обладающим свободой; не заключенным мошенником, практикующим «обман», как любит практиковать его заключенный мошенник), — «кто угодно подумал бы, слушая их разговоры, что нам было сплошное удовольствие, пока мы были на свободе, и что наши страдания не начинались, пока нас не поймали и не «убрали». Те, кто так думает, ничего об этом не знают. Возьмем, к примеру, человека, который живет «на скрещенном пути» и у которого есть «ребенок» или двое, и их мать дома. Я не говорю, что это мой случай, но вы можете принять его за таковой, если хотите. Она не воровка. Спросите ее, что она знает обо мне, и она скажет вам, что, к худшему, я связался с плохими людьми, и она жалеет, что я этого не сделал. Она жалеет, что я этого не сделал, может быть — не из-за какого-то чувства «хорошей девочки», а потому, что она любит меня. Это название чувства; у нас нет другого слова для этого чувства; и она не может вынести мысли, что я могу в любой час быть утащен на шесть месяцев или год, может быть. И это мои чувства тоже, и без ошибки, день за днем, и по воскресеньям, так же как и по будням. Она не любит меня больше, чем я ее, я готов поручиться за это; а что касается детей, особенно девочки, ну, я бы заблокировал колесо фургона своим телом, лишь бы ее драгоценная кожа не была поцарапана. Ну, поверьте мне на слово, я никогда не выхожу утром, и малыш говорит «до свидания», но я думаю «до свидания — да! может быть, это до свидания на более долгий срок, чем ты мечтаешь, ты, бедный маленький мальчик». И когда я выхожу на улицу, как долго я в безопасности? Ну, только на прямую длину этой улицы, насколько я вижу, что берег чист. Я могу найти стопор на любом повороте или на любом углу. И когда вы чувствуете руку на своем воротнике! Я часто задавался вопросом, что должны быть чувства парня, когда белый колпак натянут на его глаза, и старый Калкрафт возится вокруг его горла, чтобы правильно завязать веревку. Это должно быть намного хуже, чем другое чувство, скажете вы. Ну, если это так, мне интересно, как долго парень умудряется держаться, пока его не отпустят!»

Я тем более тревожусь отметить эти затянувшиеся реликты человечности и, я могу почти сказать, добродетели, которые, если их правильно искать, можно обнаружить в самых закоренелых преступниках, потому что в последнее время, кажется, растет склонность относиться к привычному преступнику так, как будто он перестал быть человеком и выродился в состояние самого низкого и самого неисправимого из хищных животных, пригодного только для того, чтобы быть переданным на милость большой группы охотников, которые носят синие мундиры вместо алых и носят посохи и наручники вместо кнутов и рогов, и быть преследуемым до смерти. Я уже имел случай в публичных газетах, и мне доставляет большое удовольствие вернуться к обвинению здесь, чтобы воскликнуть против варварских предложений джентльмена, занимающего высокое положение в полиции, полковника Фрейзера, комиссара городской полиции.

Ссылаясь на Билл о привычных преступниках, полковник Фрейзер говорит:

«Части 1 и 2 Билла главным образом предназначены для обеспечения более четкого полицейского надзора, чем существующий сейчас, над осужденными, находящимися на свободе по лицензии, и для распространения его на лиц, которые были или могут быть осуждены за тяжкое преступление; но все боли и наказания, которым такие лица подлежат, сделаны зависящими абсолютно от доказательств, которые должны быть представлены, что предполагаемые правонарушители являются фактическими держателями лицензий или осужденными преступниками, и большая трудность, которая так часто возникает при получении этого доказательства, представит серьезные препятствия для удовлетворительной работы статута.

«Организованные, как английские полицейские силы, им будет очень трудно, несмотря на предполагаемую систему регистрации, удовлетворительно отчитываться о передвижениях держателей лицензий или получить эффективный надзор над ними, если они полны решимости уклониться от него. Но число этих осужденных на свободе незначительно по сравнению с роями неоднократно судимых воров, которые доставляют бесконечно больше хлопот полиции, чем держатели лицензий, и которые постоянно избегают легкого приговора из-за невозможности получения готового доказательства их прежних судимостей».

Теперь приходит средство для этого неудовлетворительного положения дел!

«В качестве средства для этого я бы предложил, чтобы каждый осужденный, при освобождении по лицензии, и каждое лицо после второго осуждения за тяжкое преступление, были отмечены в тюрьме, при освобождении, таким образом, как мог бы направить Государственный секретарь — как это было практикой в случае дезертиров и людей, уволенных за проступок из армии: такая отметка должна быть принята как достаточное доказательство прежних судимостей.

«Точный способ, которым это должно быть осуществлено, является вопросом детали; но, путем простой комбинации алфавитных букв, подобных той, что используется при различении почтовых марок, никакие два человека не должны нести точно такую же отметку, и расположение букв могло бы быть таким, чтобы показать с первого взгляда не только конкретную тюрьму, в которой правонарушитель был в последний раз заключен, но также дату его последнего осуждения. Копии этих отметок, переданные в Центральный офис регистрации в Лондоне, сформировали бы бесценную запись истории привычных преступников и позволили бы полиции получить ту надежную информацию об их прошлом, отсутствие которой сейчас так часто позволяет практикующим правонарушителям избежать последствий своих проступков».

«Попытки могли бы, и вероятно были бы, предприняты, чтобы изменить внешний вид выдающих отпечатков; но было бы невозможно стереть их, и любое искусственное обесцвечивание кожи, появляющееся на конкретной части руки или тела, выбранной для тюремной отметки, должно рассматриваться как предоставляющее достаточное доказательство прежних судимостей; если только обвиняемый не мог показать — к удовлетворению судьи, перед которым он мог быть приведен, — что оно было произведено законными средствами».

Я рискнул переписать в его целостности основную часть «новой идеи» полковника Фрейзера, думая, что ее важность требовала этого. Это значительно во многом, что вызывает сожаление, исходя из такого источника. Это несколько извинительно, может быть, в обычном полицейском — который вчера мог быть сельскохозяйственным рабочим или членом сообщества, от которого не ожидается большего в плане образования, — если он проявляет своего рода неразумный, сторожевой антагонизм по отношению к преступным классам. Он проинструктирован во всех видах маневров и получает гинею в неделю, чтобы действовать против них — противопоставлять вес своей официально полосатой руки и полную силу своего удобного посоха против них, всякий раз, когда он находит правдоподобное оправдание для этого. И, возможно, это положение дел, которое не следует слишком стремиться реформировать. Полицейский, «слишком умный вдвое», обычно является инструментом несправедливости и препятствием на пути беспристрастного действия закона. Пока обычный констебль остается хорошо отрегулированной машиной и выполняет свои функции без скрежета или ненужного шума, мы не будем просить большего; но без сомнения мы ожидаем, и мы имеем право ожидать, некоторого проявления интеллекта и человечности со стороны главного инженера, который направляет и контролирует эти машины. Чиновник с вежливым образованием, обладающий глубоким знанием путей и средств и различных ресурсов врага, против которого он обязан обеспечить защиту, должен руководствоваться каким-то более щедрым чувством, чем то, которое указывает на бескомпромиссное истребление. Полковник Фрейзер должен помнить, что акт преступности не меняет полностью природу человека. Он — человеческое существо, в котором, возможно, из-за несчастного случая, возможно, из-за отчаянной и в некоторой степени преднамеренной культуры, определенные наросты, вредные для благосостояния общества, имеют рост; но клеймить, уничтожать и раздавливать под пяткой упомянутое существо из-за его нежелательных привязанностей — это почти то же самое, что разбивать набор ценных ваз, потому что в них было позволено скапливаться застойной воде. Можно утверждать, что если упомянутые вазы или люди скрывали преступный порок и загрязнение, пока все их вещество не стало насыщенным сверх возможности очистки, то чем скорее они будут полностью упразднены, тем лучше. На это я отвечаю, что пока лучшие известные методы очистки не были опробованы на грязных сосудах, мы не в состоянии сказать, что они неисправимы; и опять же, даже при условии, что вы могли бы обнаружить определенные такие сосуды, пригодные только для уничтожения, было бы чудовищной нелепостью издавать указ, приказывающий уничтожение каждого горшка подобного образца. И это почти то, как действовал бы полковник Фрейзер.

Пусть читатель на мгновение рассмотрит, каков был бы эффект, если бы такой закон, как предложенный комиссаром полиции для лондонского Сити, был принят. Во-первых, он, в своем немедленном действии, оказался бы чрезвычайно несправедливым по отношению к более мягкому сорту преступника. Если бы мы начали заново с нашей армией из двадцати тысяч завтра утром, и каждый член ее был бы осужден только один раз, была бы справедливость (допуская только ради аргумента, что в этом есть хоть какая-то справедливость) в том, чтобы выдвинуть угрозу, что следующий человек, который совершит проступок, будет заклеймен. Но, как обстоят дела, прежде чем прошел бы месяц, у нас были бы сотни несчастных бедняг, против имен которых стояло только два преступных обязательства, несущих ненавистное клеймо, в то время как тысячи старых и осторожных членов племени, знакомых с внутренностями каждой тюрьмы в Англии, выглядели бы, насколько это касается выдающей отметки, такими же невинными, как вы или я. И никакая «алфавитная почтовая система», какой бы изобретательной и хладнокровной она ни была, не избежала бы этой трудности. Единственным способом совершения полной справедливости по отношению ко всему корпусу преступников — молодым начинающим и старым практикам — было бы, всякий раз, когда последних в следующий раз брали, искать все тюремные записи о судимостях против них и записывать их в регулярном порядке на корчащейся плоти правонарушителей. Чтобы сделать это, однако, полковнику Фрейзеру пришлось бы отказаться от своей идеи клеймения на руке. Этот член во многих случаях предоставлял бы недостаточное пространство, даже если бы вы принесли хронику от плеча до кончиков пальцев и «перевернули» и продолжили длину ладони преступника. Как часто показывают газетные отчеты, есть злодеи, чьи каталоги преступлений едва ли могут быть выражены в столетии.

Но это плохие, уже настолько заклейменные и опаленные в сердце и разуме, что уколоть и опалить дюйм их внешней кожи было бы лишь щекотанием их тщеславия и дало бы им повод хвастаться еще одним шрамом, полученным в их пожизненной войне против общества. За исключением пыток или убийства их, мало что значит, какие меры предусмотрены против этих закоренелых злодеев. Но есть десятки и сотни тех, кто, хотя они заработали для себя имена преступников, классифицировать и заставлять сбиваться в кучу с вышеупомянутой группой было бы навлечь на себя величайшую ответственность, и такую, в которую при существующих обстоятельствах было бы совершенно не чем иным, как бессмысленной жестокостью вступать.

Что касается последнего упомянутого класса, то есть тех членов, которые в настоящее время не имели очень отчаянного знакомства с преступлением и его наказанием, я верю, что если бы с ними обращались разумно, очень большое число было бы только слишком радо сбежать от своей нынешней жизни нищеты. «Многие воры», — говорит писатель, чьи способные замечания тем более ценны, что они основаны на фактическом опыте и разговорах с людьми, о которых он пишет; «многие воры удерживаются в неохотном рабстве преступления из-за трудностей, которые они находят в получении честной работы и зарабатывании честного хлеба. Многие воры любят свое преступное призвание. Они прямо скажут вам, что не намерены усердно работать за фунт в неделю, когда могут легко заработать в пять раз больше воровством за меньшее время и жить как джентльмены. Но другие из них совершенно устали от риска, позора и страданий, связанных с их образом жизни. Некоторые из них когда-то были чистыми, честными и трудолюбивыми, и когда они больны или в тюрьме, они часто наполняются горьким раскаянием и дают самые сильные клятвы покончить с виновной жизнью».

«Представьте человека такого сорта в тюрьме. Его глаза открыты, и он видит перед собой пропасть неисправимой гибели, в которую он скоро будет погружен. Он хорошо знает, что деньги, заработанные воровством, уходят так же быстро, как приходят, и что нет никакой перспективы того, что он когда-нибудь сможет уйти на покой на свои нечестно нажитые доходы. Он выходит из тюрьмы, решив исправиться. Но куда ему идти? Что ему делать? Как ему жить? Что бы ни было сделано для него в тюрьме, мало или совсем не помогает, если, как только он покидает тюрьму, он должен идти в мир, заклейменный преступлением, незащищенный и без помощи. Освобожденный заключенный должен быть дружелюбным с кем-то, и он должен жить. Его преступные друзья будут развлекать его при понятном условии, что они будут вознаграждены из добычи его следующего грабежа. Таким образом, первая еда, которую он ест, и первая дружеская беседа, которую он ведет, становится наполовину вынуждающей инициативой будущего преступления. Часто только что освобожденный заключенный проходит через раунд буйства и пьянства сразу после своего освобождения из долгого заключения, как сделал бы любой другой человек в подобных обстоятельствах, у которого нет твердых принципов, чтобы поддержать его. И так, из-за отскока вновь обретенной свободы и влияния старой группы, человек снова деморализован. Освобожденный заключенный покидает тюрьму с хорошими решениями, но в тот момент, когда он входит в мир, перед ним встает темная и призрачная опасность быть выслеженным полицией, быть узнанным и оскорбленным, быть избегаемым и презираемым своими товарищами-рабочими, быть везде презираемым и покинутым».

Нет сомнений, что к этой полной нехватке друзей правильного сорта в момент выхода из тюрьмы можно отнести очень большой процент настойчивости в карьере преступления теми, кто однажды сделал ложный шаг. В этом отношении мы относимся к нашим преступникам сравнительно мягкого характера с большей жесткостью и суровостью, чем к тем, чьи повторные правонарушения привели к получению ими самых суровых приговоров закона. Осужденный, который освобождается после отбытия пятилетнего срока в Портленде, получает, прежде чем покинет ворота тюрьмы Миллбанк, денежное вознаграждение, варьирующееся по сумме в зависимости от характера, который был возвращен с ним из исправительного учреждения. И шансы, которые предоставляются ему для того, чтобы оставить свой старый образ жизни и стать честным человеком, не заканчиваются здесь. Существует Общество помощи заключенным, где он может получить немного больше денег и костюм рабочей одежды, и если он действительно проявляет склонность к исправлению, он может быть даже рекомендован на должность. Но для бедного несчастного, который причинил обществу гораздо меньше обиды, который стал мелким вором, вероятно, не по выбору, а из-за жесткой необходимости, и который горько раскаивается в своих правонарушениях, нет никого, кто взял бы его за руку и дал или одолжил бы ему хотя бы честную полкроны, чтобы сделать хороший старт. Можно сказать, что осужденный больше всего нуждается в помощи, потому что он осужденный, потому что он человек, с которым грабежи и насилие стали настолько знакомыми, что необходимо обеспечить его некоторым существенным поощрением, чтобы он не соскользнул обратно в старую колею. Более того, потому что он человек, настолько явно заклейменный, что самый неопытный полицейский может с первого взгляда узнать, кто он такой; тогда как человек, который был осужден только один раз, может, если у него есть склонность, пробиться среди честных людей, и никто из них не будет мудрее относительно ошибки, которую он совершил. И это было бы очень хорошо, если бы ему помогали в воссоединении с рядами честных кормильцев, но каково его положение, когда тюремная дверь закрывается за ним? Именно его нищета побудила его совершить кражу, которая отправила его в тюрьму, и теперь он выгнан из нее беднее, чем когда-либо, раздавленный и сломленный духом, и со всей его мужественностью, увядшей внутри него. Он чувствует стыд и позор, и в первые несколько часов своей свободы он охотно сжался бы обратно, чтобы спрятаться, даже в свою тюрьму, потому что, как он думает, люди смотрят на него так. Немного своевременной помощи спасло бы его, но ничто так не вероятно, как отчаянное «мне все равно», чтобы возникнуть из этого сознания вины и подозрения в том, что его избегают и сторонятся; и армия из двадцати тысяч получает еще одного новобранца.

Это, несомненно, часто бывает с преступником, виновным только в «первом правонарушении». Будь он мужчиной или мальчиком, однако, он не будет подвержен никакому такому болезненному смущению при своем выходе из тюрьмы после второго или третьего осуждения. К тому времени он заведет друзей. Он найдет компаньона или двух, чтобы «работать вместе», и они будут вести тщательный учет даты его заключения, а также продолжительности его срока заключения. Не сомневайтесь, что они будут на месте, чтобы порадоваться с ним его освобождению. Они знают точный час, когда тюремные ворота откроются и он выйдет, и там они готовы пожать ему руку. Готовы «угостить». Готовы предоставить ему ту трубку табака, по которой он испытывал такое частое желание, и поставить перед ним пенящуюся кружку пива. «Идем, старый приятель!» — говорят они, — «мы думали, что ты будешь рад выпить и немного табака, и у нас дома есть отличная порция говядины с печеной картошкой!»

Что же стало со всеми его благими намерениями — с тем здравым советом капеллана! «Твердо закрой глаза на искушения, которые могут предложить тебе твои старые приятели, — таковы были напутственные слова того доброго человека, — если они станут угрожать тебе, дай им отпор. Пусть первым испытанием твоей решимости станет прямое и смелое заявление о том, что ты покончил с ними и больше не желаешь иметь с ними ничего общего!» Превосходный совет, поистине! Но как освободившемуся человеку претворить его в жизнь? Как найти в себе силы оттолкнуть с холодной неблагодарностью такую теплоту, щедрость и добродушие? Какое право он имеет на них, чтобы они так с ним обращались? Они ему ничем не обязаны и не могут преследовать никаких скрытых и корыстных целей, тратя свое время и деньги на его комфорт. Все, чего они ожидают взамен, — это чтобы, если кто-то из них попадет в беду, подобную его, он так же постарается помочь ему, а это, конечно, совсем немного. Возможно, пока в ушах еще звучит добрый совет капеллана, вздох затаившегося раскаяния смешивается с выпуском дыма из первой восхитительной трубки, но он тут же топится в глотке бесплатного пива с мрачным размышлением: быть может, если бы те, кто называет себя его друзьями, пришли ему на помощь так же быстро и существенно, как эти его враги, он мог бы избежать позора вступления на старый преступный путь.

Как я пытался показать, лучшее время для работы с этими еще не очерствевшими преступниками ради их исправления — это как раз перед тем, как они покинут тюрьму по истечении срока наказания, или сразу же, как только они переступят ее порог и окажутся свободными людьми. Но даже если этот момент упущен и им позволено идти своим грешным путем, вовсе не обязательно откладывать доброе дело до тех пор, пока закон снова не схватит их. Притоны, в которых они укрываются, не неприступны. Они не живут в укрепленных пещерах, двери которых охраняются свирепыми собаками и вооруженными мечами и пистолетами членами банды. Удивительно, насколько послушно и уважительно они ведут себя по отношению к людям, которые их посещают, видя в них не кого иного, как собратьев, страдающих от великого несчастья, а не диких хищников, утративших все человеческое и заслуживающих лишь порки и клеймения. Один уже цитировавшийся мною автор рассказывает, что в течение двух лет в одном из крупнейших городов Англии он имел неограниченный доступ в квартал воров в любое время и при любых обстоятельствах — свадьбы, полуночные сборища, «благотворительные вечера», кабаки — он посещал их все. «Как я завоевал доверие преступного братства, не могу сказать. Я лишь искал их блага, никогда не приходил к ним без доброго дела, не задавал вопросов об их делах и не вмешивался в то, что меня не касалось; и справедливости ради следует сказать, что я никогда не получал от них, будь они пьяны или трезвы, ни одного недоброго взгляда или неуважительного слова... Я не прошел и нескольких месяцев со своей тихой миссией среди воров, как обнаружил ужасающий факт: они не верят в искренность, честность или доброту человеческой природы; и что этот последний и самый низкий скептицизм человеческого сердца был одним из самых мощных факторов, способствующих продолжению преступности. Они верят, что люди в целом не лучше их самих и что большинство людей совершит дурной поступок, если это послужит их целям. Они считают себя лучше многих «честных» людей, практикующих коммерческое мошенничество. Не имея ни капли веры в человеческую природу, они почти безнадежны; и только те, кто пробовал этот эксперимент, могут сказать, как трудно заставить вора поверить, что вы действительно бескорыстны и желаете ему добра. Тем не менее, организации, работающие над искоренением преступности, так или иначе работают с пользой и ведут к благой цели. Если бы я раньше ничего не знал о рвении и труде, затраченных за последние несколько лет на благо преступного населения, я бы узнал из общения с самими ворами, что среди них появился новый дух и что вне воровского мира происходит что-то для их блага. Воры, даже худшие из них, мрачно говорят о перспективах братства; точно так же, как краснокожий индеец жаловался бы на вымирание своего племени перед мощным маршем наступающей цивилизации».

Я могу подтвердить вышеприведенный рассказ во всех существенных деталях. В Лондоне мало мест хуже, чем некоторые части Коу-Кросс, особенно та его часть, которая в старину была известна как «Уоррен Джека Кетча» или, как чаще называют ее жители, «Маленький ад» из-за количества субъектов, которых она поставляла для работы палача. Если бы закон не был более милосерден, чем в былые времена, нет сомнений, что упомянутые гнусные гнезда, включая «Бит-Элли», «Брод-Ярд» и «Фрайинг-Пэн-Элли», все еще оправдывали бы присвоенное им название. Указанное место кишит ворами всех мастей, от семилетнего маленького грабителя, выхватывающего мелкие вещи с прилавков и витрин магазинов, до старого и опытного взломщика с богатым опытом тюремного заключения, как британского, так и зарубежного. И все же, в сопровождении хорошо известного им городского миссионера, я много раз ходил среди них, чувствуя себя в такой же безопасности, как если бы я шел по Чипсайду. Я могу дать показания, даже превосходящие показания последнего цитируемого автора. «Я никогда не задавал вопросов об их делах и не вмешивался в то, что меня не касалось», — говорит этот джентльмен. Я могу поручиться, что мой друг-пастор из миссии Коу-Кросс был менее сдержан. С прожженными негодяями среднего возраста он редко вел беседы, но никогда не упускал случая поговорить с молодыми людьми и подростками о порочности их образа жизни, и не безрезультатно. И не его мягкая речь или отточенное красноречие побеждали их. Он вовсе не был мрачным проповедником, обличающим преступления и их последствия; у него была жизнерадостная, обнадеживающая манера, которая гораздо лучше достигала цели. Он занимался своей христианской работой, насвистывая отрывки из гимнов самым оживленным образом. Однажды, когда я был с ним, мы увидели крадущуюся перед нами злодейскую фигуру, оборванную и грязную, с плечами, достаточно широкими, чтобы носить мешки с углем. «Это, — прошептал мой друг-миссионер, — пожалуй, самый худший персонаж из всех, что у нас есть. Он силен, как тигр, и почти так же свиреп. «Старый Бык» — так его зовут».

Я подумал, что мы, вероятно, пройдем мимо, не узнав столь опасного зверя, но мой друг был иного мнения. Сердечно хлопнув его по плечу, бесстрашный миссионер обратился к нему.

— Ну, Старый Бык!

— А! Как дела, мистер Кэтлин, сэр?

— Так хорошо, как я хотел бы видеть тебя, мой друг. Как поживаешь, Бык?

— О, очень паршиво, мистер Кэтлин. — И Бык опустил уши и неловко загреб одной стоптанной ногой в луже, как будто в душе возмущаясь тем, что его «прижали» таким образом.

— Видишь, что дела у тебя идут все хуже и хуже, а!

— Хуже уже некуда, и то радость!

— Ах, вот тут-то ты ошибаешься, Бык. Они могут стать в тысячу раз хуже, и так оно и будет, если ты не перевернешь новую страницу. Почему бы нет, Бык? Посмотри, какая оборванная, грязная старая страница у тебя сейчас!

(Бык, с беспокойным взглядом в сторону выхода из переулка, но все еще говоря со всем уважением): — Ах! Это все так, хозяин.

— Ну тогда, раз уж ты должен начать с новой страницы, почему бы не попробовать правильную — честную, а, Бык? Просто чтобы посмотреть, понравится ли тебе.

— Хорошо, мистер Кэтлин. Я подумаю об этом.

— Я бы хотел, чтобы ты подумал, Бык. Поверь мне на слово, тут мало смешного.

— Хорошо, хозяин, я не смеюсь. Я собираюсь стать образцовым человеком когда-нибудь — когда будет время. Утро доброе, мистер Кэтлин, сэр.

И «Старый Бык» удалился со странной ухмылкой на своем отталкивающем лице, явно не став ни лучше, ни хуже от короткой встречи со своим честным советчиком, но очень благодарный за то, что удалось уйти.

— Я бывал в комнате этого человека, — сказал мой стойкий, жизнерадостный маленький миссионер, — и спасал его жену из его жестоких рук, когда трое полицейских стояли на лестнице, боясь сделать еще шаг.

Он делал больше, чем просто в своей прямолинейной, грубоватой манере указывал им на то, какая постыдная трата жизни — весь день околачиваться в грязном дворе, не имея смелости выйти и искать свой жалкий заработок до наступления ночной темноты. Он предлагал найти им работу; он завел много друзей и смог это сделать, настойчиво призывая их попробовать честный труд хотя бы на месяц, чтобы узнать, что это такое, и ощутить его сладость. И многие пробовали; некоторые в шутку — как причудливый подвиг, ради которого стоит постараться, чтобы потом иметь возможность хвастаться этим, и через день-два возвращались к своей старой практике; другие пробовали и, к их чести будь сказано, придерживались этого. В глубине души я твердо убежден, что если бы таким людям, как мистер К. из миссии Коу-Кросс, который держит ключи не только от домов, где живут воры, но и, в значительной степени, ключ к характеру и особенностям самих воров, были предоставлены надлежащие возможности, то объем добра, которое они способны совершить, нас бы очень удивил.