«Души черного народа»

Но мы должны спешить в наше путешествие. Это, мимо чего мы проезжаем, приближаясь к Атланте, — древняя земля чероки, той храброй индейской нации, которая так долго боролась за свою отчизну, пока Судьба и правительство Соединенных Штатов не загнали их за Миссисипи. Если вы хотите ехать со мной, вы должны войти в «Вагон для цветных». Возражений не будет — там уже находятся четыре других белых человека и маленькая белая девочка со своей няней. Обычно расы там смешаны; но белый вагон — только для белых. Конечно, этот вагон не так хорош, как другой, но он довольно чист и удобен. Дискомфорт заключается главным образом в сердцах тех четырех черных людей вон там — и в моем.

Мы грохочем на юг вполне по-деловому. Голая красная глина и сосны Северной Джорджии начинают исчезать, а на их месте появляется богатая холмистая земля, пышная и кое-где хорошо возделанная. Это земля индейцев криков; и нелегко пришлось джорджианцам захватить ее. Города становятся все более частыми и интересными, и повсюду вырастают новенькие хлопковые фабрики. Ниже Мейкона мир становится темнее; ибо теперь мы приближаемся к Черному поясу — той странной земле теней, при виде которой в прошлом бледнели даже рабы и откуда теперь до мира за его пределами доносятся лишь слабые и полупонятные ропот. «Вагон для цветных» становится больше и на оттенок лучше; трое грубых полевых рабочих и двое или трое белых бездельников сопровождают нас, а газетчик все еще раскладывает свои товары на одном конце. Солнце садится, но мы можем видеть великую хлопковую страну, когда въезжаем в нее — почва теперь темная и плодородная, теперь тонкая и серая, с фруктовыми деревьями и ветхими постройками — всю дорогу до Олбани.

В Олбани, в самом сердце Черного пояса, мы останавливаемся. В двухстах милях к югу от Атланты, в двухстах милях к западу от Атлантики и в ста милях к северу от Великого залива лежит округ Доэрти с десятью тысячами негров и двумя тысячами белых. Река Флинт извивается вниз от Андерсонвилля и, внезапно поворачивая у Олбани, административного центра округа, спешит соединиться с Чаттахучи и морем. Эндрю Джексон хорошо знал Флинт и однажды промаршировал через него, чтобы отомстить за резню индейцев в Форт-Мимс. Это было в 1814 году, незадолго до битвы при Новом Орлеане; и по договору с криками, который последовал за этой кампанией, весь округ Доэрти и многие другие богатые земли были уступлены Джорджии. Тем не менее поселенцы сторонились этой земли, ибо индейцы были повсюду, и они были неприятными соседями в те дни. Паника 1837 года, которую Джексон завещал Ван Бюрену, повернула плантаторов от обедневших земель Вирджинии, Каролин и восточной Джорджии к Западу. Индейцы были переселены на Индейскую территорию, и поселенцы хлынули на эти желанные земли, чтобы восстановить свои разбитые состояния. В радиусе ста миль вокруг Олбани простиралась великая плодородная земля, пышная лесами сосны, дуба, ясеня, гикори и тополя; жаркая от солнца и влажная от богатой черной болотистой почвы; и здесь был заложен краеугольный камень Хлопкового королевства.

Олбани сегодня — это широкоуличный, спокойный южный город с широким рядом магазинов и салунов и фланкирующими рядами домов — белые обычно на севере, а черные на юге. Шесть дней в неделю город выглядит решительно слишком маленьким для самого себя и часто и подолгу дремлет. Но в субботу внезапно весь округ извергает себя на это место, и настоящий поток черного крестьянства вливается на улицы, заполняет магазины, блокирует тротуары, забивает проезды и полностью овладевает городом. Это черные, крепкие, неотесанные деревенские жители, добродушные и простые, разговорчивые до крайности, и все же гораздо более молчаливые и задумчивые, чем толпы Рейн-Пфальца, Неаполя или Кракова. Они пьют значительное количество виски, но не напиваются допьяна; они говорят и смеются громко временами, но редко ссорятся или дерутся. Они ходят по улицам, встречаются и сплетничают с друзьями, глазеют на витрины магазинов, покупают кофе, дешевые конфеты и одежду, а в сумерках едут домой — счастливые? ну нет, не совсем счастливые, но гораздо счастливее, чем если бы они не приехали.

Таким образом, Олбани — это настоящая столица, типичный южный окружной город, центр жизни десяти тысяч душ; их точка контакта с внешним миром, их центр новостей и сплетен, их рынок для покупки и продажи, займа и кредитования, их источник справедливости и закона. Когда-то мы так хорошо знали деревенскую жизнь и так мало городскую, что иллюстрировали городскую жизнь как жизнь тесно заселенного сельского района. Теперь мир почти забыл, что такое деревня, и мы должны представить маленький город черных людей, разбросанный далеко и широко по тремстам одиноким квадратным милям земли, без поезда или троллейбуса, посреди хлопка и кукурузы, и широких участков песка и мрачной почвы.

В Южной Джорджии в июле становится довольно жарко — своего рода тупая, решительная жара, которая кажется совершенно независимой от солнца; поэтому нам потребовалось несколько дней, чтобы набраться смелости покинуть крыльцо и отправиться на длинные проселочные дороги, чтобы мы могли увидеть этот неизвестный мир. Наконец мы отправились. Было около десяти утра, ярко, с легким ветерком, и мы неспешно потрусили на юг в долине Флинта. Мы проехали мимо разбросанных коробочных хижин рабочих кирпичного завода и длинного ряда многоквартирных домов, шутливо называемого «Ковчег», и вскоре оказались на открытой местности, на границах великих плантаций былых времен. Вот «место Джо Филдса»; грубым старым малым он был и убил немало «ниггеров» в свое время. Двенадцать миль тянулась его плантация — настоящее баронство. Почти все исчезло теперь; только разрозненные кусочки принадлежат семье, а остальное перешло к евреям и неграм. Даже те кусочки, что остались, тяжело заложены и, как и остальная земля, возделываются арендаторами. Вот один из них сейчас — высокий коричневый человек, трудолюбивый и пьющий, неграмотный, но сведущий в фермерском деле, о чем свидетельствуют его кивающие посевы. Этот пугающе новый дощатый дом — его, и он только что съехал из вон той покрытой мхом хижины с одной квадратной комнатой.

Из-за занавесок в доме Бентона, вниз по дороге, темное красивое лицо смотрит на незнакомцев; ибо проезжающие экипажи здесь не повседневное явление. Бентон — умный желтокожий человек с большой семьей, управляющий плантацией, разрушенной войной, а теперь являющейся сломанной опорой вдовы. Он мог бы быть состоятельным, говорят они; но он слишком много кутит в Олбани. И полупустынный дух пренебрежения, рожденный самой почвой, кажется, поселился на этих акрах. В прошлом здесь были хлопкоочистительные машины и оборудование; но они сгнили.

Вся земля кажется заброшенной и покинутой. Вот остатки огромных плантаций Шелдонов, Пеллотов и Ренсонов; но души их ушли. Дома лежат в полуразрушенном состоянии или полностью исчезли; заборы улетели, а семьи бродят по миру. Странные превратности встретили этих бывших хозяев. Вон там простираются широкие акры Билдада Рисора; он умер во время войны, но выскочка-надсмотрщик поспешил жениться на вдове. Затем он ушел, и его соседи тоже, и теперь остался только черный арендатор; но теневая рука внучатого племянника или кузена или кредитора хозяина тянется из серой дали, чтобы безжалостно взимать непомерную арендную плату, и поэтому земля неухожена и бедна. Только черные арендаторы могут выдержать такую систему, и они только потому, что должны. Десять миль мы проехали сегодня и не видели ни одного белого лица.

Непреодолимое чувство подавленности медленно опускается на нас, несмотря на яркое солнце и зеленые хлопковые поля. Это, значит, и есть Хлопковое королевство — тень чудесного сна. И где же Король? Возможно, это он — потеющий пахарь, возделывающий свои восемьдесят акров с двумя худыми мулами и ведущий тяжелую битву с долгами. Так мы сидим, размышляя, пока, когда мы поворачиваем за угол на песчаной дороге, внезапно не открывается более прекрасная сцена — аккуратный коттедж, уютно примостившийся у дороги, а рядом с ним маленький магазинчик. Высокий бронзовый человек встает с крыльца, когда мы окликаем его, и выходит к нашему экипажу. Он шести футов ростом, с серьезным лицом, которое улыбается сдержанно. Он идет слишком прямо, чтобы быть арендатором — да, он владеет двумястами сорока акрами. «Земля истощилась со времен бума тысяча восемьсот пятидесятого года», — объясняет он, и хлопок дешев. Три черных арендатора живут на его участке, и в своем маленьком магазинчике он держит небольшой запас табака, нюхательного табака, мыла и соды для окрестностей. Вот его хлопкоочистительная фабрика с только что установленным новым оборудованием. Триста тюков хлопка прошли через нее в прошлом году. Двоих детей он отправил учиться. Да, говорит он грустно, он справляется, но хлопок упал до четырех центов; я знаю, как Долг сидит, уставившись на него.

Где бы ни был Король, парки и дворцы Хлопкового королевства не исчезли полностью. Мы погружаемся даже сейчас в большие рощи дуба и возвышающейся сосны, с подлеском из мирта и кустарника. Это был «главный дом» Томпсонов — рабовладельческих баронов, которые правили своей каретой и четверкой в веселом прошлом. Все теперь тишина, пепел и спутанные сорняки. Владелец вложил все свое состояние в растущую хлопковую промышленность пятидесятых годов, и с падением цен в восьмидесятых он собрал вещи и украдкой уехал. Вон там еще одна роща, с неухоженной лужайкой, большими магнолиями и заросшими травой дорожками. Большой Дом стоит в полуразрушенном состоянии, его большая парадная дверь тупо смотрит на улицу, а задняя часть гротескно восстановлена для его черного арендатора. Потертый, хорошо сложенный негр он, неудачливый и нерешительный. Он усердно копает, чтобы платить аренду белой девушке, которая владеет остатком участка. Она вышла замуж за полицейского и живет в Саванне.

Время от времени мы натыкаемся на церкви. Вот одна сейчас — Шепердс, как они ее называют — большая выбеленная сараеподобная вещь, взгроможденная на каменные ходули и выглядящая так, словно она просто отдыхает здесь минутку и можно ожидать, что она в любой момент заковыляет прочь по дороге. И все же это центр сотни хижин; и иногда, в воскресенье, пятьсот человек издалека и вблизи собираются здесь, говорят, едят и поют. Рядом есть школьное здание — очень воздушный, пустой сарай; но даже это улучшение, ибо обычно школа проводится в церкви. Церкви варьируются от бревенчатых хижин до таких, как Шепердс, а школы — от ничего до этого маленького домика, который скромно сидит на границе округа. Это крошечный дощатый домик, может быть, десять на двадцать, и внутри имеет двойной ряд грубых нестроганых скамеек, опирающихся в основном на ножки, иногда на ящики. Напротив двери стоит квадратный самодельный стол. В одном углу — руины печки, а в другом — тусклая классная доска. Это самая веселая школа, которую я видел в Доэрти, кроме городской. Позади школы находится лодж-хаус в два этажа, еще не совсем законченный. Там собираются общества — общества «заботы о больных и погребения мертвых»; и эти общества растут и процветают.

Мы доехали до границ округа Доэрти и собирались повернуть на запад вдоль границы округа, когда добрый старик, чернокожий, седовласый, семидесяти лет от роду, указал нам на все эти достопримечательности. Сорок пять лет он прожил здесь, а теперь содержит себя и свою старуху-жену с помощью бычка, привязанного вон там, да подаяний своих чернокожих соседей. Он показывает нам ферму Хиллов прямо за границей округа в Бейкере — вдова и два дюжих сына, которые в прошлом году собрали десять тюков (здесь не нужно добавлять «хлопка»). Там есть заборы, свиньи и коровы, а молодой Мемнон с мягким голосом и бархатистой кожей, который подошел, слегка стесняясь, чтобы поприветствовать незнакомцев, гордится своим домом. Теперь мы поворачиваем на запад вдоль границы округа. Огромные разобранные стволы сосен возвышаются над зелеными хлопковыми полями, растрескивая свои голые узловатые пальцы в сторону края живого леса вдалеке. В этом крае мало красоты, лишь своего рода грубая заброшенность, которая внушает силу — своего рода обнаженное величие. Дома голые и прямые; здесь нет гамаков или кресел-качалок, и мало цветов. Поэтому, когда, как здесь, у Роудона, видишь лозу, цепляющуюся за маленькое крыльцо, и уютные окна, выглядывающие из-за заборов, переводишь дух. Думаю, я никогда раньше не осознавал в полной мере место Забора в цивилизации. Это Земля Без Заборов, где на каждом шагу притаились десятки уродливых однокомнатных хижин, безрадостных и грязных. Здесь лежит негритянская проблема в своей обнаженной грязи и нищете. И здесь нет заборов. Но время от времени в поле зрения попадают перекрещенные рейки или прямые штакетники, и тогда мы понимаем, что рядом есть прикосновение культуры. Конечно, Харрисон Гохейген — спокойный желтокожий мужчина, молодой, гладко выбритый и прилежный — конечно, он хозяин сотни акров, и мы ожидаем увидеть видение ухоженных комнат, пышных кроватей и смеющихся детей. Ведь разве у него нет хороших заборов? А те, что вон там, зачем им строить заборы на земле, сдаваемой в кабальную аренду? Это только увеличит их арендную плату.

Мы едем дальше, через пески и сосны, мимо мелькающих старых плантаций, пока в поле зрения не появляется группа построек — дерево и кирпич, мельницы и дома, разбросанные хижины. Это казалось целой деревней. Однако по мере приближения облик изменился: здания сгнили, кирпичи выпадали, мельницы молчали, а лавка была закрыта. Лишь в хижинах время от времени проявлялась ленивая жизнь. Я мог представить это место под какими-то странными чарами и был готов отправиться на поиски принцессы. Старый оборванный чернокожий, честный, простой и непредусмотрительный, рассказал нам эту историю. Волшебник Севера — Капиталист — примчался в семидесятых, чтобы покорить эту застенчивую темную почву. Он купил квадратную милю или больше, и одно время полевые рабочие пели, джины стонали, а мельницы жужжали. Затем наступили перемены. Сын агента присвоил средства и сбежал с ними. Затем исчез сам агент. Наконец, новый агент украл даже книги, и компания в гневе закрыла свой бизнес и свои дома, отказалась продавать и позволила домам, мебели и оборудованию ржаветь и гнить. Так плантация Уотерс-Лоринга была усмирена чарами нечестности и стоит как суровый упрек израненной земле.

Почему-то эта плантация завершила наше дневное путешествие; ибо я не мог стряхнуть с себя влияние этой безмолвной сцены. Мы скользили обратно к городу, мимо прямых, похожих на нити сосен, мимо темного пруда, усеянного деревьями, где воздух был тяжелым от мертвого сладкого аромата. Белые тонконогие кроншнепы пролетали мимо нас, а гранатовые цветы хлопка выглядели весело на фоне зеленых и пурпурных стеблей. Крестьянская девушка полола поле, в белой чалме и с черными конечностями. Все это мы видели, но чары все еще лежали на нас.

Какая удивительная эта земля — как полна она нерассказанных историй, трагедий и смеха, и богатого наследия человеческой жизни; омраченная трагическим прошлым и полная будущих обещаний! Это Черный пояс Джорджии. Округ Доэрти — это западный край Черного пояса, и люди когда-то называли его Египтом Конфедерации. Он полон исторического интереса. Во-первых, это Болото на западе, где Чикасавачи угрюмо течет на юг. Тень старой плантации лежит на его краю, заброшенная и темная. Затем идет пруд; появляются свисающий серый мох и солоноватые воды, а также леса, полные дичи. В одном месте лес горит, тлея в тусклом красном гневе; но никто не обращает внимания. Затем болото становится красивым; приподнятая дорога, построенная закованными в цепи негритянскими каторжниками, уходит в него и образует путь, огороженный и почти покрытый живой зеленью. Раскидистые деревья вырастают из расточительной пышности подлеска; большие темно-зеленые тени растворяются в черном фоне, пока все не превращается в одну массу спутанной полутропической листвы, удивительной в своем странном диком великолепии. Однажды мы пересекли черный безмолвный поток, где печальные деревья и извивающиеся лианы, все сверкающие огненно-желтым и зеленым, казались каким-то огромным собором — каким-то зеленым Миланом, построенным из дикого леса. И когда я переходил его, мне казалось, что я снова вижу ту жестокую трагедию семидесятилетней давности. Оцеола, вождь индейцев и негров, восстал в болотах Флориды, поклявшись отомстить. Его боевой клич достиг красных криков из Доэрти, и их боевой клич прозвучал от Чаттахучи до самого моря. Мужчины, женщины и дети бежали и падали перед ними, когда они ворвались в Доэрти. В тех тенях темный и отвратительно раскрашенный воин крался вперед — еще один и еще один, пока три сотни не пробрались в предательское болото. Затем ложная слизь, сомкнувшаяся вокруг них, призвала белых людей с востока. По пояс в воде они сражались под высокими деревьями, пока боевой клич не стих и индейцы не скользнули обратно на запад. Неудивительно, что лес красный.

Затем пришли черные рабы. День за днем в этих богатых болотистых землях был слышен лязг закованных в цепи ног, марширующих из Вирджинии и Каролины в Джорджию. День за днем песни черствых, вопли осиротевших и проклятия несчастных эхом отдавались от Флинта до Чикасавачи, пока к 1860 году в Западном Доэрти не возникло, пожалуй, самое богатое рабовладельческое королевство, которое когда-либо знал современный мир. Сто пятьдесят баронов командовали трудом почти шести тысяч негров, властвовали над фермами с девяноста тысячами акров возделанной земли, оцениваемыми даже во времена дешевой земли в три миллиона долларов. Двадцать тысяч тюков очищенного хлопка ежегодно отправлялись в Англию, Новую и Старую; и люди, которые приходили туда банкротами, зарабатывали деньги и богатели. За одно десятилетие производство хлопка увеличилось в четыре раза, а стоимость земель утроилась. Это был расцвет нуворишей и жизнь беззаботной расточительности среди хозяев. Четверки и шестерки породистых лошадей катили их кареты в город; открытое гостеприимство и веселые развлечения были правилом. Были разбиты парки и рощи, богатые цветами и лозами, а посреди них стоял низкий «большой дом» с широкими залами, крыльцом, колоннами и огромными каминами.

И все же при всем этом было что-то грязное, что-то вынужденное — определенное лихорадочное беспокойство и безрассудство; ибо разве не было все это шоу и мишура построено на стоне? «Эта земля была маленьким адом», — сказал мне оборванный, смуглый и серьезный человек. Мы сидели возле придорожной кузницы, а позади были голые руины чьего-то хозяйского дома. «Я видел, как ниггеры падали замертво в борозде, но их отпихивали в сторону, и плуг никогда не останавливался. Внизу, в караульном помещении, вот где текла кровь».

На таких основаниях королевство должно со временем пошатнуться и пасть. Хозяева переехали в Мейкон и Огасту, оставив на земле только безответственных надсмотрщиков. И результатом стало такое разорение, как это, «родовое поместье» Ллойдов: огромные развевающиеся дубы, раскинувшийся газон, мирты и каштаны, все заросшее и дикое; одинокий столб ворот, стоящий там, где когда-то был вход в замок; старая ржавая наковальня, лежащая среди гниющих мехов и дерева в руинах кузницы; широкий, ветхий старый особняк, коричневый и тусклый, заполненный теперь внуками рабов, которые когда-то прислуживали за его столами; в то время как семья хозяина сократилась до двух одиноких женщин, которые живут в Мейконе и жадно питаются остатками графства. Итак, мы едем дальше, мимо призрачных ворот и разрушающихся домов — мимо некогда процветающих ферм Смитов, Гэнди и Лагоров — и находим все обветшалым и полуразрушенным, даже там, где одинокая белая женщина, реликт иных дней, сидит одна в величии среди миль негров и каждый день ездит в город в своей старинной карете.

Это был действительно Египет Конфедерации — богатая житница, откуда картофель, кукуруза и хлопок текли к изголодавшимся и оборванным войскам Конфедерации, когда они сражались за дело, проигранное задолго до 1861 года. Укрытый и безопасный, он стал местом убежища для семей, богатства и рабов. И все же даже тогда началось жесткое безжалостное разграбление земли. Подпочвенная красная глина уже начала проглядывать над суглинком. Чем сильнее гнали рабов, тем более небрежным и фатальным было их земледелие. Затем пришла революция войны и Эмансипации, замешательство Реконструкции — и теперь, что такое Египет Конфедерации, и какое значение он имеет для благополучия или горя нации?

Это земля быстрых контрастов и странно смешанных надежды и боли. Вот сидит хорошенькая голубоглазая квартеронка, прячущая свои босые ноги; она вышла замуж только на прошлой неделе, а вон там, в поле, ее смуглый молодой муж, который полет, чтобы содержать ее, за тридцать центов в день без питания. Через дорогу — Гейтсби, смуглый и высокий, хозяин двух тысяч акров, хитроумно добытых и удерживаемых. Там есть лавка, которой управляет его чернокожий сын, кузница и хлопкоочистительная машина. В пяти милях отсюда находится город, принадлежащий и контролируемый одним белым выходцем из Новой Англии. Он владеет почти округом Род-Айленда, с тысячами акров и сотнями чернокожих рабочих. Их хижины выглядят лучше, чем большинство, а ферма с техникой и удобрениями гораздо более деловита, чем любая другая в округе, хотя управляющий жестко торгуется по поводу зарплаты. Когда теперь мы поворачиваем и смотрим на пять миль выше, там, на краю города, стоят пять домов проституток — два черных и три белых; и в одном из домов белых два года назад слишком открыто укрывали никчемного черного парня; поэтому его повесили за изнасилование. И здесь же высокий побеленный забор «частокола», как называют окружную тюрьму; белые говорят, что он всегда полон черных преступников — черные говорят, что в тюрьму отправляют только цветных парней, и не потому, что они виновны, а потому, что штату нужны преступники, чтобы пополнить свой доход их принудительным трудом.

Еврей — наследник рабовладельческого барона в Доэрти; и когда мы едем на запад, мимо широко раскинувшихся кукурузных полей и коренастых персиковых и грушевых садов, мы видим со всех сторон внутри круга темного леса Землю Ханаанскую. Кое-где встречаются истории о проектах по зарабатыванию денег, рожденных в быстрые дни Реконструкции — «улучшающие» компании, винные компании, мельницы и фабрики; большинство потерпело неудачу, и еврей стал наследником. Это прекрасная земля, этот Доэрти, к западу от Флинта. Леса чудесны, торжественные сосны исчезли, и это «Дубовые леса» с их богатством гикори, буков, дубов и пальметто. Но пелена долга висит над прекрасной землей; купцы в долгу у оптовиков, плантаторы в долгу у купцов, арендаторы должны плантаторам, а рабочие гнутся и сгибаются под бременем всего этого. Кое-где человек поднял голову над этими мутными водами. Мы проехали мимо одной огороженной животноводческой фермы с травой и пасущимся скотом, которая выглядела очень по-домашнему после бесконечной кукурузы и хлопка. Кое-где есть черные землевладельцы: вот худощавый, тускло-черный Джексон со своими ста акрами. «Я говорю: “Смотри вверх! Если не будешь смотреть вверх, не сможешь подняться”», — замечает Джексон философски. И он поднялся. Аккуратные амбары смуглого Картера сделали бы честь Новой Англии. Его хозяин помог ему начать, но когда черный человек умер прошлой осенью, сыновья хозяина немедленно предъявили права на поместье. «И эти белые люди тоже его получат», — сказал мой желтокожий собеседник.

Я отворачиваюсь от этих ухоженных акров с приятным чувством, что негры поднимаются. Даже тогда, однако, поля, по мере того как мы продвигаемся, начинают краснеть, а деревья исчезают. Появляются ряды старых хижин, заполненных арендаторами и рабочими — безрадостные, голые и грязные, по большей части, хотя кое-где сама старость и распад делают сцену живописной. Молодой черный парень приветствует нас. Ему двадцать два года, и он только что женился. До прошлого года ему везло с арендой; затем хлопок упал, и шериф конфисковал и продал все, что у него было. Поэтому он переехал сюда, где аренда выше, земля беднее, а владелец непреклонен; он арендует сорокадолларового мула за двадцать долларов в год. Бедный парень! — раб в двадцать два года. Эта плантация, принадлежащая теперь иностранцу, была частью знаменитого поместья Болтонов. После войны она много лет обрабатывалась бандами негритянских каторжников — и черных каторжников тогда было даже больше, чем сейчас; это был способ заставить негров работать, а вопрос вины был второстепенным. Рассказывают суровые истории о жестокости и дурном обращении с закованными в цепи вольноотпущенниками, но окружные власти были глухи, пока рынок свободного труда не был почти разрушен массовой миграцией. Затем они убрали каторжников с плантаций, но не раньше, чем один из самых красивых регионов «Дубовых лесов» был разрушен и превращен в красную пустыню, из которой только янки или иммигрант мог выжать больше крови из обремененных долгами арендаторов.

Неудивительно, что Люк Блэк, медлительный, тупой и обескураженный, шаркает к нашей повозке и говорит безнадежно. Зачем ему стараться? Каждый год находит его все глубже в долгах. Как странно, что Джорджия, провозглашенное миром убежище для бедных должников, должна привязывать своих собственных к лени и несчастью так же безжалостно, как когда-то Англия! Бедная земля стонет от родовых мук и дает едва сто фунтов хлопка с акра, где пятьдесят лет назад она давала в восемь раз больше. Из своего скудного урожая арендатор платит от четверти до трети в качестве арендной платы, а большую часть остального — в качестве процентов за еду и припасы, купленные в кредит. Двадцать лет вон тот чернокожий старик с запавшими щеками трудился при этой системе, а теперь, став поденщиком, содержит жену и кормит себя на свою зарплату в полтора доллара в неделю, получаемую только часть года.

Болтоновская ферма каторжников ранее включала соседнюю плантацию. Именно здесь каторжники размещались в большой бревенчатой тюрьме, которая стоит до сих пор. Мрачное место, оно остается таким до сих пор, с рядами уродливых хижин, заполненных угрюмыми невежественными арендаторами. «Какую арендную плату вы здесь платите?» — спросил я. «Я не знаю — какая она, Сэм?» «Все, что мы производим», — ответил Сэм. Это угнетающее место — голое, без тени, без очарования прошлых ассоциаций, только память о принудительном человеческом труде — сейчас, тогда и до войны. Они не счастливы, эти черные люди, которых мы встречаем по всему этому региону. В них мало той радостной беззаботности и игривости, которые мы привыкли связывать с плантационным негром. В лучшем случае естественное добродушие граничит с жалобой или превратилось в угрюмость и мрачность. И время от времени оно вспыхивает завуалированным, но горячим гневом. Я помню одного большого чернокожего с красными глазами, которого мы встретили у дороги. Сорок пять лет он трудился на этой ферме, начав с ничего и до сих пор не имея ничего. Конечно, он дал четырем детям начальное школьное образование, и, возможно, если бы новый закон о заборах не разрешал неогороженные посевы в Западном Доэрти, он мог бы вырастить немного скота и вырваться вперед. Как есть, он безнадежно в долгах, разочарован и озлоблен. Он остановил нас, чтобы расспросить о черном парне в Олбани, которого, как говорили, полицейский застрелил за громкие разговоры на тротуаре. А потом он сказал медленно: «Пусть белый человек тронет меня, и он умрет; я не хвастаюсь этим — я не говорю об этом громко или при детях — но я имею это в виду. Я видел, как они хлестали моего отца и мою старую мать в тех хлопковых рядах, пока не текла кровь; клянусь...» и мы поехали дальше.

Теперь Сирс, которого мы встретили следующим, бездельничающим под пухлыми дубами, был совсем другого склада. Счастлив? — Ну, да; он смеялся, подбрасывал камешки и думал, что мир таков, какой он есть. Он проработал здесь двенадцать лет и не имеет ничего, кроме заложенного мула. Дети? Да, семеро; но они не ходили в школу в этом году — не могли позволить себе книги и одежду, и не могли обойтись без их работы. Вон часть из них идет на поля сейчас — трое больших парней верхом на мулах и дюжая девушка с голыми коричневыми ногами. Беззаботное невежество и лень здесь, яростная ненависть и мстительность там — это крайности негритянской проблемы, с которыми мы столкнулись в тот день, и мы едва знали, что предпочли бы.

Кое-где мы встречаем ярких персонажей, совсем неординарных. Один вышел из куска недавно расчищенной земли, делая широкий крюк, чтобы избежать змей. Это был старый человек с впалыми щеками, с осунувшимся и характерным коричневым лицом. В нем была своего рода самодостаточная причудливость и грубоватый юмор, которые невозможно описать; определенная циничная серьезность, которая озадачивала. «Ниггеры завидовали мне на том месте, — сказал он, — и поэтому мы со старухой выпросили этот кусок леса, и я сам его расчистил. Ничего не делал два года, но, полагаю, теперь у меня есть урожай». Хлопок выглядел высоким и богатым, и мы похвалили его. Он низко поклонился, а затем поклонился почти до земли с невозмутимой серьезностью, которая казалась почти подозрительной. Затем он продолжил: «Мой мул умер на прошлой неделе» — бедствие в этом крае, равное разрушительному пожару в городе, — «но белый человек одолжил мне другого». Затем он добавил, глядя на нас: «О, я лажу с белыми людьми». Мы перевели разговор. «Медведи? олени?» — ответил он, — «ну, я бы сказал, что были», и он выпалил серию храбрых ругательств, рассказывая охотничьи байки о болоте. Мы оставили его стоять посреди дороги, глядя нам вслед, и при этом, по-видимому, не замечая нас.

Поместье Уайстл, которое включает его кусочек земли, было куплено вскоре после войны английским синдикатом «Дикси Коттон энд Корн Компани». Удивительно много стиля привнес их фактор со своими слугами и каретой-шестеркой; настолько, что предприятие вскоре пришло к неразрешимому банкротству. Никто не живет в старом доме сейчас, но каждый год зимой приезжает человек с Севера и собирает свои высокие арендные платы. Я не знаю, что более трогательно — такие старые пустые дома или дома сыновей хозяев. Печальные и горькие истории скрыты за этими белыми дверями — истории бедности, борьбы, разочарования. Революция, подобная той, что была в 63-м, — это ужасная вещь; те, кто вставал богатыми утром, часто спали в постелях нищих. Нищие и вульгарные спекулянты поднялись, чтобы править ими, и их дети сбились с пути. Посмотрите вон на тот печального цвета дом с его хижинами, заборами и радостными посевами! Внутри не радостно; в прошлом месяце блудный сын борющегося отца написал домой из города с просьбой о деньгах. Деньги! Откуда им было взяться? И поэтому сын встал ночью и убил своего ребенка, и убил свою жену, и застрелился сам. И мир пошел дальше.

Я помню, как объезжал поворот дороги рядом с изящным кусочком леса и поющим ручьем. Длинный низкий дом стоял перед нами, с крыльцом и летящими колоннами, огромной дубовой дверью и широким газоном, сияющим в вечернем солнце. Но оконных стекол не было, колонны были изъедены червями, а поросшая мхом крыша проваливалась. С любопытством я заглянул в сорванную с петель дверь и увидел, где на стене через весь зал было написано некогда веселыми буквами выцветшее «Добро пожаловать».

Совсем не похожа на юго-западную часть округа Доэрти северо-западная. Трезво засаженная дубом и сосной, она не имеет той полутропической пышности юго-запада. К тому же здесь меньше признаков романтического прошлого и больше систематического современного захвата земли и зарабатывания денег. Белые люди здесь более заметны, а фермер и наемный труд в некоторой степени заменяют отсутствующего лендлорда и арендатора, обремененного кабальной платой. Урожаи не имеют ни пышности более богатой земли, ни признаков небрежности, которые так часто встречаются, и здесь кое-где были заборы и луга. Большая часть этой земли была бедной и не заслуживала внимания рабовладельческого барона до войны. С тех пор его бедные родственники и иностранные иммигранты захватили ее. Доходы фермера слишком малы, чтобы позволить много платить за труд, и все же он не хочет продавать мелкие фермы. Там есть негр Сэнфорд; он проработал четырнадцать лет надсмотрщиком в поместье Лэдсонов и «выплатил достаточно за удобрения, чтобы купить ферму», но владелец не хочет продавать несколько акров.

Двое детей — мальчик и девочка — усердно полет на полях фермы, где работает Корлисс. Он гладко выбрит и смугл, и огораживает своих свиней. Раньше он управлял успешной хлопкоочистительной машиной, но Траст по производству хлопкового масла снизил цену на очистку настолько, что, по его словам, это едва окупается. Он указывает на величественный старый дом через дорогу как на дом «Папы Уиллиса». Мы с нетерпением едем туда, ибо «Папа Уиллис» был высоким и могучим черным Моисеем, который вел негров целое поколение и вел их хорошо. Он был баптистским проповедником, и когда он умер, две тысячи черных людей последовали за ним к могиле; и теперь они каждый год читают его похоронную проповедь. Его вдова живет здесь — сморщенная, остролицая маленькая женщина, которая причудливо присела в реверансе, когда мы приветствовали ее. Дальше живет Джек Делсон, самый процветающий негритянский фермер в округе. Радость встретить его — большой широкоплечий, красивый черный человек, умный и веселый. Он владеет шестьюстами пятьюдесятью акрами и имеет одиннадцать черных арендаторов. Аккуратный и опрятный дом, приютившийся в цветнике, и маленькая лавка стоит рядом с ним.

Мы проезжаем поместье Мансона, где отважная белая вдова арендует и борется; и одиннадцать сотен акров плантации Сеннет с ее негритянским надсмотрщиком. Затем характер ферм начинает меняться. Почти все земли принадлежат русским евреям; надсмотрщики — белые, а хижины — голые дощатые дома, разбросанные кое-где. Арендная плата высока, и здесь много поденщиков и «контрактных» рабочих. Здесь идет острая, тяжелая борьба за существование, и мало у кого есть время поговорить. Устав от долгой поездки, мы с радостью въезжаем в Гиллонсвилл. Это безмолвная группа фермерских домов, стоящих на перекрестке, с одной закрытой лавкой и другой, которую держит негритянский проповедник. Они рассказывают великие истории о занятых временах в Гиллонсвилле до того, как все железные дороги пришли в Олбани; теперь это в основном воспоминание. Проезжая по улице, мы останавливаемся у проповедника и садимся перед дверью. Это была одна из тех сцен, которые нельзя скоро забыть: широкий, низкий, маленький дом, чья материнская крыша дотягивалась и укрывала уютное маленькое крыльцо. Там мы сидели после долгой жаркой поездки, пили прохладную воду — разговорчивый маленький лавочник, который является моим ежедневным спутником; молчаливая старая черная женщина, латающая панталоны и не говорящая ни слова; оборванная картина беспомощного несчастья, который заглянул просто чтобы увидеть проповедника; и, наконец, опрятная степенная жена проповедника, пухлая, желтокожая и умная. «Своя земля?» — сказала жена; «ну, только этот дом». Затем она добавила тихо: «Мы купили семьсот акров вон там, наверху, и заплатили за них; но они обманули нас, лишив их. Селлс был владельцем». «Селлс!» — отозвалось оборванное несчастье, которое прислонилось к балюстраде и слушало, — «он законченный мошенник. Я работал на него тридцать семь дней этой весной, и он заплатил мне картонными чеками, которые должны были быть обналичены в конце месяца. Но он никогда не обналичивал их — все откладывал меня. Затем пришел шериф и забрал моего мула, кукурузу и мебель...» «Мебель? Но мебель по закону освобождена от конфискации». «Ну, он забрал ее все равно», — сказал человек с жестким лицом.

VIII. О поисках Золотого руна

Но Зверь сказал в своей груди: «Пока мельницы, что я кручу, не остановятся, Богатства будут пылью пыли, сухим пеплом будет пир!

«На сильных и хитрых немногих Я буду сыпать циничные милости; Я набью их утробу избытком, пока их дух не умрет; У терпеливых и низких Я отниму радости, которые они знают; Они будут алкать суеты и все равно оставаться голодными. Безумие охватит народ, возникнут жуткие ревности; Кровь брата будет взывать к брату до мертвых и пустых небес».

УИЛЬЯМ ВОН МУДИ.

Вы когда-нибудь видели хлопковое поле, белое от урожая — его золотое руно, парящее над черной землей, как серебристое облако с темно-зеленой каймой, его смелые белые сигналы, развевающиеся, как пена волн от Каролины до Техаса через это Черное и человеческое Море? Я иногда наполовину подозревал, что именно здесь крылатый баран Хризомалл оставил то Руно, за которым Ясон и его аргонавты смутно блуждали в теневой Восток три тысячи лет назад; и, конечно, можно было бы составить красивую и не натянутую аналогию колдовства и зубов дракона, и крови, и вооруженных людей между древними и современными поисками Золотого руна в Черном море.

И теперь золотое руно найдено; не только найдено, но и, на своей родине, соткано. Ибо гул хлопковых мельниц — это самая новая и самая значительная вещь на Новом Юге сегодня. По всей Каролине и Джорджии, вплоть до Мексики, поднимаются эти суровые красные здания, голые и простые, и все же настолько занятые и шумные, что они едва ли кажутся принадлежащими медленной и сонной земле. Возможно, они выросли из зубов дракона. Так Хлопковое Королевство все еще живет; мир все еще склоняется под ее скипетром. Даже рынки, которые когда-то бросали вызов выскочке, один за другим переползли через моря, а затем медленно и неохотно, но верно, двинулись к Черному поясу.

Конечно, есть те, кто понимающе качает головами и говорит нам, что столица Хлопкового Королевства переместилась из Черного пояса в Белый — что негр сегодня выращивает не более половины урожая хлопка. Такие люди забывают, что урожай хлопка удвоился, и более чем удвоился, со времен рабства, и что, даже признавая их довод, негр все еще остается верховным в Хлопковом Королевстве, большем, чем то, на котором Конфедерация строила свои надежды. Таким образом, негр сегодня является одной из главных фигур в великой мировой индустрии; и это, само по себе, и в свете исторического интереса, делает полевых рабочих хлопкового края достойными изучения.

Мы редко изучаем положение негров сегодня честно и внимательно. Настолько легче предположить, что мы знаем все. Или, возможно, уже сделав выводы в своих умах, мы не хотим, чтобы они были нарушены фактами. И все же как мало мы на самом деле знаем об этих миллионах — об их повседневной жизни и стремлениях, об их простых радостях и печалях, об их реальных недостатках и значении их преступлений! Все это мы можем узнать только путем тесного контакта с массами, а не путем оптовых аргументов, охватывающих миллионы, разделенные во времени и пространстве и сильно различающиеся по подготовке и культуре. Сегодня же, мой читатель, давайте обратим наши лица к Черному поясу Джорджии и постараемся просто узнать положение черных сельскохозяйственных рабочих в одном округе там.

Здесь в 1890 году жили десять тысяч негров и две тысячи белых. Страна богата, но люди бедны. Ключевое слово Черного пояса — долг; не коммерческий кредит, а долг в смысле постоянной неспособности большей части населения сделать так, чтобы доход покрывал расходы. Это прямое наследие Юга от расточительной экономики рабовладельческого режима; но оно было подчеркнуто и доведено до кризиса Эмансипацией рабов. В 1860 году в округе Доэрти было шесть тысяч рабов, стоивших по меньшей мере два с половиной миллиона долларов; его фермы оценивались в три миллиона — что составляло пять с половиной миллионов собственности, стоимость которой в значительной степени зависела от рабовладельческой системы и от спекулятивного спроса на землю, некогда удивительно богатую, но уже частично лишенную жизненных сил из-за небрежной и истощающей культуры. Война тогда означала финансовый крах; вместо пяти с половиной миллионов 1860 года в 1870 году остались только фермы, оцененные менее чем в два миллиона. С этим пришла усилившаяся конкуренция в культуре хлопка со стороны богатых земель Техаса; последовало устойчивое падение нормальной цены на хлопок, с примерно четырнадцати центов за фунт в 1860 году, пока она не достигла четырех центов в 1898 году. Именно такая финансовая революция вовлекла владельцев хлопкового пояса в долги. И если дела шли плохо у хозяина, как обстояли дела у человека?

Плантации округа Доэрти во времена рабства не были такими внушительными и аристократическими, как в Вирджинии. Большой Дом был меньше и обычно одноэтажным, и располагался очень близко к хижинам рабов. Иногда эти хижины тянулись по обе стороны, как крылья; иногда только с одной стороны, образуя двойной ряд или окаймляя дорогу, которая сворачивала на плантацию с главной магистрали. Форма и расположение хижин рабочих по всему Черному поясу сегодня такие же, как во времена рабства. Некоторые живут в тех же самых хижинах, другие — в хижинах, перестроенных на местах старых. Все они разбросаны небольшими группами по лицу земли, сосредоточиваясь вокруг какого-нибудь ветхого Большого Дома, где живет главный арендатор или агент. Общий характер и расположение этих жилищ остаются в целом неизменными. В округе, за пределами корпоративного города Олбани, в 1898 году было около полутора тысяч негритянских семей. Из всех них только одна семья занимала дом с семью комнатами; только четырнадцать имеют пять комнат или больше. Масса живет в одно- и двухкомнатных домах.

Размер и устройство домов людей — не самый плохой показатель их состояния. Если мы тогда более внимательно изучим эти негритянские дома, мы найдем много неудовлетворительного. По всему лицу земли стоит однокомнатная хижина — то стоящая в тени Большого Дома, то глядящая на пыльную дорогу, то поднимающаяся темной и мрачной среди зелени хлопковых полей. Она почти всегда старая и голая, построенная из грубых досок, не оштукатуренная и не обшитая потолком. Свет и вентиляция обеспечиваются единственной дверью и квадратным отверстием в стене с деревянной ставней. Нет ни стекла, ни крыльца, ни украшений снаружи. Внутри камин, черный и дымный, и обычно шаткий от старости. Кровать или две, стол, деревянный сундук и несколько стульев составляют мебель; в то время как случайная афиша или газета составляют украшения для стен. Время от времени можно найти такую хижину, содержащуюся в безупречной чистоте, с веселыми дымящимися каминами и гостеприимной дверью; но большинство из них грязные и ветхие, пахнущие едой и сном, плохо проветриваемые и какие угодно, только не дома.

Прежде всего, хижины переполнены. Мы привыкли связывать переполненность с домами в городах почти исключительно. Это прежде всего потому, что у нас так мало точных знаний о сельской жизни. Здесь, в округе Доэрти, можно найти семьи из восьми и десяти человек, занимающие одну или две комнаты, и на каждые десять комнат жилья для негров приходится двадцать пять человек. Худшие жилищные мерзости Нью-Йорка не имеют более двадцати двух человек на каждые десять комнат. Конечно, одна маленькая, тесная комната в городе, без двора, во многих отношениях хуже, чем большая одиночная сельская комната. В других отношениях она лучше; в ней есть стеклянные окна, приличный дымоход и надежный пол. Единственное большое преимущество негритянского крестьянина в том, что он может проводить большую часть своей жизни вне своей лачуги, на открытых полях.

Есть четыре главные причины этих жалких домов: во-первых, давний обычай, рожденный рабством, отвел такие дома неграм; белым рабочим предложили бы лучшие условия, и они могли бы, по этой и подобным причинам, давать лучшую работу. Во-вторых, негры, привыкшие к таким условиям, как правило, не требуют лучшего; они не знают, что означают лучшие дома. В-третьих, лендлорды как класс еще не осознали, что это хорошее деловое вложение — повышать уровень жизни среди рабочей силы медленными и разумными методами; что негритянский рабочий, который требует три комнаты и пятьдесят центов в день, давал бы более эффективную работу и оставлял бы большую прибыль, чем обескураженный труженик, сбивающий свою семью в одну комнату и работающий за тридцать центов. Наконец, при таких условиях жизни мало стимулов для того, чтобы рабочий стал лучшим фермером. Если он амбициозен, он переезжает в город или пробует другую работу; как фермер-арендатор его перспективы почти безнадежны, и, следуя этому как временной мере, он берет дом, который ему дают, без протеста.

В таких домах, значит, живут эти негритянские крестьяне. Семьи бывают как маленькие, так и большие; много одиноких арендаторов — вдов и холостяков, и остатков распавшихся групп. Система труда и размер домов способствуют распаду семейных групп: взрослые дети уходят как контрактные рабочие или мигрируют в город, сестра идет в услужение; и поэтому находишь много семей с множеством младенцев и много молодоженов, но сравнительно мало семей с полувзрослыми и взрослыми сыновьями и дочерьми. Средний размер негритянских семей, несомненно, уменьшился после войны, прежде всего из-за экономического стресса. В России более трети женихов и более половины невест моложе двадцати; то же самое было верно и для негров до войны. Сегодня, однако, очень немногие из парней и менее пятой части негритянских девушек моложе двадцати состоят в браке. Молодые люди женятся в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти лет; молодые женщины — от двадцати до тридцати. Такая отсрочка обусловлена трудностью заработать достаточно, чтобы вырастить и содержать семью; и это, несомненно, ведет в сельских районах к сексуальной аморальности. Форма этой аморальности, однако, очень редко является проституцией и реже незаконнорожденностью, чем можно было бы представить. Скорее, она принимает форму разделения и дезертирства после того, как семейная группа была сформирована. Число раздельно живущих лиц составляет тридцать пять на тысячу — очень большое число. Было бы, конечно, несправедливо сравнивать это число со статистикой разводов, ибо многие из этих раздельно живущих женщин на самом деле овдовели, если бы стала известна правда, а в других случаях разделение не является постоянным. Тем не менее, здесь лежит очаг величайшей моральной опасности. Среди этих негров почти нет или совсем нет проституции, и более трех четвертей семей, как показало подворное расследование, заслуживают того, чтобы быть классифицированными как порядочные люди с значительным уважением к женскому целомудрию. Конечно, идеи массы не подошли бы Новой Англии, и есть много свободных привычек и понятий. И все же уровень незаконнорожденности, несомненно, ниже, чем в Австрии или Италии, а женщины как класс скромны. Чумное пятно в сексуальных отношениях — это легкий брак и легкое расставание. Это не внезапное развитие и не плод Эмансипации. Это прямое наследие рабства. В те дни Сэм, с согласия своего хозяина, «сошелся» с Мэри. Никакой церемонии не требовалось, и в занятой жизни больших плантаций Черного пояса от нее обычно отказывались. Если теперь хозяину требовалась работа Сэма на другой плантации или в другой части той же плантации, или если он задумывал продать раба, супружеская жизнь Сэма с Мэри обычно бесцеремонно прерывалась, и тогда в интересах хозяина было, чтобы оба они взяли новых партнеров. Этот широко распространенный обычай двух столетий не был искоренен за тридцать лет. Сегодня внук Сэма «сходится» с женщиной без лицензии или церемонии; они живут вместе прилично и честно и являются, по всем намерениям и целям, мужем и женой. Иногда эти союзы никогда не прерываются до самой смерти; но в слишком многих случаях семейные ссоры, бродячий дух, соперник или, возможно, чаще безнадежная битва за содержание семьи ведут к разделению, и результатом является разбитое домашнее хозяйство. Негритянская церковь сделала много, чтобы остановить эту практику, и теперь большинство брачных церемоний совершается пасторами. Тем не менее, зло все еще глубоко укоренилось, и только общее повышение уровня жизни окончательно вылечит его.

Глядя теперь на черное население округа в целом, справедливо охарактеризовать его как бедное и невежественное. Возможно, десять процентов составляют состоятельные и лучшие из рабочих, в то время как по меньшей мере девять процентов — совершенно распутные и порочные. Остальные, более восьмидесяти процентов, бедны и невежественны, довольно честны и добронамеренны, трудолюбивы и до некоторой степени нерадивы, с некоторой, но не большой сексуальной распущенностью. Такие классовые границы отнюдь не фиксированы; они варьируются, можно почти сказать, с ценой на хлопок. Степень невежества не может быть легко выражена. Мы можем сказать, например, что почти две трети из них не умеют читать или писать. Это лишь частично выражает факт. Они невежественны в отношении мира вокруг них, современной экономической организации, функции правительства, индивидуальной ценности и возможностей — почти всех тех вещей, которые рабство в целях самообороны должно было мешать им изучать. Многое из того, что белый мальчик впитывает с самой ранней социальной атмосферы, формирует озадачивающие проблемы зрелых лет черного мальчика. Америка — это не другое слово для Возможности для всех ее сыновей.

Нам легко потеряться в деталях, пытаясь уловить и понять реальное состояние массы человеческих существ. Мы часто забываем, что каждая единица в массе — это пульсирующая человеческая душа. Невежественной она может быть, и пораженной бедностью, черной и странной в конечностях, путях и мыслях; и все же она любит и ненавидит, она трудится и устает, она смеется и проливает свои горькие слезы, и смотрит с неопределенной и ужасной тоской на мрачный горизонт своей жизни — все это, совсем как вы и я. Эти черные тысячи на самом деле не ленивы; они непредусмотрительны и небрежны; они настаивают на том, чтобы нарушить монотонность труда взглядом на великий городской мир в субботу; у них есть свои бездельники и свои негодяи; но огромная масса из них работает непрерывно и верно за вознаграждение, и при обстоятельствах, которые вызвали бы равные добровольные усилия со стороны немногих, если вообще каких-либо других современных рабочих классов. Более восьмидесяти восьми процентов из них — мужчины, женщины и дети — фермеры. Действительно, это почти единственная индустрия. Большинство детей получают школьное образование после того, как «урожай убран», и очень немногие остаются в школе после того, как началась весенняя работа. Детский труд можно найти здесь в некоторых из его худших фаз, как способствующий невежеству и задерживающий физическое развитие. У взрослых мужчин округа мало разнообразия в работе: тринадцать сотен — фермеры, и две сотни — рабочие, возчики и т.д., включая двадцать четыре ремесленника, десять купцов, двадцать один проповедник и четыре учителя. Эта узость жизни достигает своего максимума среди женщин: тринадцать сотен пятьдесят из них — сельскохозяйственные рабочие, сто — слуги и прачки, оставляя шестьдесят пять домохозяек, восемь учителей и шесть швей.

Среди этих людей нет класса досуга. Мы часто забываем, что в Соединенных Штатах более половины молодежи и взрослых не зарабатывают доходы в мире, а создают дома, узнают о мире или отдыхают после жары борьбы. Но здесь девяносто шесть процентов трудятся; ни у кого нет досуга, чтобы превратить голую и безрадостную хижину в дом, нет стариков, чтобы сидеть у огня и передавать традиции прошлого; мало беззаботного счастливого детства и мечтательной юности. Тупая монотонность ежедневного труда нарушается только весельем бездумных и субботней поездкой в город. Труд, как и весь фермерский труд, монотонен, и здесь мало техники и инструментов, чтобы облегчить его обременительную каторжную работу. Но при всем этом это работа на чистом открытом воздухе, и это что-то значит в день, когда свежий воздух в дефиците.

Земля в целом все еще плодородна, несмотря на долгое злоупотребление. В течение девяти или десяти месяцев подряд урожаи будут приходить, если их попросить: садовые овощи в апреле, зерно в мае, дыни в июне и июле, сено в августе, сладкий картофель в сентябре, и хлопок с тех пор до Рождества. И все же на двух третях земли есть только один урожай, и это оставляет тружеников в долгах. Почему это так?

Вдали по дороге Бэйсан, где широкие плоские поля окаймлены огромными дубовыми лесами, находится плантация; много тысяч акров она когда-то занимала, здесь и там, и за большим лесом. Тринадцать сотен человеческих существ здесь подчинялись призыву одного — были его в теле, и в значительной степени в душе. Один из них живет там до сих пор — невысокий, коренастый человек, его тускло-коричневое лицо изрезано и осунулось, а плотно завитые волосы седо-белые. Урожаи? Просто сносные, сказал он; просто сносные. Дела идут? Нет — дела у него совсем не идут. Смит из Олбани «снабжает» его, и его арендная плата — восемьсот фунтов хлопка. Нельзя ничего заработать на этом. Почему он не купил землю! Хм! Нужно много денег, чтобы купить землю. И он отворачивается. Свободен! Самая жалкая вещь среди всей черной руины военного времени, среди разбитых состояний хозяев, погубленных надежд матерей и дев, и падения империи — самая жалкая вещь среди всего этого был черный вольноотпущенник, который бросил свою мотыгу, потому что мир назвал его свободным. Что означала такая насмешка над свободой? Ни цента денег, ни дюйма земли, ни куска еды — даже не владение лохмотьями на его спине. Свободен! В субботу, раз или два в месяц, старый хозяин до войны обычно раздавал бекон и муку своим неграм. И после того, как первый прилив свободы прошел, и его истинная беспомощность открылась вольноотпущеннику, он вернулся и поднял свою мотыгу, и старый хозяин все еще раздавал ему бекон и муку. Юридическая форма службы теоретически была совсем другой; на практике поденный труд в бандах был заменен на выполнение задач или «издольщину»; и раб постепенно стал издольщиком, или арендатором на долях, по названию, но рабочим с неопределенной зарплатой на деле.

Все же цена на хлопок падала, и постепенно лендлорды покинули свои плантации, и началось правление купца. Купец Черного пояса — любопытный институт: отчасти банкир, отчасти лендлорд, отчасти банкир и отчасти деспот. Его лавка, которая чаще всего стояла на перекрестках и становилась центром еженедельной деревни, теперь переехала в город; и туда негритянский арендатор следует за ним. Купец держит все — одежду и обувь, кофе и сахар, свинину и муку, консервированные и сушеные товары, повозки и плуги, семена и удобрения — и то, чего у него нет в наличии, он может дать вам заказ в лавке через дорогу. Сюда, значит, приходит арендатор, Сэм Скотт, после того как он заключил контракт с агентом какого-нибудь отсутствующего лендлорда о найме сорока акров земли; он нервно теребит свою шляпу, пока купец заканчивает свою утреннюю болтовню с полковником Сондерсом, и выкрикивает: «Ну, Сэм, что ты хочешь?» Сэм хочет, чтобы он «снабдил» его, т.е. авансировал ему еду и одежду на год, а возможно, семена и инструменты, пока его урожай не будет выращен и продан. Если Сэм кажется благоприятным субъектом, он и купец идут к юристу, и Сэм оформляет закладную на своего мула и повозку в обмен на семена и недельный рацион. Как только зеленые хлопковые листья появляются над землей, дается еще одна закладная на «урожай». Каждую субботу, или через большие промежутки времени, Сэм обращается к купцу за своим «рационом»; семья из пяти человек обычно получает около тридцати фунтов жирной свинины и пару бушелей кукурузной муки в месяц. Кроме этого, должны быть предоставлены одежда и обувь; если Сэм или его семья больны, есть заказы на аптекаря и врача; если мулу нужна подковка, заказ кузнецу и т.д. Если Сэм — трудолюбивый работник и урожай обещает быть хорошим, его часто поощряют покупать больше — сахар, дополнительную одежду, возможно, багги. Но его редко поощряют копить. Когда хлопок поднялся до десяти центов прошлой осенью, хитрые купцы округа Доэрти продали тысячу багги за один сезон, в основном черным людям.