«Тарифы в наше время»

«Каждый истинный демократ и каждый искренний сторонник тарифной реформы знает, что этот законопроект в его нынешнем виде и в том виде, в каком он будет представлен на конференцию, далеко не достигает того завершения, ради которого мы долго трудились, ради которого мы терпели поражение без уныния, которое в своем предвкушении дало нам клич в наш день триумфа и которое в своем обещании осуществления так переплетено с демократическими обязательствами и демократическим успехом, что наш отказ от дела или принципов, на которых оно зиждется, означает партийное вероломство и партийное бесчестие».

«На конференцию будет вынесена одна тема, которая воплощает демократический принцип настолько прямо, что он не может быть предметом компромисса. Мы в наших платформах и всеми возможными способами заявляли в пользу свободного импорта сырья. Мы снова и снова обещали, что это будет предоставлено нашему народу и нашим производителям, как только Демократическая партия будет наделена властью определять тарифную политику страны».

«Партия теперь обладает этой властью. Мы сегодня так же уверены, как и всегда, в огромной выгоде, которая принесла бы стране введение этой политики, и ничего не произошло, чтобы освободить нас от нашего обязательства обеспечить это преимущество нашему народу. Должно быть признано, что никакая тарифная мера не может соответствовать демократическим принципам и обещаниям или носить подлинный демократический значок, если она не предусматривает свободное сырье. В этих обстоятельствах может вызвать наше удивление то, что демократы готовы отойти от этого, самого демократического из всех тарифных принципов, и что непоследовательная абсурдность такого предложенного отхода должна быть подчеркнута предположением, что шерсть фермера должна быть помещена в список свободных от пошлин товаров, а защита тарифного налогообложения должна быть помещена вокруг железной руды и угля корпораций и капиталистов».

«Как мы можем смотреть в глаза людям после того, как предавались таким возмутительным дискриминациям и нарушениям принципов?»

«Вполне очевидно, что этот вопрос о свободном сырье не допускает урегулирования на какой-либо средней почве, поскольку их подчинение любой ставке тарифного налогообложения, большой или малой, в равной степени нарушает демократический принцип и демократическую добросовестность».

«Я надеюсь, вы не сочтете навязчивым, если я скажу что-то в отношении другого предмета, который едва ли не доставит хлопот конференции. Я имею в виду корректировку тарифного налогообложения на сахар. Согласно нашей партийной платформе и в соответствии с нашими заявленными партийными целями, сахар является законной и логичной статьей налогообложения доходов. К сожалению, однако, инциденты сопровождали определенные стадии законодательства, которое будет представлено на конференцию, что вызвало в связи с этим предметом национальную демократическую враждебность к методам и манипуляциям трестов и комбинаций».

«Я признаюсь, что разделяю это чувство, и все же мне кажется, что мы должны, если возможно, достаточно освободиться от предрассудков, чтобы позволить нам хладнокровно взвесить соображения, которые при формулировании тарифного законодательства должны направлять наше отношение к сахару как к облагаемой налогом статье. Хотя не должно быть никакой нежности к трестам, и хотя я решительно против предоставления им, под видом тарифного налогообложения, любой возможности продвигать свои специфические методы, я предлагаю, чтобы нас не отвращали от демократического принципа и политики, которые ведут к налогообложению сахара, страхом, весьма вероятно преувеличенным, что при осуществлении этого принципа и политики мы можем косвенно и чрезмерно поощрять комбинацию интересов по рафинированию сахара. Я знаю, что в нынешних условиях это деликатный предмет, и я ценю глубину и силу чувства, которое вызвало его рассмотрение».

«Я не верю, что мы должны делать зло, чтобы пришло добро, но мне кажется, что мы не должны забывать, что наша цель — завершение тарифного законопроекта, и что, облагая налогом сахар для надлежащих целей и в разумных пределах, что бы еще ни говорили о наших действиях, мы не рискуем идти вразрез с демократическим принципом. Со всем, что стоит на кону, должно быть в отношении этого предмета какая-то почва, на которой мы все готовы стоять, где терпимость и примирение могут быть позволены решить проблему, не требуя полного отказа от твердых и добросовестных убеждений».

Именно 19 июля г-н Уилсон зачитал это письмо Палате представителей. Вслед за этим была совершена ожесточенная атака на г-на Кливленда со стороны г-на Гормана и других в Сенате. Они заявили, что держали президента в полной курсе изменений, которые вносились в законопроект; что они сказали ему, что будет невозможно принять законопроект, который не воплощает их. Г-н Кливленд настаивал на том, что законопроект должен быть принят, и он призывал их идти вперед и делать все, что они могут. Это, несомненно, правда. Но никто, кто знал Гровера Кливленда, не может принять их утверждение, что он практически заверил их, что примет любой законопроект, который они смогут принять. Это было не в его духе — давать такое обещание, и он не был человеком, который вводит в заблуждение. Более того, г-н Кливленд был бы неверен своему собственному великому чувству ответственности, если бы ради партии позволил отречению от принципа, а также махинациям и торгам, которые представлял законопроект, пройти без публичного порицания. Был также шанс, что его протест мог вырвать у Сената определенные уступки, такие как свободная железная руда и уголь, которые он так сильно хотел. Г-н Кливленд воспользовался шансом. Его письмо не сделало того, чего искал его автор. Действительно, оно сделало доминирующую фракцию в Сенате настолько злой, что она наотрез отказалась отступить от любых поправок, на которые Палата представителей отказалась дать согласие. Итогом дела стало то, что 13 августа Палата представителей уступила. Краткие заключительные замечания г-на Уилсона показывают его разочарование. До последнего он надеялся и верил, сказал он, что будет достигнута какая-то форма почетного компромисса. «Но, — сказал он, — мы просто осознали в этой великой борьбе факт, так хорошо изложенный великим лидером борьбы за тарифную реформу в Великобритании, — что когда люди одержали победу на выборах, они должны иметь дальнейшую борьбу со своими собственными представителями. И мы осознали, если не что иное, предупреждающий урок укрепления защитного тарифа в этой стране в течение тридцати лет классового законодательства, пока сам вопрос тарифных графиков является вопросом незначительности, и возникает великий вопрос — будет ли это правительство самооблагаемого народа или правительство налогообложения трестами и монополиями? Вопрос теперь в том, является ли это правительство американским народом для американского народа, или правительство сахарного треста в пользу сахарного треста».

Но он посоветовал голосовать за законопроект. С большинством его ставок было так же, как с сахарной пошлиной.

«Порочным, как он может быть, обременительным для людей, как он может быть, благоприятным для треста, как он может быть, он менее порочен, менее благоприятен для треста, менее обременителен для людей, чем закон Мак-Кинли, при котором этот трест (сахарный) вырос настолько, что затмил своей властью американский народ».

Никогда у оппозиции не было более веской причины для насмешек над большинством, чем у республиканцев, когда наконец стало видно, что Сенат победил. Г-н Рид был представителем республиканцев на протяжении всего процесса создания законопроекта, и он использовал свою власть настолько откровенно и последовательно жестоким образом, какой только можно найти в записях Конгресса. Но то, что он сказал сейчас, имело оттенок честного негодования, и это было полностью оправдано фактами.

«Принятие законопроекта Сената, — сказал г-н Рид, — является полным отказом от фундаментальных принципов тарифной реформы. Законопроект Сената был построен на совершенно иных линиях. Он был составлен на широком фундаменте необходимости обеспечения 43 голосов, и все второстепенные соображения должны были уступить место этому великому основополагающему принципу».

«Уголь облагается налогом, чтобы обеспечить необходимые голоса самозваного посла из суверенного штата Мэриленд; защита предоставляется отраслям штата Мэриленд как цена ее голосов; семьдесят пять миллионов человек должны быть обременены налогом на сахар, чтобы удержать голоса штата Луизиана, производящего сахар, и сахарный трест должен был удовлетворить свои требования, чтобы обеспечить щедрые взносы в фонд избирательной кампании демократов; в то время как сенаторам-республиканцам оставалось только угрожать бесконечными дебатами, чтобы обеспечить полную защиту отраслям своего штата».

«Таким образом, законопроект Гормана был составлен и принят, и именно эту меру, так составленную, вы теперь предлагаете без поправок или дебатов поддержать и одобрить. Как вы можете делать это с каким-либо чувством собственного достоинства, трудно понять. Вы голосовали за законопроект Уилсона под протестом, заявляя, что делаете это, потому что это было движение в правильном направлении, шаг к свободной торговле; и теперь вы принимаете законопроект Гормана без учета принципов, на которых он был построен, и не зная, ведет ли он к протекционизму или свободной торговле перед лицом признанного отказа от всех принципов. Такое беспримерное партийное одурачивание не может быть слишком строго осуждено».

«Какова будет судьба этого законопроекта на другом конце авеню, невозможно предсказать, но президент Соединенных Штатов опровергнет свою репутацию мужества и упорства, если не поставит на нем немедленно свое вето».

«Когда этот законопроект будет представлен президенту для исполнительного одобрения и он достаточно изучит его, чтобы убедиться в его идентичности с той самой мерой, которую он сам уже публично отверг, я могу представить, как он берет письмо Уилсона в одну руку и читает свои собственные слова: «Это акт партийного вероломства и партийного бесчестия», а затем роняет перо из другой, восклицая с невыразимым презрением: «Не пес ли я, раб твой, чтобы сделать это дело?»»

Г-н Рид был прав. Законопроект, который был принят 182 голосами против 106, причем только 12 демократов проголосовали против него, так и не был подписан Гровером Кливлендом. Он стал законом без его подписи 27 августа 1894 года.

ГЛАВА X ЗАКОНОПРОЕКТ ДИНГЛИ

Через два месяца после того, как законопроект Уилсона стал законом, демократическое большинство в Палате представителей потерпело такое же полное поражение, как и республиканцы в 1892 году. После выборов в Палате представителей было 246 республиканцев, 104 демократа и 7 популистов. Юг вернул 33 республиканца. Болезненная неудача Конгресса в проведении честного и тщательного пересмотра тарифа, которого ожидала страна, была, безусловно, одной из причин свержения партии. Порядочные люди не могли санкционировать скандал и бартер, которые сопровождали создание нового закона. Но были и другие, мощные причины поражения. Был вопрос о серебре. С каждым месяцем становилось все более очевидным, что серебро будет главной темой следующей кампании. Существовала, по крайней мере, возможность того, что республиканцы продолжат делать этот вопрос своим. Группа западных сенаторов-республиканцев, которые в 1890 году голосовали за тарифный законопроект, который они не одобряли, чтобы получить голоса за законопроект о серебре, который избиратели не одобряли, были более горячо преданы свободному серебру, чем когда-либо, — более решительно настроены сделать его партийной мерой. Уже несколько съездов республиканцев штатов высказались за него. Среди конгрессменов Новой Англии, по-видимому, было желание подготовить почву для каких-то действий, по крайней мере, рассмотреть свободное серебро, ибо весной 1894 года Генри Кэбот Лодж выступил с примирительной и двусмысленной речью по этому вопросу в Сенате, и были другие, кто, подобно ему, казалось, был готов пойти в любую сторону. С другой стороны, свободное серебро не имело надежды у тогдашней доминирующей фракции Демократической партии. Г-н Кливленд и его сторонники были готовы пойти на поражение, чем даже казаться поощряющими это заблуждение. Свободное серебро тогда увлекло многих избирателей к республиканцам осенью 1894 года.

Самая сильная причина свержения была наименее обоснованной. Это был неразумный бунт против партии из-за паники 1893 года и длительного периода тяжелых времен, которые последовали за ней. Паника случилась после того, как г-н Кливленд был номинирован, и поэтому его избрание и его политика вызвали ее! Общественность полностью упустила из виду тот факт, что тяжелые времена, банкротства, падение цен и трудовые проблемы начались вскоре после принятия законопроекта Мак-Кинли и неуклонно становились серьезнее с каждым месяцем его жизни. Между 1890 и 1894 годами, периодом действия законопроекта Мак-Кинли, цена на шерсть, очищенную в Огайо, упала с 71½ цента до 44½ цента, падение на 27 центов. В 1896 году, при законопроекте Уилсона, шерсть начала возрождаться. Бессемеровский чугун упал с 18,00 до 12,00 долларов за тонну между 1890 и 1894 годами. Эти же тенденции проявились почти во всех ценах, где товары облагались запретительными тарифами. Почти, если не такое же большое падение цен произошло в 1890, 1891, 1892 и 1893 годах при законопроекте Мак-Кинли, как и после того, как законопроект Уилсона вступил в силу и более низкая пошлина была добавлена к общей депрессии. Тариф, учитывая падение, был выше при законопроекте Мак-Кинли на многие важные товары. Возьмите стальные рельсы; при законопроекте Мак-Кинли 1890 года они несли пошлину в 13,44 доллара за тонну. В 1890 году они продавались по средней цене 31,77 доллара. В 1891 году цена упала до 29,91 доллара; в 1893 году до 28,12½ доллара. Законопроект Уилсона снизил пошлину на рельсы до 7,84 доллара. Средняя цена в первые два года после вступления законопроекта в силу составляла 24,00 доллара, а на третий год цена выросла до 28,00 долларов. Самая низкая цена, по которой стальные рельсы когда-либо продавались в этой стране, была в первый год действия законопроекта Дингли — 17,00 долларов за тонну. После того, как пошлина была наложена на ячмень для фермера законопроектом Мак-Кинли, цена выросла на один год, 1891, но в 1892 году она упала на 10 центов, а в 1893 году — на 14 центов. Свободный от пошлин ячмень и продолжающаяся депрессия сделали немногим хуже.

На шкуры не было пошлины ни по законопроектам Мак-Кинли, ни по законопроектам Уилсона. Цена начала падать в 1892 году, достигла своего самого низкого уровня в 1894 году, а в 1895 году поднялась выше, чем была много лет. Все шерстяные товары упали при законопроекте Мак-Кинли и начали восстанавливаться в 1896 году. Измеряемый банкротствами предприятий и трудовыми проблемами, период тарифа Мак-Кинли был таким же катастрофическим, как и период Уилсона. Действительно, есть столько же оснований приписывать панику 1893 года одному законопроекту, сколько и другому, но ни один из них не был ответственен.

Новый Конгресс, который был избран осенью 1894 года, впервые собрался в декабре 1895 года. Г-н Рид был избран спикером Палаты представителей, а Нельсон Дингли, также из Мэна, был назначен председателем Комитета по путям и средствам. Г-н Дингли был человеком старше шестидесяти лет, трудолюбивым, добросовестным, опытным политиком. Он родился и получил образование в Мэне. Он был одним из лучших газетных редакторов штата и занимал один за другим почти все его посты, включая пост губернатора. В 1881 году г-н Дингли был отправлен в Конгресс, где вскоре стал бесценным благодаря своему необычайному фонду информации по всевозможным предметам, особенно по всему, что касается американской истории и американской промышленности. Он придерживался доктрины протекционизма с таким же благочестивым уважением, как и г-н Мак-Кинли. Для него это была устоявшаяся догма — единственным вопросом был размер пошлины, и к оценке этого он привносил удивительное терпение в расчетах и исследованиях. Его коллега, г-н Бутелл, однажды сказал, что он годами жил в одном отеле с г-ном Дингли и что он никогда не входил в его комнату, чтобы не застать его окруженным документами, с блокнотом на коленях, кропотливо переваривающим их для своих целей. Только факты волновали его ум. Ни один человек не был достаточно остроумен или достаточно мудр, чтобы впечатлить Нельсона Дингли, но ни один факт не был слишком неважным, чтобы не получить его внимания. Очевидно, что любой тарифный законопроект, которым он руководил, был бы тщательно составлен.

Первым делом нового Конгресса было обеспечение дохода. Администрация г-на Кливленда унаследовала, как уже отмечалось, дефицит почти в 70 000 000 долларов. Тарифный законопроект, который был пересмотрен для увеличения дохода, провалился. Сахарные рафинеры, обнаружив, что пошлина должна быть наложена на сырой сахар, ввезли огромное количество, свободное от пошлин, чтобы держать для своих нужд. Таким образом, благодаря их дальновидности, казна в первый год г-на Кливленда была лишена доходов, на которые она имела право рассчитывать. Опять же, подоходный налог, на который они рассчитывали для получения большой суммы, был объявлен неконституционным. Нужно было что-то делать, чтобы получить больше денег. Республиканцы решили использовать свою власть, чтобы вернуть тариф на шерсть и увеличить его на ряд промышленных товаров, и 26 декабря 1895 года г-н Дингли представил законопроект, предусматривающий эти увеличения. Законопроект был немедленно принят Палатой представителей. Его судьба в Сенате показывает, насколько тщательно тариф уже был заменен свободным серебром. Финансовый комитет не представил его, но рекомендовал Сенату, чтобы необходимый доход был получен не законопроектом Палаты представителей, а свободной чеканкой серебра; и, как это ни печально, бедный г-н Моррилл, который сорок лет боролся за твердую валюту, был вынужден, как председатель комитета, представить эту меру.

То, что тариф отошел на второй план, стало еще более очевидным по мере приближения Национального съезда 1896 года. Серебряный вопрос был тем, что действительно интересовало людей, а не тариф. Тем не менее, производители шерсти и шерстяных изделий, Ассоциация производителей железа и стали, а также сторонники жесткого протекционизма повсюду за несколько месяцев до съезда начали решительную кампанию, чтобы сделать пересмотр тарифа главной темой для республиканцев и выдвинуть Уильяма Мак-Кинли кандидатом в президенты. «Билл Мак-Кинли и билль Мак-Кинли» казались им лозунгом, достаточным для победы на выборах. Они добились своего. В партийной платформе протекционизм был объявлен «оплотом американской промышленной независимости и фундаментом американского развития и процветания». В ней также с явной неохотой было заявлено о противодействии свободной чеканке серебра, за исключением случаев, предусмотренных международным соглашением с ведущими торговыми державами мира.

Намерение производителей шерсти, железа и стали, а также их союзников вывести тариф на передний план кампании было немедленно сорвано необычайным поворотом в сторону серебра на Демократическом съезде и переходом к этой партии большой группы ведущих республиканцев. Если выборы и можно было выиграть, то только путем безоговорочной и всецелой поддержки золотого стандарта, и к этому был вынужден прибегнуть г-н Мак-Кинли, несмотря на свои симпатии к серебряному стандарту, после нескольких вялых попыток вызвать энтузиазм по поводу билля 1890 года. Именно Мак-Кинли и золотой стандарт, а не г-н Мак-Кинли и запретительные тарифы, противостояли Брайану и свободному серебру, и в 1896 году г-н Мак-Кинли победил благодаря голосам «золотых демократов». Вероятно, правда то, что многим из них дали понять, что республиканцы оставят тариф в покое или, по крайней мере, не будут спешить с его пересмотром: по крайней мере, такое утверждение делали люди порядочные и умные. Вряд ли Марк Ханна мог дать такое обещание. Г-н Ханна слишком хорошо знал, чего ожидали его сторонники в отраслях железа, стали и шерсти и чего они потребуют в обмен на свои взносы. В том, что эти взносы были значительными, нет никаких сомнений. Джеймс М. Суонк, генеральный менеджер Ассоциации производителей железа и стали, говорил, что на избрание г-на Мак-Кинли было потрачено больше денег, чем на избрание г-на Гаррисона, и, безусловно, г-н Суонк был в курсе дел.

Во всяком случае, работа, к которой г-н Мак-Кинли призвал Конгресс на внеочередной сессии сразу после своей инаугурации 4 марта 1897 года, заключалась не в установлении надежной денежной системы, а в увеличении доходов за счет пошлин, «взимаемых с иностранных товаров таким образом, чтобы максимально сохранить внутренний рынок для наших производителей; возродить и увеличить производство; облегчить и поощрить сельское хозяйство; увеличить нашу внутреннюю и внешнюю торговлю; помочь развитию горнодобывающей промышленности и строительства; и обеспечить труду в любой области полезной деятельности достойную заработную плату и адекватное вознаграждение, на которые по праву имеют право мастерство и трудолюбие». Почему г-н Мак-Кинли ожидал, что новый билль сделает то, чего не смог сделать его собственный, он не объяснил.

Новый билль был почти готов к представлению, когда была созвана внеочередная сессия, поскольку г-н Дингли и его комитет работали над ним всю предыдущую зиму. Были предприняты искренние усилия, чтобы создать хороший билль в соответствии с республиканскими взглядами. «Мы рассчитываем, — писал г-н Дингли полковнику Джорджу К. Тиченору, который помогал ему, — значительно снизить почти все наши пошлины по сравнению с актом 1890 года». В немалом числе случаев г-н Дингли принял ставки Уилсона практически в том виде, в каком они были. Это касалось графиков по металлу и хлопку. Он чувствовал себя в безопасности, делая это, потому что, как он говорил, они были «фактически составлены самими производителями». По всем графикам комитет стремился заменить специфические пошлины Уилсона адвалорными, и, конечно, это вызывало больше или меньше сомнений относительно того, не были ли в результате этого изменения ставки повышены больше, чем признавал комитет. Демократы обвиняли их в этом, но факт, по-видимому, заключается в том, что г-н Дингли искренне стремился сохранить пошлины ближе, если это возможно, к биллю Уилсона, чем к биллю Мак-Кинли. Комитет особенно хотел избежать обвинений в установлении запретительных пошлин. Это было сделано в 1894 году, якобы для сокращения доходов, и вред, который это нанесло партии, еще не был забыт. Несмотря на неоднократные заверения г-на Дингли в том, что крайностей билля 1890 года следует избегать, комитет действительно представил многие ставки такими же высокими, а некоторые даже более высокими; например, были повышены пошлины на лен и льняные изделия. Ряд неважных товаров, которые старый билль перевел в список беспошлинных, были возвращены в список облагаемых пошлиной, как и почти все важные товары, освобожденные от пошлин биллем Уилсона — шерсть, соль, лесоматериалы, хлопковая упаковка, хлопковые стяжки и мешковина.

Произведения искусства были освобождены от пошлин демократами; билль Дингли восстановил пошлину. Одной из причин было названо то, что «многие предметы, не имеющие никаких художественных качеств или достоинств и скорее способные развращать, чем поощрять искусство или культуру», ввозились в страну! Иностранные книги, то есть «книги на языках, отличных от английского», старше двадцати лет, гравюры, офорты, ноты, карты, научные книги и периодические издания, а также все виды материалов для колледжей, библиотек, галерей и лабораторий были разрешены к ввозу без налогов биллем Уилсона; все эти пошлины были восстановлены биллем Дингли. Путешественники снова подверглись раздражающей процедуре досмотра багажа, а сумма покупок, разрешенная им, была сокращена до 100 долларов. Этот досадный налог впервые появился в билле Мак-Кинли; там лимит был установлен в 500 долларов. Демократы исключили этот пункт, но теперь он был восстановлен. Но, несмотря на эти средневековые положения, билль Дингли, представленный в Палату представителей 19 марта 1897 года, был довольно хорошей протекционистской мерой, безусловно, реальным улучшением по сравнению с биллем Мак-Кинли. В нем было меньше запретительных ставок, меньше противоречий и меньше шарлатанства.

Представляя билль, республиканцы разработали программу его быстрого проведения через Палату представителей к 31 марта, и это было выполнено, конечно, под протесты. Билль поступил в Сенат из Финансового комитета только в мае, и вернулся с множеством изменений. Г-н Олдрич, председатель комитета, утверждал, что в целом эти изменения были направлены на снижение. Он подчеркивал, что страна ожидает умеренных пошлин. «В ходе последней политической кампании было твердо понято, — сказал г-н Олдрич, — что если Республиканская партия снова будет наделена властью, то не последует никакого экстремального тарифного законодательства. Считалось, что в изменившихся условиях страны возвращение к пошлинам, установленным актом 1890 года, не потребуется даже с протекционистской точки зрения».

«Промышленные условия в этой стране, за очень редким исключением, не требуют возврата к ставкам, установленным актом 1890 года. Ожесточенная борьба, которая идет среди ведущих стран мира за промышленное превосходство, привела к улучшениям в методах и экономии производства в такой степени, которая еще несколько лет назад казалась невозможной. Эти новые условия должны быть приняты во внимание при рассмотрении ставок, которые должны быть установлены».

Когда Финансовый комитет счел ставки Палаты представителей экстремальными, г-н Олдрич сказал, что они их снизили. Сравнение биллей показывает, что это было так в случае с графиками по химикатам, керамике, стеклу и металлу. Были также сокращения по некоторым частям графика по шерсти. Хотя поправки Сената в целом были направлены на снижение ставок, они также, как и билль Палаты представителей, стремились защитить все, что требовало защиты. График по сахару претерпел существенные и загадочные изменения. Ставки на весь сахар, кроме самого низкого сырца, были выше, чем в билле Дингли, а разрыв между сахаром 87° и 88° по полярископу был намного шире, чем между любыми другими двумя сортами. Этот исключительный дифференциал был достигнут такими окольными путями, что немедленно поднялся крик, что г-н Олдрич пытается подыграть сахарному тресту. График дважды менялся в Сенате, но когда билль поступил на согласительную комиссию, г-ну Дингли удалось добиться восстановления ставок Палаты представителей.

Политический состав Сената в 1897 году был таков, что создал для республиканцев ситуацию, не похожую на ту, что была у демократов в 1894 году. Их республиканское большинство было значительным, но в нем была группа, заинтересованная в свободном серебре, а не в тарифе, и на нее нельзя было рассчитывать. Если они и поддержат билль, то в обмен на уступки, которые они могут потребовать. Почти сразу стало ясно, что эта группа собирается использовать свою власть, чтобы поднять пошлины на все сорта шерсти выше, чем предлагали Палата представителей или Сенат. Шерсть была беспошлинной по биллю Уилсона. Снижение пошлины на такой важный продукт, как шерсть, на 11 и 12 центов за фунт без предоставления времени на адаптацию, конечно, вызывает серьезное напряжение в бизнесе даже в процветающие времена; сделать это в момент, когда весь бизнес находится в депрессии, а конкретный продукт, как в случае с шерстью в 1894 году, страдал от взлетов и падений в течение многих лет, означает усилить напряжение почти до предела. Свободная шерсть действительно усугубила существующие трудности, но то, что овцеводы не оправились бы от этого и не адаптировались бы за несколько лет, ни один беспристрастный человек не может поверить ни на минуту. Если бы они были готовы сделать это, нет сомнений, что бизнес по выращиванию шерсти сегодня был бы на более прочной основе, чем когда-либо в этой стране. Он велся бы в соответствии с теми законами спроса и предложения, которые регулируют торговлю, и не подвергался бы, как сейчас, периодическим возбуждениям и депрессиям, когда общественное мнение заставляет пошлины расти или падать. Однако у овцеводов не было мысли принимать ситуацию, пока у них была политическая власть. Судья Уильям Лоуренс, президент Национальной ассоциации овцеводов, продолжал шуметь на протяжении всей кампании, а когда новый билль находился на рассмотрении, потребовал ставки выше, чем когда-либо получала шерсть. Он был сурово упрекнут сильными протекционистами за свою жадность. «Любой пересмотр тарифа, — сказал один влиятельный интерес, связанный с ним, — который несет такие ставки пошлины на это сырье, не только фатально затруднит американского производителя шерсти, но и вызовет со стороны народа такую естественную оппозицию из-за их запретительного характера, что их принятие неизбежно повлечет за собой агитацию за их отмену, агитацию, которая будет расти, накапливаться и продолжаться, пока наконец не приведет к еще одному пересмотру тарифа, возможно, через четыре года. Чтобы обеспечить хоть какую-то степень постоянства тарифного закона, который должен быть принят, необходимо, чтобы в таком важном графике, как этот, он соответствовал общественному суждению как составленный на довольно консервативных началах. График, предложенный судьей Лоуренсом, по своим предлагаемым ставкам пошлины далеко превосходит любой график, когда-либо ранее требовавшийся в отношении любого товара, сырого или готового, в связи с любым пересмотром тарифа, когда-либо предпринимавшимся в Соединенных Штатах».

«В этой связи нет необходимости предпринимать какой-либо анализ этих предложений. Их значение сразу станет очевидным для каждого производителя шерсти. Их принятие было бы равносильно общему положению в законе о том, что «ввоз шерсти иностранного происхождения запрещен с момента принятия настоящего акта». Такой график по шерсти был бы не только фатальным для производителя шерсти, но и столь же фатальным для овцевода; ибо он колоссально ограничил бы использование отечественной шерсти, которая была бы вытеснена иностранной шерстью, ввозимой в готовом виде».

Но судья Лоуренс и его Ассоциация, как было доказано в 1883 и снова в 1890 году, считали умеренный протекционизм немногим лучше свободной торговли. Они хотели закрыть доступ всей иностранной шерсти. Они отказались изменить свои требования сейчас, и когда комитеты Палаты представителей и Сената снизили ставки, они обрушились на своих представителей с требованием удовлетворить их нужды. То, что они могли собрать группу, достаточно сильную, чтобы провалить билль, было очевидно. Западные сенаторы от серебра были также сенаторами от шерсти. Они не проявляли интереса к биллю как к партийной мере; они с радостью провалили бы его, если бы он не дал им того, что они хотели. Более того, требование пошлины на шерсть поддерживалось группой восточных производителей шерстяных изделий, которые всегда обладали большой политической властью. Это была группа, известная как Национальная ассоциация производителей шерсти. Хотя они и осуждали крайние требования судьи Лоуренса, они выступали за пошлину на шерсть. По мнению этой Ассоциации, они должны были либо поддержать пошлину на шерсть, либо быть готовыми отказаться от собственной защиты; соответственно, они теперь постановили, что «беспристрастное применение принципа протекционизма необходимо для полного и равномерного развития промышленных ресурсов нации», и они «искренне» поддержали призыв к пошлине на шерсть. Эту резолюцию они направили овцеводам, которые, естественно, всегда с подозрением относились к поддержке людей, готовых работать ради закона, делающего их собственные материалы дороже, с личной запиской, заверяющей их, что «дух симпатии и товарищества» ко всем овцеводам воодушевляет Ассоциацию. То, что этот дух был далек от того, чтобы воодушевлять всех в этом бизнесе, доказывают громкие протесты против налогообложения шерсти, которые исходили от многих ведущих, но не политизированных производителей шерстяных изделий в то время. Настолько сильным было голосование, которое собрал шерстяной интерес, что Сенат в конце концов уступил в своей борьбе за более низкую пошлину. 8 и 9 центов за фунт на одежную и гребенную шерсть — вот за что они боролись; было предоставлено 10 и 11 центов: но когда билль поступил на согласительную комиссию, эти ставки были повышены до 11 и 12 центов, что сделало пошлины точно такими же, как в билле Мак-Кинли. Пошлина на шерсть третьего класса, то есть на ковровую шерсть, была повышена выше, чем в билле 1890 года, — совершенно неоправданное повышение. Мы тогда не выращивали и сейчас не выращиваем ковровую шерсть в этой стране. Наша земля слишком ценна. Но западным производителям грубой шерсти говорили, что ковровая шерсть ввозится беспошлинно для использования в производстве ткани, что она «вытесняет» американскую шерсть, и они требовали, чтобы она облагалась налогом. Вероятно, небольшое количество ковровой шерсти попадало и до сих пор попадает в определенную одежду, но это ничтожное количество, и введение налога на сырье целой отрасли, делающее каждый ярд отечественного ковра дороже ради защиты напуганных овцеводов Запада от чисто воображаемой конкуренции, было столь же глупым, сколь и несправедливым.

Требование овцеводов о восстановлении запретительных пошлин на все виды шерстяных заменителей было императивным. Подняв крик о «шудди» (восстановленной шерсти), они могли вырвать у Конгресса пошлину на любой материал, как бы он ни был ценен для производителя. Пожалуй, ни одно слово не было так несправедливо унижено в истории промышленности этой страны. Мир никогда не производил достаточно сырой шерсти, чтобы удовлетворить спрос на шерстяные изделия. Всегда было необходимо, и, вероятно, всегда будет необходимо использовать шерстяные отходы и шерстяные тряпки. Были изобретены остроумные машины для подготовки всего этого материала для производителя. Это законная часть бизнеса, и она помогает обеспечить теплую, дешевую одежду для бедных. «Было бы так же неразумно, — говорит один авторитет, — презирать производителей бумаги, потому что они используют льняные тряпки, или презирать красильщиков, которые используют краски из каменноугольной смолы, как презирать производителей, которые используют отходы шерстяных тряпок в качестве шудди. Говорят, что 125 000 000 фунтов шудди, мунго и т. д. ежегодно перерабатываются в шерсть только в Англии. Если бы это огромное количество было потрачено впустую, трудно оценить рост, который произошел бы в цене на шерсть и, как следствие, дороговизну ткани; но результатом было бы то, что бесчисленное множество людей не смогли бы позволить себе надлежащую одежду». Овцеводы отсекли весь ввоз шудди в новом графике. Это вытеснило бы американскую шерсть. Как мы увидим, это заставило производителей не использовать больше шерсти, а найти заменитель шерсти.

Конечно, ставки Мак-Кинли на сырую шерсть означали ставки Мак-Кинли на шерстяные товары, то есть, если Национальная ассоциация могла их получить. В принципе, они были такими же, как в соглашении 1867 года между двумя крыльями шерстяной промышленности, ставки которого уже были объяснены. Они предусматривали сложные пошлины; то есть один набор пошлин, который компенсировал производителю налог, который он платил за свое сырье — цель, конечно, состояла в том, чтобы поставить его на ту же основу, что и его иностранный конкурент, — и второй набор, который был чисто протекционистским. При оценке первого класса пошлин Национальная ассоциация потребовала, чтобы четыре фунта шерсти считались на фунт ткани. Было неоднократно показано, что только «иногда» требовалось такое количество шерсти на фунт ткани, что эффект этого соотношения заключался в том, чтобы сделать всю сильно усаживающуюся шерсть, для которой требовалось четыре или более фунтов, слишком дорогой для импорта, и в то же время дать совершенно ненужную компенсацию товарам из ткани, сделанным из шерсти, которая дает лишь небольшую усадку. Когда этот аргумент был выдвинут, Национальная ассоциация подняла шум, и Конгресс был предупрежден, чтобы он уважал ее влияние, как это было в 1890 году. Когда дело дошло до пошлин для защиты, Ассоциация, которая протестовала против жадности овцеводов, требующих высоких пошлин, показала себя столь же жадной и более успешной; ибо овцеводы, за исключением случая с ковровой шерстью, которую мы не производим, должны были довольствоваться ставками Мак-Кинли, в то время как производители шерстяных изделий смогли поднять пошлину на товары, которые в основном импортируются, до самого высокого уровня, которого она когда-либо достигала, — 55 процентов. Интересно отметить, что в соглашении 1867 года, на которое Ассоциация постоянно ссылалась при составлении билля Дингли, как и в более ранних биллях, 25 процентов считались надлежащей защитой для товаров, на которые Ассоциация теперь просила и получила 55 процентов. Когда билль наконец прошел через согласительную комиссию, он содержал то же самое запутанное положение о пошлине на шерстяной топ, которое было внесено в билль Мак-Кинли по предложению тогдашнего президента Национальной ассоциации производителей шерсти г-на Уильяма Уитмена. Как мы видели, это не была четко указанная цифра: топ должен был облагаться пошлиной по «корзиночному» пункту графика. В пересчете это означало более высокую пошлину на топ, чем билль предусматривал для пряжи, которая является более продвинутой стадией шерсти на пути к ткани. Была оппозиция этой пошлине и ропот о манипуляциях, но прошли многие годы, прежде чем правда о ней стала достоянием общественности.

Успех Национальной ассоциации в получении в билле именно того, что она хотела, как полагали те, кто знал, что происходит в Вашингтоне в то время, был обусловлен доверительными отношениями с Финансовым комитетом секретаря Ассоциации С. Н. Д. Норта. Во время составления билля Уилсона, как было известно, г-н Норт имел рабочий стол в кабинете сенатора Олдрича и с этой выгодной позиции предпринял отчаянную, но безуспешную попытку обеспечить для отрасли, которую он представлял, нечто подобное тому, что другие лоббисты вырывали у демократов. Во время составления билля Дингли он занимал ту же позицию внутри. По всем внешним признакам он был доверенным клерком г-на Олдрича; на самом деле он был платным представителем производителей шерстяных изделий, присматривающим за их интересами, пока, по-видимому, помогал Финансовому комитету, как мог. Что г-н Олдрич сам не понимал истинной природы окончательно принятого графика по шерсти, можно едва ли сомневаться, ибо он сказал г-ну Норту в то время, согласно письму, которое последний джентльмен написал г-ну Уитмену: «Я не думаю, что этот тариф продержится долго, потому что ставки слишком высоки; но я совершенно не против того, чтобы производители шерсти получили все, что в нем есть, и чтобы хвост шел вместе со шкурой».

Влияние на билль этой деспотической власти шерстяных интересов было аналогично влиянию сахара на билль Уилсона, но оно не проявилось в Сенате так ясно, как в более раннем билле. Оно вышло наружу на согласительной комиссии двух палат, которая последовала за принятием билля Сенатом 7 июля. К мере было прикреплено около 872 поправок, и комиссия потратила почти две недели на их рассмотрение. Когда билль был наконец представлен, ставки были в целом выше, чем рекомендовали Палата представителей или Сенат. Было невозможно дать шерсти все, что она требовала под угрозой провала билля, если не были бы облагодетельствованы другие интересы, и поэтому случилось так, что когда билль Дингли был окончательно принят, он был, в целом, более репрессивной мерой, чем билль Мак-Кинли. Более того, он был сделан более репрессивным Палатой представителей и Сенатом, лидеры которых с самого начала своей работы заявляли, что страна просила и ей были обещаны умеренные пошлины. Это было такое же реальное нарушение обещаний, как билль Уилсона был отказом от принципов.

И среди тех, кто его создал, и в самой Администрации было общее чувство, что, как сказал г-н Олдрич г-ну Норту, пошлины слишком высоки и их придется снижать. Что произошло бы, если бы общественное сознание продолжало быть занято тарифом, как в 1890 и 1894 годах, сказать трудно. Маловероятно, что произошло бы такое восстание, какое вызвал билль Мак-Кинли. Разочарование, которое страна испытала по поводу способности демократов проводить последовательные реформы, было слишком острым. Более того, то, что промышленности было нужно и необходимо больше всего, — это чтобы ее оставили в покое; даже самые непримиримые сторонники тарифа только ради доходов вряд ли могли бы посоветовать еще один пересмотр в этот момент. Билль Дингли, каким бы плохим он ни был, не взбудоражил умы общественности. Серебро занимало их, а серебро вскоре было вытеснено самым захватывающим интересом, который может иметь страна — войной, — а за войной последовал вопрос об империализме, и империализм не был урегулирован до того, как страна вступила в период такого великолепного и ошеломляющего процветания, о котором она никогда раньше не мечтала. Сильное падение цен, начавшееся в 1891 году, достигло своей низшей точки для сырья в конце 1896 года, для промышленных товаров — в 1897 году. Только в 1904 году цены, которые производители получали в 1890 году, были восстановлены, но после того, как они были достигнуты, они быстро взлетели далеко за пределы. Что касается сырья, то оно вернуло утраченные позиции гораздо быстрее.

Богатство всех видов начало расти неслыханным образом. В 1897 году золото и серебро, добытые в Соединенных Штатах, стоили что-то около 89 000 000 долларов; в 1900 году эта цифра выросла до 115 000 000 долларов, а в 1905 году — до более чем 122 000 000 долларов. В то время как в 1897 году мы произвели более 8 500 000 тонн чугуна, в 1905 году это было 16 500 000 тонн, и мы потребляли почти все, что производили. Битуминозного угля за эти три года мы произвели соответственно 131 000 000, 189 000 000 и 281 000 000 тонн. Пшеницы мы вырастили в 1897 году более 530 000 000 бушелей, примерно столько же в 1900 году, а в 1905 году — почти 700 000 000 бушелей. Урожай хлопка в 1897 году оценивался в 319 500 000 долларов; в 1900 году — в 511 000 000 долларов, а в 1905 году — в 632 000 000 долларов. Наше сено имело среднюю годовую стоимость в этот период более 500 000 000 долларов; наш урожай картофеля — что-то около 150 000 000 долларов. Стоимость наших сельскохозяйственных животных в 1897 году составляла около 1 655 000 000 долларов; в 1900 году — 2 280 000 000 долларов; а в 1905 году — более 3 000 000 000 долларов. И так можно продолжать перечислять феноменальные росты почти всего, что земля дает в ответ на труд человека. И никогда прежде не было такого быстрого увеличения числа доступных рабочих. Мы могли ввозить рабочую силу бесплатно, и в этот период мы использовали эти привилегии как никогда раньше. Иммиграция, которая в 1897 году составляла лишь 230 000 человек, выросла в 1900 году до 448 500 человек, а в 1905 году — до более чем 1 000 000 человек. Большая часть этих новоприбывших были людьми трудоспособного возраста, то есть старше пятнадцати и моложе сорока лет. Эти огромные числа ежегодно добавлялись к тем, кто уже работал в стране, пока в 1900 году почти 30 000 000 человек не были заняты в этой стране, извлекая из земли материалы богатства, формируя их для нужд людей и транспортируя их на рынки, где они были нужны, и эти рынки были не только рынками Соединенных Штатов. Наше внутреннее потребление было огромным, но мы покупали и продавали со всеми народами земли во все возрастающих количествах, продавая всегда на многие миллионы больше, чем покупали.

Насколько билль Дингли был причастен к этому огромному излиянию богатства? Он, безусловно, не вызвал его. Волна процветания охватывала земной шар, как волна депрессии с 1891 по 1897 год; Англия, Германия, Франция и Восток разделили эти блага. Билль Дингли не мог ни замедлить, ни ускорить это. Он не мог и не вырастил картофелину или не добыл золотой самородок, но он, несомненно, заставил больше материалов, которые мы производили, перерабатывать внутри страны, чем это было бы сделано по биллю Уилсона. Без него большая часть капитала и труда, отданных производству, ушла бы в сельскохозяйственное использование и торговлю. Защищенные от конкуренции, люди стремились производить в стране все, что потреблял бы высокопроцветающий внутренний рынок: предметы первой необходимости, новинки, остроумные удобства и предметы роскоши. Билль Дингли избавил производителя от необходимости учитывать, что происходит в его торговле в других странах. Это огромное преимущество привлекло больше капитала пропорционально, чем в другие отрасли промышленности. И по мере расширения промышленности поощрялась иммиграция. Производство, как оно ведется сегодня, требует много дешевой рабочей силы. За исключением квалифицированной работы, где требуется сравнительно немного людей, американский труд — натурализованный иностранный труд — не задержится надолго. Иммиграция была необходима для обеспечения дешевой рабочей силы, в которой нуждались текстильная, сталелитейная и железоделательная отрасли. То есть биллю Дингли можно приписать добавление двух или трехсот тысяч потребителей ежегодно к нашему внутреннему рынку. Ценность этого дополнения сомнительна, когда мы рассматриваем уровень жизни иммигрантов, сумму их заработков, отправляемых домой, и большую долю тех, кто является транзитным, то есть тех, кто возвращается на свою родину, чтобы закончить свои дни: какова именно эта доля, сказать невозможно, но о ее размере можно судить по пассажирам в трюмах, ежегодно отплывающим из портов Соединенных Штатов. В 1900 году, например, 448 572 человека прибыли в трюмах, а 293 404 уехали. В 1905 году 1 026 494 прибыли, а 536 151 уехали. Ценность увеличения размера внутреннего рынка, которую можно справедливо приписать биллю Дингли, также менее впечатляюща, когда ее сравнивают с ценностью рынков многих миллионов, которые мы могли бы завоевывать в это время, если бы у нас было судоходство на морях, которое у нас когда-то было и которое, как уже было видно, мы уничтожили запретительными тарифами на железо, сталь и лесоматериалы, а также затрудняющими навигацию законами.

Первое беспокойство по поводу билля, которое почувствовали его авторы, было связано с иностранными рынками. Мы не завоевывали их так быстро, как должны были, или как должны были бы, если бы наша колоссальная продукция должна была быть реализована. То, против чего предостерегали вдумчивые люди, происходило. В нашем рвении производить мы неразумно распорядились тем, что нам делать с нашей продукцией. Билль Дингли, правда, предусматривал схему взаимности. Действительно важное положение в этой схеме давало Президенту право вести переговоры о торговых договорах с любой страной при условии ратификации Сенатом. Г-н Мак-Кинли вскоре после своей инаугурации назначил специального полномочного представителя для ведения переговоров по этим договорам — Джона Х. Кассона, который всегда был умеренным протекционистом и который с отвращением и страхом наблюдал за капитуляцией партии перед производителями страны. Г-н Кассон взялся за работу с энтузиазмом. К 1900 году у него было подписано несколько договоров, которые находились на рассмотрении Сената. Самый важный из них был с Францией. По этому договору мы могли ввозить на ее территорию очень большое количество товаров с минимальной пошлиной, а мы в ответ должны были предоставить ей сниженную пошлину на многие ее продукты. Не только г-н Кассон, но и сам г-н Мак-Кинли настаивали на ратификации этих договоров. Не было сомнений, что общественность в целом поддерживала их. Но в оппозиции появились те же силы, которые сделали билль Мак-Кинли, билль Уилсона и билль Дингли тем, чем они были, — политическими мерами, торговыми контрактами, по которым за определенное влияние давалась определенная пошлина. Эти нервные, суеверные и жадные силы решили выступить против взаимности. Природа их оппозиции была очень хорошо резюмирована на одних из слушаний по этому вопросу производителем, который сам был сторонником французского договора.

«Мы стремились узнать, как до приезда в Вашингтон, так и после нашего прибытия сюда, каковы возражения против договора. Нас проинформировали, что производители трикотажных изделий выступают против ратификации договора. Нам теперь сообщают, что из трикотажных изделий на сумму 100 000 000 долларов, потребленных в стране в прошлом году, только 240 000 долларов поступили из Франции. Нас проинформировали, что производители керамики и шелка выступают против ратификации договора. Нам теперь говорят, что обе отрасли признали, что никакого ущерба им не будет нанесено. Мы узнали, что производители очков полагали, что они понесут ущерб, но им показали, что у них все равно останется восемьдесят восемь процентов нынешнего тарифа; они удовлетворились тем, что никакого ущерба им не будет. Нас проинформировали, что производители имитации ювелирных изделий возражают против ратификации договора. Мы понимаем, что договор предлагает снизить пошлину с 60 до 57 процентов. Нас далее информируют, что, по всей вероятности, результатом договора станет гораздо более значительное увеличение экспорта этого класса производителей из Соединенных Штатов во Францию, чем импорт из Франции в Соединенные Штаты».

«Мы слышали, что оппозиция ратификации договора основана на предлагаемом снижении нашего тарифа на чернослив. Мы обнаружили, что наш экспорт чернослива во Францию составляет 260 000 долларов, в то время как импорт чернослива из Франции в Соединенные Штаты составляет 14 000 долларов. Мы понимали, что производители химикатов, перчаток и тесьмы заявляли, что они пострадают от ратификации договора. После честной попытки узнать факты по делу мы пришли к выводу, что при фактическом действии этого договора ущерб, понесенный ими, будет проблематичным в каждом случае и воображаемым в большинстве случаев».

Договор за договором заключался, но, несмотря на настойчивые требования из самых уважаемых источников, Конгресс отказывался действовать по ним, и наконец в марте 1901 года г-н Кассон подал в отставку. Его начальник, однако, не отказался от дела, ибо в памятной речи в Буффало 5 сентября 1901 года г-н Мак-Кинли сказал:

«Период исключительности прошел. Расширение нашей торговли и коммерции — это насущная проблема. Договоры о взаимности находятся в гармонии с духом времени; меры возмездия — нет. Если, случайно, некоторые из наших тарифов больше не нужны для получения дохода или для поощрения и защиты наших отраслей внутри страны, почему бы их не использовать для расширения и продвижения наших рынков за рубежом?»

Самой сутью всей этой оппозиции свободному или более свободному обмену со стороны производителей был страх перед более низкими ценами и более дешевыми товарами. Они придерживались как части своей узкой экономической философии теории о том, что дешевое пальто делает дешевого человека, что процветание означает ограниченное производство и высокие цены. В конечном счете, производитель исключает из своих расчетов любое рассмотрение потребителя. Но потребитель существует, и в конце концов, несмотря на огромное процветание страны, голос потребителя был услышан. Билль Дингли примерно в 1900 году начал натыкаться на рифы, к которым он с самого начала направлялся.

ГЛАВА XI ГДЕ КАЖДАЯ ПЕННИ НА СЧЕТУ

Последним человеком, которого выслушали при составлении билля Дингли, как, впрочем, и его предшественников, был человек, который должен был покупать товары. В 1896 году, когда шли тарифные слушания, г-н Луи Брандейс из Бостона, в то время неизвестный за пределами своего профессионального круга, появился «от имени потребителей», как он сказал Комитету. Его высмеяли за его старания. «В чем смысл?» — был протест г-на Далзелла; «О, пусть он выговорится», — его насмешка, когда г-н Брандейс настаивал, что это его право — говорить то, что он думает о пошлинах, которые делают его предметы первой необходимости дороже. Повторяющейся нотой на слушаниях, проводившихся в Вашингтоне перед биллем Пейна-Олдрича, было презрение к предположению, что та или иная пошлина делает товар дороже на цент или два в рознице. Что такое цент для потребителя! Это было особенно заметно в аргументации шерстяных интересов. Что, если тариф действительно сделал ткань для костюма на несколько центов дороже за ярд — это не добавило большой суммы к цене дешевого костюма. Это не стоило того, чтобы рассматривать.

Что такое цент для потребителя? Есть ли в этой стране значительное число людей, живущих на доходы настолько малые, что рост цены на цент или два на необходимые продукты питания и одежду может иметь для них существенное значение? Для большинства американцев «бедные» в Соединенных Штатах — это пренебрежимо малая величина. Мы думаем о них как о потрепанной и осыпающейся бахроме на нашей великой ткани «благополучного» населения — в основном такими они являются из-за собственной лени или неэффективности. Но верно ли это? Не верно ли, напротив, что подавляющее большинство жителей страны, огромная масса трудолюбивых, прилежных мужчин и женщин — бедны? Статистику распределения богатства следует часто показывать тем оптимистичным душам, которые, будучи сами процветающими, любят настаивать на том, что, по крайней мере в этой стране, «все к лучшему в лучшем из возможных миров».

У нас 92 000 000 человек в Соединенных Штатах. Возможно, среди нас есть несколько тысяч миллионеров, возможно, несколько сотен тысяч, имеющих доход в десять тысяч долларов или более. Но в противовес им есть миллионы людей, чья заработная плата ниже тысячи. Посмотрите на среднюю годовую заработную плату в наших самых высокооплачиваемых отраслях. Возьмите ту, которая хвастается выплатой самой высокой заработной платы — United States Steel Trust. Согласно его последнему отчету, средняя заработная плата его 195 500 сотрудников, включая его мастеров, клерков и менеджеров, чьи зарплаты в некоторых случаях составляют 10 000 и даже 25 000 долларов в год, составляла всего 775 долларов. В 1905 году средний годовой заработок мужчин в хлопчатобумажной промышленности составлял всего 416 долларов. В 1907 году мюль-прядильщики на шерстяных фабриках Массачусетса получали в среднем 13,16 доллара в неделю, красильщики — 8,58 доллара, ткачи — 11,60 доллара. В Соединенных Штатах, вероятно, есть несколько миллионов белых семей, чей средний заработок не превышает 500 долларов в год. Когда начинаешь изучать отрасли в целом, удивляет не то, сколько, а то, как мало получает основная масса наемных работников. Люди должны жить на небольшие заработки в этой стране, как и везде. Чтобы накопить достаточно, чтобы обеспечить себя на случай болезни и старости, они вынуждены практиковать бережливость, которая часто ненавистна, настолько она жестока. Более того, подлинная бережливость требует столько подготовки, интеллекта и самоотречения, что сравнительно немногие готовы практиковать ее, даже при самых лучших намерениях. Это суровый факт, и все же Конгресс Соединенных Штатов в течение пятидесяти лет устанавливал налоги на еду, одежду и жилье этих людей, не имея явного осознания их состояния. Они были «конечными потребителями» — терминами в задаче, а не страдающими, борющимися мужчинами и женщинами.

Если кто-то хочет узнать с чем-то вроде научной точности, что значит для семьи жить на 500 долларов или меньше в год в таком городе, как Нью-Йорк, например, если он хочет осознать отношение роста даже на цент в стоимости предмета первой необходимости к комфорту множества работающих девушек в этой стране, получающих 6 и 8 долларов в неделю, он должен изучить различные исследования, недавно проведенные по бюджетам этих двух классов. Они демонстрируют, что если нужно содержать семью из пяти человек в Нью-Йорке на 500 долларов в год или себя на зарплату в 6 или 8 долларов в неделю, нужно подумать, прежде чем покупать газету за пенни, и нужно экономить и планировать месяцами, чтобы получить ежегодный отпуск для семьи на Кони-Айленде; что практически нет возможности для накоплений или обучения детей старше четырнадцати лет, что болезнь означает долги или благотворительность, и что накопление тех вещей, которые создают комфорт и красоту в доме, исключено. Для этих семей увеличение на цент цены на кварту молока — это что-то вроде катастрофы. Для этих девушек каждая пенни, добавленная к стоимости еды, угля, обычных предметов одежды, означает просто меньше еды, меньше тепла, меньше покрытия, когда в лучшем случае они никогда не могут иметь достаточно ни одного из этих предметов первой необходимости. Эти бюджеты являются мощной демонстрацией того, что быстрый рост стоимости жизни при билле Дингли был для огромного числа людей этой страны ничем иным, как трагедией, ибо то, что верно в Нью-Йорке, одинаково верно в Чикаго, в Питтсбурге и во многих фабричных городах. Статистика, которая показывает рост цен с 1897 года, столь же сенсационна, как и та, что показывает рост национального богатства. Например, возьмем то, что бюллетень Бюро труда называет «годовой стоимостью предметов первой необходимости ежедневного потребления на душу населения». Она выросла с 74,31 доллара в 1896 году до 107,26 доллара в 1906 году. Уголь, который стоил 3,50 доллара за тонну в 1896 году, стоил 4,50 доллара в 1906 году. Промышленные товары были на 32 процента дороже в 1906 году, чем десять лет назад, сырье — на 50 процентов дороже. «Все товары» в среднем были на 35,4 процента дороже. Арендная плата взлетела повсюду. То, что заработная плата значительно выросла во многих отраслях в этом десятилетии, также верно, но то, что она выросла соответственно в любой, кроме самых привилегированных отраслей — тех, где либо профсоюзы осуществляли принудительную власть, либо где менеджеры были необычайно просвещенными, — сомнительно. Правительственное расследование заработной платы примерно в 4000 заведениях, нанимающих 334 000 человек, занятых в производстве и механических отраслях, — тех видах заведений, где, конечно, силы, повышающие заработную плату, действуют наиболее свободно и успешно, — показывает, что в 1906 году еженедельная заработная плата 334 000 человек была на 19,1 процента выше, чем в 1896 году, в то время как, как сказано, стоимость всех товаров была на 35 процентов выше. Заработная плата выросла на 3,9 процента в 1906 году по сравнению с 1905 годом, в то время как стоимость товаров выросла на 5,9 процента. Теперь что это значит? Да просто то, что в то время, когда богатство росло как никогда прежде (эта страна увеличила свое богатство в период между 1900 и 1904 годами примерно на двадцать миллиардов долларов), огромному числу трудолюбивых людей в этой стране было на самом деле труднее сводить концы с концами, чем когда-либо прежде. Это также означает, что в большом числе других трудолюбивых семей увеличение заработной платы было настолько незначительно превышающим рост стоимости жизни, что можно почти сказать, что оно было скорее разочарованием, чем утешением, усиливая общее убеждение рабочего человека в том, что сколько бы он ни зарабатывал, ему все равно придется тратить все это в той же тяжелой борьбе за выживание, что для него не существует такого понятия, как преуспевание.