«Теория среды: Очерк истории идеи milieu и ее современное состояние, часть 1»

Примечание транскриптора:

Изображение на обложке создано транскриптором и является общественным достоянием.

THE THEORY OF ENVIRONMENT

Part I

The University of Chicago

ТЕОРИЯ СРЕДЫ. Очерк истории идеи milieu и ее современное состояние. ЧАСТЬ I. ДИССЕРТАЦИЯ, ПРЕДСТАВЛЕННАЯ НА ФАКУЛЬТЕТ ВЫСШЕЙ ШКОЛЫ ИСКУССТВ И ЛИТЕРАТУРЫ ДЛЯ ПОЛУЧЕНИЯ СТЕПЕНИ ДОКТОРА ФИЛОСОФИИ. КАФЕДРА ГЕРМАНСКИХ ЯЗЫКОВ И ЛИТЕРАТУР

BY

ARMIN HAJMAN KOLLER

The Collegiate Press

George Banta Publishing Company

Menasha, Wisconsin

1918

THE THEORY OF ENVIRONMENT

PART I

An Outline of the History of the Idea of Milieu, and its Present Status

BY

ARMIN HAJMAN KOLLER, Ph.D.

Instructor in German

The University of Illinois

“.............................

He fixed thee ’mid this dance

Of plastic circumstance.”

Robert Browning, “Rabbi Ben Ezra.”

The Collegiate Press

GEORGE BANTA PUBLISHING COMPANY

MENASHA, WISCONSIN

1918

Copyright, 1918

By Armin H. Koller

TO

MY PARENTS

CONTENTS

PAGE

Introductory Remark. Meanings of the Word Milieu 1

I. A Sketch of the History of the Idea of Milieu Down to the Nineteenth Century 7

II. A Sketch of the History of the Idea of Milieu Since the Beginning of the Nineteenth Century 27

Anthropo-geography, Geography and History 27

Geography and History 42

More Recent Anthropo-geographical Treatises 65

Primitive Peoples and Environment 69

Society and Physical Milieu 74

Government, War, Progress, and Climate 76

Climate and Man’s Characteristics 80

Man’s Intellect and Physical Environment 81

Religion and Physical Milieu 83

Climate and Conduct 84

Climatic Control of Food and Drink 91

Summary 93

Appendix 97

ПРЕДИСЛОВИЕ

В 1912 году (см. Publications of the Modern Language Association of America, Vol. 28, N. S., Vol. 21, 1913, Proceedings for 1912, p. xxxix) я обратил внимание на проблему Гердера-Тэна о среде (milieu). Статья, посвященная обсуждению этой проблемы, ожидает завершения другой работы под названием «Концепция среды у Гердера». Последняя послужила моей отправной точкой. Приступив к изучению истории этой теории, я решил по возможности составить для себя достаточно полное представление, по крайней мере в ее основных чертах, о теории среды, чтобы увидеть, к чему она привела, с чего началась, какие изменения претерпела и каковы были ее разветвления. Мой план состоял в том, чтобы кратко изложить свои выводы в главе, предваряющей изложение идеи среды у Гердера. Поскольку ориентиры отсутствовали, по крайней мере я о них не знал, мне пришлось искать их случайно в течение ряда лет. Продвигаясь на ощупь, я сначала наткнулся на проблему Гердера-Тэна. Когда мой материал разросся до размеров, которые невозможно было контролировать в рамках части главы или даже целой главы, мне пришлось разделить его по основным разделам на части. Возник вопрос: должен ли это быть конкретный трактат о среде? Вскоре я обнаружил, что это, по крайней мере на данный момент, выходит за рамки моей компетенции, а также моих текущих целей; кроме того, это увело бы меня слишком далеко в сторону; более того, это пришлось бы ограничить лишь небольшой частью предмета. Поскольку мой текущий интерес к этой теории носит генетический и исторический характер, казалось лучшим собрать все источники, которые можно было найти, касающиеся истории теории, и указать направление ее развития в черновом предварительном наброске. Такой набросок является необходимым первым шагом и, возможно, скромным вкладом в историю рассматриваемой теории. Первая часть этого наброска представлена здесь. Первоначальный план, упомянутый выше, о вводной главе к Гердеру объясняет сохранение непереведенных отрывков в тексте этой части — практика, которой следует избегать в последующих частях этого исследования, которые вскоре будут опубликованы.

Почти весь материал был собран к октябрю 1915 года, а эта рукопись была завершена в начале января 1917 года.

Я с благодарностью признаю свою признательность профессору Мартину Шютце из Чикагского университета за предложение, сделанное в 1907 году, выяснить, в чем заключается идея среды у Гердера; моему другу и бывшему коллеге по Иллинойскому университету доктору Чарльзу К. Адамсу (ныне доцент экологии в Сиракузском университете) за предоставленные по моей просьбе ссылки (однако он ни в коем случае не несет ответственности за включение этих ссылок); и моему хорошему другу и коллеге, профессору Джону Дрисколлу Фиц-Джеральду из Иллинойского университета за ряд полезных предложений, сделанных при чтении рукописи, и за помощь при чтении корректурных оттисков.

Armin H. Koller.

Champaign, Illinois,

April, 1918.

ВВОДНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ. Значения слова «milieu»

Прежде чем приступить к обсуждению основной темы этого исследования [1], необходимо бросить краткий взгляд на происхождение и развитие значения и использования слова milieu.

«Milieu» (mi-lieu = medius locus), первоначально означавшее среднюю точку или часть, центральное место или долю, середину, центр, использовалось во Франции как термин в физике по крайней мере еще в XVII веке (Паскаль). Четвертое издание словаря Французской академии [2] определяет его следующим образом: «En termes de Physique, on appelle Milieu, Tout corps, soit solide, soit fluide, traversé par la lumière ou par un autre corps». [В пятое издание — 1813 г. — к вышесказанному добавлен следующий пример курсивом: «La lumière se rompt différemment en traversant différens milieux.»]

«On appelle aussi milieu, Le fluide qui environne les corps. L’air est le milieu dans lequel nous vivons. L’eau est le milieu qu’habitent les poissons.»

Энциклопедия Дидро [3] свидетельствует о том же значении «среды» (medium): «Milieu, dans la Philosophie mêchanique, signifie un espace matériel à travers lequel passe un corps dans son mouvement, ou en général, un espace matériel dans lequel un corps est placé, soit qu’il se meuve ou non.

«Ainsi on imagine l’éther comme un milieu dans lequel les corps célestes se meuvent.—L’air est un milieu dans lequel les corps se meuvent près de la surface de la terre.—L’eau est le milieu dans lequel les poissons vivent & se meuvent.—Le verre enfin est un milieu, en égard à la lumière, parce qu’il lui permet un passage à travers ses pores.»

Огюст Конт [4] расширил его значение как биологического термина, включив в него «совокупность внешних условий любого рода»: «Milieu..., non-seulement le fluide où l’organisme est plongé, mais, en général, l’ensemble total des circonstances extérieurs d’un genre quelconque [курсив наш], nécessaires à l’existence de chaque organisme déterminé. Ceux qui auront suffisamment médité sur le rôle capital que doit remplir, dans toute biologie positive, l’idée correspondante, ne me reprocheront pas, sans doute, l’introduction de cette expression nouvelle.»

Ипполит Тэн, который обобщил его еще больше, расширил его коннотацию, включив в нее все социальное окружение [5]. Milieu как термин (terminus technicus) обычно считается введенным Тэном, но так это или нет, можно с уверенностью сказать, что его широкое признание обусловлено, прежде всего, им и его знаменитым учеником Золя [6].

В течение последнего столетия обозначение milieu стало не только более обобщенным и часто используемым, но и более обширным, а также более специфичным и характерным по значению: «Depuis BALZAC [который в 1841 году в своей Comédie humaine, La maison du chat-qui-pelote, préface, p. 2, использовал этот термин свободно, в «вульгарном» смысле], le sens vulgaire du milieu social n’a fait que s’affirmer davantage par un emploi toujours plus généralisé: c’est devenu un cliché de la conversation de parler aujourd’hui d’un ‘bon milieu,’ d’un ‘milieu intéressant,’ etc.» [7]

Литтре [8] фиксирует восемнадцать различных определений слова milieu.

Фридрих Дюзель [9] передает milieu восемнадцатью (18) немецкими словами.

В «Unsere Umgangssprache» [10] milieu переводится на немецкий язык сорока шестью (46) словами и фразами.

Клод Бернар, знаменитый французский физиолог, проводит различие между внутренней и внешней средой (milieu) [11]: «Je crois ..., avoir le premier insisté sur cette idée qu’il y a pour l’animal réellement deux milieux: un milieu extérieur dans lequel est placé l’organisme et un milieu intérieur dans lequel vivent les éléments des tissus....» Вероятно, как результат, сегодня у нас есть «микросреда» (micro-milieu) в микробиологии.

Согласно Жану Фино [12], milieu «включает в себя сумму всех условий, которые сопровождают зачатие и земное существование существа и которые заканчиваются только с его смертью».

Термин milieu был введен Гербертом Спенсером в английскую литературу как «environment» (окружающая среда), говорит Мартин Шютце [13]. Хотя Карлейль использовал термин «environment» еще в 1827 году [14], тем не менее, тот факт, что этот термин является общепринятым, несомненно, в первую очередь объясняется Спенсером.

Слово «Umwelt» цитируется И. Х. Кампе [15], который считал себя создателем этого термина; пять лет спустя (1816) Гете использовал его в начале своего «Итальянского путешествия» [16].

Тщательный и ученый немецкий лексикограф Даниэль Сандерс, который редко упускает возможность дать своему читателю какое-либо надежное предложение, ссылается в своем «Wörterbuch der Deutschen Sprache» [17] (который, несмотря на вклад современной науки, остается великим трудом) на отрывок из поэтических произведений датского писателя Баггесена (2, 102), в котором используется слово «Umwelt». Этот отрывок встречается в элегии под названием «Наполеон», адресованной Фоссу и написанной в 1800 году [18]. Таким образом, Баггесен использовал «Umwelt» за десятилетие до Кампе.

Его итальянский эквивалент — «ambiente», который здесь отмечен только из-за французского «l’ambiance» и английских «ambient» и «circumambiency».

I. Очерк истории идеи среды до XIX века

Зафиксированное мезологическое [19] мышление начинается с древних еврейских пророков, чьи поразительные прозрения (aperçus) относительно провиденциального соответствия между конфигурацией поверхности земли и судьбой народов, относительно связи между «природными условиями» (Landesnatur) и «национальным характером» (Volkscharakter) и т. д., предвосхитили [20] ряд великих мыслей более поздних антропогеографов.

Гиппократ (если он действительно является автором эссе, обычно приписываемого ему и озаглавленного περὶ αέρων ὑδάτων τόπων) исследует влияние климата на природу, характер, темперамент и жизнь человека, делая упор на закономерности этого влияния [21]. Из-за несовершенства знаний того времени его наблюдения неизбежно расплывчаты [22]. Он ограничился проблемой отношения между землей и людьми [23]. Его называют основателем антропогеографии [24]. Его трактат восхитителен и не имеет себе равных в глазах Огюста Конта [25]. Гиппократ «в своей работе «О воздухе, водах и местностях» впервые обсуждает влияние среды на человека — физическое, моральное и патологическое. Он разделил человечество на группы, отмеченные гомогенными характерами под воздействием гомогенных условий, продемонстрировав, что горы, равнины, влажность, засушливость и так далее порождают определенные и различающиеся типы» [26].

Аристотель в своей «Политике» исследует влияние, особенно географического положения, на законы и форму правления [27], в то время как в своих «Проблемах» он показывает далеко идущую зависимость национального характера от физической среды: «Zeigt ja doch Aristoteles selbst in einem andern Werke das entschiedenste Bestreben, eine sehr weitgehende Abhängigkeit des Volkscharakters von geographischen Verhältnissen zu erweisen. Während die Politik [особенно части седьмой книги] nicht über Andeutungen [о влиянии среды] hinausgeht [обсуждается Пельманом, l.c., на стр. 64–8], läßt der vierzehnte Abschnitt der ‘Probleme,’ welcher sich mit den Einwirkungen der Landesnatur auf Physik und Ethik des Menschen beschäftigt, deutlich einen Standpunkt erkennen, welcher auf das Lebhafteste an die physiologische Betrachtungsweise der neueren französisch-englischen Geschichtsphilosophie erinnert ...» [28]

Эратосфен в работе, цитируемой Варроном, пытался доказать, по мнению итальянского ученого Маттеуцци преждевременно, что характер человека и форма его правления подчинены близости или удаленности от солнца [29]. Величайший географ античности Страбон в своей «Географии» связал человека с природой причинно-следственной связью [30].

Джон М. Робертсон, отмечая, что «теории влияния климата на характер были распространены в античности», ссылается [31] на Витрувия (VI, 1), Вегеция («De re militari», 1, 2) и Сервия (к Вергилию, «Энеида», VI, 724). Риттер не упоминает усилия древних в этом направлении идей [32].

Джованни Виллани, известный флорентийский историк XIV века, с большой тонкостью замечает, что Ареццо благодаря своему воздуху и положению порождает людей с большой остротой ума [33].

Арабский государственный деятель и философ истории Ибн Хальдун, малоупоминаемый, но известный своим великим трудом «Всеобщая история», попытался в «Мукаддиме» [34] (предисловии, составляющем первый том его «Истории»), которую он написал между 1374 и 1378 годами [35], объяснить историю и цивилизацию человека, особенно некоторых арабских народов, через охватывающие физические и социальные условия. «Первый раздел «Пролегомен» рассматривает общество в целом, разновидности человеческого рода и регионы земли, которые они населяют, в связи с этим. Он исходит из положения, что человек по своей природе является социальным существом. Его тело и разум, потребности и привязанности — все для своего упражнения, удовлетворения и развития подразумевают и требуют сотрудничества и общения с ближними — участия в коллективной и общей жизни...

«Далее следует пространное описание физической основы и условий истории и цивилизации. Главные особенности населенных частей земли, ее регионы, главные моря, великие реки, климаты и т. д. становятся предметами изложения. Очерчены семь климатических зон и десять разделов каждой из них, а также указаны их обитатели. Подробно описаны три климатические зоны умеренной температуры и подробно рассмотрены отличительные черты социального состояния и цивилизации их обитателей. Утверждается, что влияние атмосферы, тепла и т. д. на физические и даже умственные и моральные особенности народов велико. Не только темнота кожи негров, но и их характеристики темперамента и образа жизни прослеживаются до влияния климата. Также предпринята тщательная попытка показать, как различия в плодородии почвы — как нехватка и изобилие — изменяют телесную конституцию и влияют на умы людей, и тем самым воздействуют на общество...

«Второй раздел «Пролегомен» рассматривает цивилизацию кочевых и полудиких народов.

«В нем Инб Хальдун предстает во всей своей красе... Он начинает с указания на то, как различные обычаи и институты народов в значительной степени зависят от способов, которыми они обеспечивают свое существование. Он описывает, как народы сначала довольствовались простыми потребностями, а затем постепенно поднимались к утонченности и роскоши через ряд состояний или стадий, все из которых одинаково соответствуют природе в смысле приспособленности к ее обстоятельствам или среде» [36].

Ибн Хальдун, по-видимому, также имел ясное представление о некоторых аспектах принципа относительности [37], неотъемлемой части и неизбежного сопутствующего элемента теории среды, поскольку «в качестве причин ошибок историков упоминаются [Хальдуном во введении] игнорирование различий времен и эпох...» [38]

Примерно в середине XVI века мы находим Микеланджело, признающегося Вазари (который был родом из Ареццо): «Любое умственное превосходство, которым я могу обладать, у меня есть потому, что я родился в прекрасном воздухе вашего Аретинского округа» [39].

В пьесе «Мера за меру» (акт III, сцена I, ст. 8–11), впервые поставленной в 1604 году, Шекспир утверждает о человеке:

“... a breath thou art,

Servile to all the skyey influences

That do this habitation where thou keep’st,

Hourly afflict.”

В эпоху Возрождения греческая мысль о среде возрождается во Франции. Оттуда она распространяется позже, особенно в XVIII веке, в Англию и Германию. Жан Боден преодолевает разрыв, существовавший со времен окончания классической античности. Он является первым среди современных писателей, кто не только возродил эту идею в Западной Европе [40], но и сделал ее предметом детального исследования. Таким образом, Боден впервые во французской литературе вводит и прочно утверждает направление исследований, которому суждено было последовать длинному списку авторов, среди которых можно найти много прославленных французских имен.

Боден «рассматривает физические причины с достаточной полнотой в пятой главе «Метода» [41] и в еще более детальной и развитой форме в первой главе пятой книги «Республики»» [42]. Он прослеживает связь между климатом и постоянно меняющейся судьбой государств и подробно описывает многообразные эффекты климата на государства, законы, религию, язык и темперамент [43]. По мнению Бодена, физическая конституция человека тесно и непосредственно связана с климатом и окружающей природой; она находится в гармонии с поведением земли в соответствующих зонах его обитания [44]. Из этого предположения о зависимости человеческого тела от климата следует ряд выводов относительно физических свойств конституции человека [45]. Темперамент варьируется в зависимости от климата. Язык, детородная сила, болезни также косвенно зависят от климата [46]. Таланты и способности человека зависят от него не меньше [47]. Климат в каждом регионе всегда благоприятствует развитию какой-то особой склонности; на этой основе он группирует народы земли [48]. Хотя связь между человеческими способностями и физической средой таким образом интимна, разум, общий для всех людей и неизменный, сам по себе (per se) независим от физической среды [49]. Таким образом, он постулирует разум как абсолютную часть ума, не подверженную окружающим влияниям, тогда как развертывание человеческих способностей относительно среды. Выбирая этот средний путь относительно влияния природы на человека, Боден избегает крайних взглядов на принудительное влияние природы на человека, с одной стороны, и на полную независимость человека от природы, с другой [50].

Боден также исследует влияние на национальный характер географического положения, высоты, качества родной почвы и положения восток-запад [51]. Нации и их цивилизации различаются в зависимости от конкретных условий данного национального существования [52].

Он твердо придерживается доктрины свободы воли. Человек морально свободен от контроля среды. Окружающая среда определяет только развитие способностей человека [53]. Человек может противодействовать и может, хотя и с трудом, преодолеть вредное воздействие климата и природы [54].

«... Совершенно несправедливо», — заключает Флинт [55], — «ставить их общие формулировки [т. е. сделанные Гиппократом, Платоном, Аристотелем, Полибием и Галеном] принципа, согласно которому физические обстоятельства порождают и модифицируют национальные характеристики, на один уровень с серьезной, устойчивой и детальной попыткой Бодена применить его на обширной территории и к огромному количеству случаев. Разделяя нации на северные, средние и южные [56], он с удивительной полнотой знаний исследует, как климатические и географические условия повлияли на телесную силу, мужество, интеллект, человечность, целомудрие и, короче говоря, на ум, мораль и манеры их обитателей; какое влияние горы, ветры, разнообразие почв и т. д. оказали на индивидов и общества; и он извлекает огромное количество общих взглядов...»

Боден, «der größte theoretische Politiker Frankreichs im 16. Jahrhundert», заявляет Ренц [57], «besitzt ... das unbestreitbare Verdienst, wenn nicht die Grundgedanken und nicht ausschließlich originale Gedanken, so doch die erste weitgehende wissenschaftliche Untersuchung über den Zusammenhang zwischen umgebender Natur und Menschenwelt in neuerer Zeit auf dem Boden der Erfahrung und Wissenschaft des 16. Jahrhunderts angestellt zu haben».

Боден, «пишущий в 1577 году «О законах и обычаях государства» (английское издание [перевод Ричарда Ноулза] 1605 года), содержит, как указал профессор Дж. Л. Майрес (Rept. Brit. Assoc., 1909 [1910], p. 593), «всю суть и ядро современной антропогеографии...»» [58]. И Ренц считает, что «In der Bodinschen Behandlung der Theorie des Klimas finden sich die Anfänge der Anthropogeographie und der Ethnographie...» [59]

Писавший в 1713 году Ленгле дю Френуа, ближе к концу шестой главы первого тома своей «Méthode pour étudier l’histoire», выражает, за десятилетия до Монтескье, основную идею последнего о влиянии социальной и политической среды на законы [60].

В любом обсуждении среды Монтескье — писатель, которого упоминают чаще всего, хотя и не самый часто читаемый и цитируемый. Он посвящает хорошо известные пять «Книг», с четырнадцатой по восемнадцатую, своего magnum opus «О духе законов» (1748) [61] рассмотрению этой идеи, которая, как уже было замечено, была чем угодно, но только не оригинальной у него [62]. В книгах с четырнадцатой по семнадцатую он рассматривает отношение законов к климату, а в восемнадцатой — их отношение к почве. В четырнадцатой [63] он обсуждает влияние климата на тело (и разум) отдельного человека, в пятнадцатой [64] — на гражданское рабство, в шестнадцатой [65] — на домашнее рабство, в семнадцатой [66] — на политическое рабство, и, наконец, в восемнадцатой [67] он очерчивает влияние плодородия и бесплодия почвы. Под климатом он понимает немногим больше, чем жару и холод. В свете продолжающейся высокой похвалы, воздаваемой ему на протяжении гораздо дольше, чем столетие, совершенно слишком общие и догматические утверждения этих коротких семидесяти с лишним страниц показались бы несколько скудными, так что при их прочтении вполне вероятно испытать полное разочарование. Поэтому суждение Флинта кажется преувеличенным, когда он говорит, что Монтескье «показал в грандиозном масштабе и наиболее эффективным способом..., что, как и все вещи, должным образом исторические, они [законы, обычаи, институты] должны оцениваться не согласно абстрактному или абсолютному стандарту, а как конкретные реальности, связанные с данными временами и местами, с их определяющими причинами и условиями, и со всем социальным организмом, к которому они принадлежат, и всей социальной средой, в которой они существуют. Платон и Аристотель, Макиавелли и Боден, действительно, уже внушили этот исторический и политический релятивизм; но именно Монтескье склонил образованную Европу к его принятию» [68].

Набросок «Политической географии» Тюрго показывает, «что он достиг более широкого взгляда на взаимосвязь человеческого развития с особенностями земли и физическими агентами в целом, чем даже Монтескье. И он с совершенной ясностью видел не только то, что многие индукции Монтескье были преждевременными и неадекватными, но и то, что был дефект в методе, с помощью которого он к ним пришел... Отличная критика Конта в пятом томе «Позитивной философии» и в четвертом томе «Позитивной политики» на эту часть спекуляций Монтескье является лишь более детальным воспроизведением критики Тюрго и выражена в терминах, которые показывают, что она была непосредственно подсказана критикой Тюрго» [69].

Кювье «не колебался проследить тесную связь, которую философия и искусство имеют с лежащими в их основе геологическими формациями» [70].

В учении ряда великих мыслителей XVII и XVIII веков человек является «продуктом среды и воспитания» и, по их мнению, «все люди рождались равными, а позже становились неравными из-за неравных возможностей» [71].

Гете вторил мысли Гердера, когда заметил Эккерману о флоре страны и характере ее жителей: «Sie haben nicht Unrecht, sagte Goethe (d. 2. April 1829), und daher kommt es denn auch, daß man der Pflanzenwelt eines Landes einen Einfluß auf die Gemütsart seiner Bewohner zugestanden hat. Und gewiß! wer sein Leben lang von hohen ernsten Eichen umgeben wäre, müßte ein anderer Mensch werden, als wer täglich unter luftigen Birken sich erginge...» [72] И снова, когда он сказал о среде и национальном характере: «... so viel ist gewiß, daß außer dem Angeborenen der Rasse, sowohl Boden und Klima als Nahrung und Beschäftigung einwirkt, um den Charakter eines Volkes zu vollenden ...» [73] И в следующем Гете лишь повторяет часто высказываемое Гердером восхищение островитянами и жителями побережья: «Auch von den Kräften des Meeres und der Seeluft war die Rede gewesen (d. 12. März 1828), wo denn Goethe die Meinung äußerte, daß er alle Insulaner und Meer-Anwohner des gemäßigten Klimas bei weitem für produktiver und tatkräftiger halte als die Völker im Innern großer Kontinente.» [74] И: «Es ist ein eigenes Ding, erwiederte Goethe (d. 12. März 1828),—liegt es in der Abstammung, liegt es im Boden, liegt es in der freien Verfassung, liegt es in der gesunden Erziehung,—genug! die Engländer überhaupt scheinen vor vielen anderen etwas voraus zu haben ...» [75]

Вольф и Нибур начали исследовать исторические источники «nach neuen Prinzipien des Eingetauchtseins in eine bestimmte seelische Umwelt, in ein klargezeichnetes zeitgenössisches Milieu.» [76]

Одной из главных обязанностей историка, согласно Августу Вильгельму Шлегелю, является «Die zeit- und kulturgeschichtliche Bedingtheit aller Erscheinungen aufzuzeigen.» [77] Но влияние физической среды на историю не оценивается высоко в философии романтиков [78].

Гегель остроумно, хотя и не с присущей ему проницательностью, написал концепцию «Volksgeist» [79]. Высказывание, которое сейчас кажется тривиальным, что каждый народ и каждый человек в народе — «ein Kind seiner Zeit», как говорят, принадлежит Гегелю [80]. Гегель, однако, отчетливо отверг идею объяснения «die Geschichte und den Geist der verschiedenen Völker aus dem Klima ihrer Länder.» [81] Подразумевалось бы, что один единственный фактор может удовлетворительно считаться ответственным за весь прогресс в человеческой истории. Поскольку климат не может объяснить все для Гегеля, кажется, что он не объясняет для него ничего вовсе. Гегель, таким образом, чрезномерен в своем отрицании силы среды. Это заметно показано тем, что он считает свою позицию обоснованной тем фактом, что климат Греции, хотя и тот же самый со времен классической античности, не превратил турок, которые сейчас [т. е. в начале XIX века] живут в Греции, в древних греков [82].

II. Очерк истории идеи среды с начала XIX века

Антропогеография, география и история

Теория социальной среды, как мы видели, постепенно поднимается, особенно со времен Возрождения, параллельно с теорией физической среды. Поток мысли начинает расширяться с обеих сторон по мере приближения к XVIII веку и расширяется еще больше, и углубляется, в девятнадцатом, когда специализация происходит или продолжается в антропогеографии, биологии, юриспруденции и экономике, антропологии, социологии и литературе, а в последнее время и в физике. Они предоставляют нам разделы для последующих дискуссий [83].

Вся предшествующая мысль по предмету сходится в Гердере, и из этой фокусной точки, как собирающего и плодотворного центра, она выходит, разветвляется и излучается в определенном количестве направлений. Это здесь можно только обозначить [84]. Одно главное разветвление ведет нас к антропогеографии. Следовательно, мы должны теперь обратиться к детальному рассмотрению идеи среды в антропогеографии [85].

Карл Риттер первым в антропогеографии разъяснил идеи Гердера о среде. «... KARL RITTER steht auf HERDERS Schultern, wenn er in seiner ‘Allgemeinen Erdkunde’ den Gedanken der tiefgehenden Beeinflussung der Völkergeschichte durch die äußeren Umgebungen entwickelt ...» [86] Говорят, что Риттеру приписывают слишком много заслуг за научное соединение географии и истории: «C. Ritter führte, ... die Herder’schen Anschauungen deutlicher aus. Die wissenschaftliche, nicht bloß äußerliche Verbindung von Geographie und Geschichte kettet sich an seinen Namen. Nicht ganz mit Recht; ...» [87] Рихтгофен считает, что основная идея Риттера была почти без влияния на географию; только историки выиграли от нее [88]. Александр фон Гумбольдт, с другой стороны, заявляет в первом томе своего «Космоса», что «Взгляды сравнительной географии были специально расширены тем замечательным трудом «Erdkunde im Verhältnis zur Natur und zur Geschichte», в котором Карл Риттер так умело очерчивает физиономию нашего земного шара и показывает влияние его внешней конфигурации на физические явления на его поверхности, на миграции, законы и манеры народов и на все главные исторические события, разыгрывающиеся на лице земли» [89].

В «Erdkunde» [90] Риттер предлагает программу для антропогеографического исследования, т. е. для исследования взаимного отношения между человеком и его средой. Как должен каждый моральный человек, так должен также «jeder menschliche Verein, jedes Volk seiner eigenen inneren und äußeren Kräfte, wie derjenigen der Nachbarn und seiner Stellung zu allen von außen herein wirkenden Verhältnissen inne werden.» [91] Природа оказывает большее влияние на народы, чем на отдельных людей: «Die Eigentümlichkeit des Volkes kann nur aus seinem Wesen erkannt werden, aus seinem Verhältnis zu sich selbst, zu seinen Gliedern, zu seinen Umgebungen, und weil kein Volk ohne Staat und Vaterland gedacht werden kann, aus seinem Verhältnis zu beiden und aus dem Verhältnis von beiden zu Nachbarländern und Nachbarstaaten. Hier zeigt sich der Einfluß, den die Natur auf die Völker, und zwar in einem noch weit höheren Grade, als auf den einzelnen Menschen ausüben muß ...»

«Denn durch eine höhere Ordnung bestimmt, treten die Völker wie die Menschen zugleich unter dem Einfluß einer Tätigkeit der Natur und der Vernunft hervor aus dem geistigen wie aus dem physischen Elemente in den Alles verschlingenden Kreis des Weltlebens. Gestaltet sich doch jeder Organismus dem inneren Zusammenhange und dem äußeren Umfange nach ... Sie (Völker und Staaten) stehen alle unter demselben Einflusse der Natur ...» [92] Проблеме взаимного отношения между внешними и внутренними факторами Риттер посвятил специальное эссе под названием «Über das historische Element in der geographischen Wissenschaft», которое он прочитал перед Академией наук в Берлине в 1833 году [93].

В «Ansichten der Natur» Александра фон Гумбольдта [94] «Везде внимание читателя направлено на постоянное влияние, которое физическая природа оказывает на моральное состояние и на судьбу человека» [95]. Мимоходом Гумбольдт также касается среды в первом томе своего шедевра «Космос», отводя ей, однако, лишь скромную роль: «Es würde das allgemeine Naturbild, das ich zu entwerfen strebe, unvollständig bleiben, wenn ich hier nicht auch den Mut hätte, das Menschengeschlecht in seinen physischen Abstufungen, in der geographischen Verbreitung seiner gleichzeitig vorhandenen Typen, in dem Einfluß, welchen es von den Kräften der Erde empfangen und wechselseitig, wenn auch schwächer, auf sie ausgeübt hat, mit wenigen Zügen zu schildern. Abhängig, wenn gleich in minderem Grade als Pflanzen und Tiere, von dem Boden und den meteorologischen Prozessen des Luftkreises, den Naturgewalten durch Geistestätigkeit und stufenweise erhöhte Intelligenz, wie durch eine wunderbare sich allen Klimaten aneignende Biegsamkeit des Organismus leichter entgehend, nimmt das Geschlecht wesentlich Teil an dem ganzen Erdenleben.» [96]

Книга И. Г. Коля «Der Verkehr und die Ansiedlungen der Menschheit in ihrer Abhängigkeit von der Gestaltung der Erdoberfläche» [97] занимается вопросом зависимости человеческого прогресса в целом, и плотности и концентрации населения в частности, от природных условий. Причины этих явлений, для Коля, частично моральные или политические, а частично физические. Физические причины концентрации двояки: «Teils sind es solche, die von dem mehr oder minder großen Produktenreichtum des Bodens, teils solche, die von der Gestaltung der Erdoberfläche abhängen ... so zeigt sich dann, daß von allen verschiedenen Ursachen der Kondensierung der Bevölkerung die Bodengestaltung die allerwichtigste ist.» [98] Противоположностью этим природным условиям является ряд того, что Коль называет политическими влияниями, такими как национальный характер, институты, созданные государством, законы и т. д. — «Die moralischen oder politischen Ursachen der verschiedenen Dichtigkeit der Bevölkerung sind in dem Kulturzustande und besonders in der politischen Verfassung der Bewohner der verschiedenen Erdstriche begründet ... Auch sind viele verschiedene Sitten der Völker als einflußreiche Ursachen der mehr oder minder großen Dichtigkeit der Bevölkerung zu betrachten.» [99] Не только национальный характер, но и образование следует считать среди политических влияний: «Unter politischen und moralischen Einflüssen, die nicht von der Natur bedingt werden, verstehen wir solche Kräfte, solche Volkstalente und Eigentümlichkeiten des Charakters, die nicht der Boden, die Luft und das Klima dem Volke geben. So groß nämlich auch die Gewalt des Bodens, des Klimas und der Natur ist, so sehr die Zonen, die Gebirge, die Sümpfe, die Wälder, die Wüsten u.s.w. alle Bevölkerung, die in ihre Gebiete fällt, auf einerlei Weise zu bilden und zu modeln streben, so sehr behauptet doch immer noch nebenher der ursprüngliche Charakter des Stammes und die Erziehung, welche das Volk sich gibt, ihre eigenen Rechte. Es existieren beide Einflüsse neben einander, beschränken sich gegenseitig, aber sie heben sich nicht auf ... Das, was nun nicht vom Boden abhängt und was ein Volk auf jeden Boden, den es bezieht, mit hin bringt, ist wiederum Zweierlei, entweder etwas Angeborenes oder etwas Angenommenes.» [100] Трудно дифференцировать между тем, что обусловлено первоначальным дарованием, и тем, что обусловлено средой, однако природные влияния нельзя игнорировать: «Welcher Geist ... möchte den Versuch wagen, zu entscheiden, was im Charakter des Volkes ... Angenommenes und was Selbstgegebenes sei, was endlich in ihren Handlungen und Bewegungen von Klima und Landesbeschaffenheit bedingt werde. Die Charaktergepräge der Nationen, wie wir sie jetzt in diesen neuesten Momenten der weltgeschichtlichen Entwicklung sehen, sind Gebilde, welche unter der Einwirkung unerforschbar vielfacher Einflüsse entstanden sind.... Und doch stehen sie (die Natureinflüsse, die von den Historikern gewöhnlich unberücksichtigt geblieben sind) vielleicht auch bei allen jenen Dingen, die wir im Vordergrunde agieren sehen, im Hintergrunde und wirken als die Quellen der Erscheinungen mittelbar selbst da, wo wir dieselben anderen Ursachen zuschreiben. So mag jede Art der Staatsverfassung, der Gewerbzweige geschöpft und hervorgeblüht sein aus der Tiefe des Nationalgeistes, des Boden- und des Luftgeistes, während wir sie als Willkürliches und Selbstgegebenes auffassen.» [101]

Натуралист Карл Эрнст фон Бэр обсуждает влияние внешней природы на социальные отношения отдельных наций и на историю человечества в целом [102], в то время как геолог Бернхард Котта пытается показать эффект почвы и геологической структуры на немецкую жизнь [103]. Принимая, в основном, Котту за основу, И. Кутцен в «Das deutsche Land, Seine Natur in ihren charakteristischen Zügen und sein Einfluß auf Geschichte und Leben der Menschen, Skizzen und Bilder» [104], большая часть которой является физической географией, перемежает ее антропогеографическими утверждениями, которые в некоторых случаях вплетены в описательные части, а в других добавлены к ним, указывая на отношение среды к жизни и истории немцев [105]. Кутцен утверждает, что его работа является первой, которая рассматривает всю Германию указанным образом.

В «Естественной истории немецкого народа» [106] В. Х. Риль изучает действие природных условий на человека. Он обеспокоен связями между землей и людьми: «Will man die naturgeschichtliche Methode der Wissenschaft vom Volke in ihrer ganzen Breite und Tiefe nachweisen, dann muß man auch in das Wesen dieser örtlichen Besonderungen des Volkstumes eindringen. In der Lehre von der bürgerlichen Gesellschaft ist das Verhältnis der großen natürlichen Volksgruppen zueinander nachgewiesen: hier sollen diese Gruppen nach den örtlichen Bedingungen des Landes, in welchem das Volksleben wurzelt, dargestellt werden. Erst aus den individuellen Bezügen von LAND UND LEUTEN entwickelt sich die kulturgeschichtliche Abstraktion der bürgerlichen Gesellschaft.» [107] И «Das vorliegende Buch hat sich das bescheidenere Ziel gesteckt, zusammenhängende Skizzen zu liefern zur Naturgeschichte des Volkes in seinem Zusammenhang mit dem Lande.» [108] Его главная цель — доказать, что связь между землей и людьми является основой всего социального развития и всех социальных исследований: «Ich hatte mir von Anbeginn das Ziel gesteckt, den Zusammenhang von Land und Volk als Fundament aller sozialen und politischen Entwicklung, als Ausgangspunkt aller sozialen Forschung nachzuweisen, und dieses Hauptziel, die eigentliche Tendenz des Buches, hat heute noch denselben Wert, dieselbe fördernde Kraft wie vor einem Menschenalter.» [109] Он хочет показать, как «Volksart» и «Landesart» связаны вместе, как национальность растет органически из почвы: «Ich nenne dieses Wanderbuch einen zweiten Band zu ‘Land und Leuten.’ In jener Schrift verarbeite ich zahlreiche Wanderskizzen, um den Zusammenhang von Volksart und Landesart, das organische Erwachsen des Volkstumes aus dem Boden nachzuweisen.» [110] Везде Риль находит «органическое отношение между природой и человеком», согласно Гучу [111]. Риль признает, «что человек мог развиваться только в пределах, наложенных природой» [112]. Проблема того, как местность влияет на социальные группы, конечно, не возникла с Рилем, но она получила переформулировку в его руках. Следует добавить, однако, что его напыщенные утверждения далеко опережают его данные. Его претензии несоразмерны его фактам [113].

Альфред Кирхгоф блестяще очерчивает взаимные отношения между землей и людьми в Германии в эссе под названием «Die deutschen Landschaften und Stämme» [114].

Ахелис [115] ссылается на доктрину Бастиана о географических провинциях, «wo eine Reihe rein physikalischer Agentien: Temperatur, Boden, Flora, Fauna, etc. sich mit entsprechenden psychischen kombinieren, so daß man in konzentrischer Reihenfolge von botanischen, zoologischen und anthropologischen Kreisen reden könnte. Der leitende Grundsatz, sagt Bastian, für geographisch-typische Provinzen fällt in die Abhängigkeit des Organismus von seiner geographischen Umgebung (le Milieu oder Monde ambiant), in eine gegenseitig festgeschlossene Wechselwirkung und also in Naturgesetze, mit denen sich rechnen läßt (Zur Lehre von den geographischen Provinzen [Berlin, 1886], S. 6)».

Взаимные влияния человека и его среды проиллюстрированы Альфредом Кирхгофом в «Mensch und Erde, Skizzen von den Wechselbeziehungen zwischen beiden» [116].

Фердинанд фон Рихтгофен [117] прослеживает постепенную эволюцию «Siedlung und Verkehr», под которыми двумя концепциями он подводит все отношения человека к почве [118].

Однако именно Фридрих Ратцель «оказал огромную услугу, поставив антропогеографию на прочную научную основу. У него были предшественники в лице Монтескье, Александра фон Гумбольдта, Бокля, Риттера, Коля, Пешеля и других; но именно он первым исследовал этот предмет с современной научной точки зрения... и обосновал свои выводы на основе всемирных индукций, для которых его предшественники не располагали данными». Он «написал фундаментальный труд по антропогеографии». Используя аналитический метод, Ратцель первым разделил предмет исследования на категории: «Ратцель имеет заслугу в том, что он первым разделил материал на категории. Он применяет аналитический метод общей географии и рассматривает влияние отдельных природных условий на человека, например, островов, полуостровов, гор, равнин, степей, пустынь, побережий, устьев рек и т. д. Только аналитический метод может привести к цели». Великая и непреходящая заслуга «Политической географии» Ратцеля заключается в том, что в ней показано, насколько тесно государство связано с физической средой. В ней частично рассматривается влияние природы и почвы на формирование государства и на политические границы. Ратцель также излагает воздействие среды в своих книгах «Соединенные Штаты Америки», «История человечества» и в своей статье «Принципы антропогеографии». К числу его последователей следует отнести Эндрю Р. Коуэна, чья работа «Главные ключи к мировой истории» «глубоко пропитана учением Ратцеля». Камиль Валло посвящает пятую главу (стр. 145–173) своей «Социальной географии, почве и государстве» критике теорий пространства (Raum) и положения (Lage), разработанных Ратцелем в его «Политической географии». И в целом, «опубликованные работы Ратцеля были открыты для справедливой критики из-за неадекватного цитирования авторитетных источников». О. Шлютер в работе «Руководящие принципы антропогеографии, в особенности учения Фридриха Ратцеля» дает нам лучшую единичную оценку Ратцеля, лучшую ориентацию — в рамках хорошо написанной, взвешенной и просвещающей статьи — в работах, мыслях, методе и применении идей Ратцеля.

География и история

Теперь мы рассмотрим, во-первых, позицию, занятую некоторыми французскими авторами, а затем позицию немецких и английских авторов по вопросу о том, как физическая среда влияет на историю.

Один из «трех наиболее философских писателей о климате», Шарль Конт, не состоящий в родстве с основателем позитивизма, является, кроме того, одним из самых ранних учеников Гердера во Франции. Гердер, «по-видимому, помог вдохновить» «Трактат о законодательстве» Шарля Конта. «Обсуждение Шарлем Контом вопросов, относящихся к влиянию физической природы на развитие человечества, должно было стать плодом долгого и тщательного изучения. Это был такой же большой шаг вперед по сравнению с трактовкой этого предмета Монтескье, каким трактовка Монтескье была по сравнению с трактовкой Бодена. Он опроверг, исправил или подтвердил множество наблюдений и выводов Монтескье. Он показал, что тот приписывал слишком много климату и слишком мало конфигурации земной поверхности, распределению гор и рек и т. д.; и что он смутно, а в значительной степени даже ошибочно, представлял себе способы, которыми климат и плодородие или бесплодие почвы влияют на развитие человечества. Но хотя Конт таким образом справедливо критиковал Монтескье, он сам преувеличил эффективность физических факторов. Действительно, он фактически проследил за их действием во всем ходе развития истории... он предположил, что физические факторы в конечном счете объясняют исторические изменения и движения, общественные институты и законы...»

«Шарль Конт полностью признает, что одна и та же физическая среда оказывает очень разное влияние на разные поколения; и что институты и законы, образование и нравы, и, одним словом, все составляющие социальной среды оказывают такое же реальное влияние на развитие истории, как и факторы физической среды. Тем не менее он предполагает, что последние являются первыми, хотя и в значительной степени лишь косвенными причинами всей совокупности произведенных изменений».

Виктор Кузен, еще один француз, возобновляет связь с Гердером. Кузен был непосредственно знаком по крайней мере с основным трудом Гердера, поскольку он, по-видимому, несет ответственность за перевод его «Идей» на французский язык, выполненный Кине. В восьмой лекции своего «почитаемого» «Курса 1828 года по философии истории» он рассуждает о роли, которую география играет в истории.

Ф. Гизо в пятой лекции «Истории цивилизации» кратко комментирует влияние внешних обстоятельств на свободу.

Французский историограф-романтик Жюль Мишле в своей «Истории Франции» (второй том, 1833 г.) и в своей «Римской истории» (1839 г.) связывает географию с историей и блестяще описывает страны, историю которых он пишет. Подобно некоторым своим предшественникам (таким как Монтескье) и многим последователям (таким как Риль, Курциус и Готен), которые путешествовали по соответствующим странам, прежде чем описывать их или составлять их историю, Мишле, в качестве предварительной меры для подготовки к такой задаче, посетил Италию и различные части Франции, последнюю неоднократно, чтобы получить непосредственное впечатление о физической среде и народах этих земель. Говорят, что он был первым [sic!] во Франции, кто под влиянием Гердера пришел к мысли, что география является фундаментом истории: «Под влиянием Гердера он [Мишле] первым во Франции пришел к мысли, что география является фундаментом истории: “Материальное, раса, народ, который ее продолжает, казалось мне, нуждались в том, чтобы под них подложили хорошую и прочную основу — землю, которая носила бы их и кормила. И заметьте, что эта почва — не просто сцена действия. Через пищу, климат и т. д. она влияет на них сотней способов. Каково гнездо, такова и птица. Какова родина, таков и человек”». Без этой основы действующее лицо истории, народ, ступал бы по воздуху, как фигуры на некоторых китайских картинах. Жюль Симон говорит о знаменитой картине во втором томе «Истории Франции»: «Его герой [Мишле]... это Франция. Он дает ее описание, которое заполняет всю третью книгу и является шедевром. Что-то новое: эта география имеет столько же движения, сколько и история. Она одушевленная, живая, действующая. Он чудесно показывает ее полезность, необходимость. Без этой географической основы народ, исторический актер, казался бы идущим по воздуху, как на китайских картинах, где не хватает почвы». Во «Введении во всеобщую историю» (1831 г.) Мишле говорит: «В Германии и Италии фатализм все еще силен; моральная свобода все еще подавлена мощным влиянием расы, местности и климата».

Эрнст Капп в «Философском землеведении» критикует авторов по философии истории за то, что они не уделяют должного внимания географическому существованию наций. И одних географических интермеццо недостаточно: «Человек [эти авторы] имеет, правда, предчувствие географического элемента в истории, но не ясное сознание того, что человечество обладает на планете своей физической индивидуальностью, что оно относится к ней, как душа к телу. Вместо того чтобы позволить географическому рассмотрению насквозь срастись с историческим [что он предлагает сделать], люди частично вкрапляли географические интермеццо по субъективному усмотрению..., частично же довольствовались географической основой, предпосланной целому раз и навсегда. При этом не задумывались, что историю, если у нее отнять планетарную почву, на которую ее изначально ставят, заставляют парить между небом и землей и более или менее отдают ее трактовку на произвол изменчивого дуновения субъективного произвола... В этом заключается самостоятельность географической науки..., что ее объект — Земля..., Земля, как она определяюще воздействует на развитие духа и, в свою очередь, определяется и изменяется духом. Это отношение планеты к духу является существенным».

Арнольд Гюйо, «этот швейцарец, пересаженный в Америку», рассматривает ту же тему в «Сравнительной физической географии, рассматриваемой в ее отношениях с историей человечества».

Часто неверно цитируемый Генри Томас Бокль в знаменитой второй главе «Истории цивилизации в Англии» показывает в значительной степени косвенное влияние климата, пищи и почвы, главным образом на цивилизации — Индии, Египта, Мексики, Перу и т. д. — предшествовавшие европейским, и четвертого класса физических агентов, а именно того, что он называет общим аспектом природы, на воображение — религию, литературу, искусство — этих народов. Бокль не утверждает, что эти четыре класса среды были единственными факторами в создании цивилизации; на самом деле он совершенно ясно дает понять, что они не были единственными факторами, что они влияли на упомянутые цивилизации косвенным образом, и он указывает, как это происходило. Изложения идей Бокля были искажены, перекручены и извращены до такой степени, что Джон М. Робертсон почувствовал себя вынужденным написать целую книгу в опровержение, чтобы поправить хулителей и спорных критиков Бокля и опровергнуть их несправедливые приписывания намерениям Бокля.

Романтика Эрнста Курциуса иногда называют одним из тех историков, которые дают адекватное выражение действию физической среды на ход истории. Но Валло заявляет, что Курциус, подобно Мишле, сделал из антропогеографии и политической географии лишь предварительную и вводную науку к истории: «вспомогательная наука или, скорее, лиминарная, своего рода портик входа [курсив наш] для их блестящих конструкций», тем самым подтверждая утверждение Каппа. И Ратцель не был бы удовлетворен изображением земли как введения в историю страны, даже если бы оно было таким же богато окрашенным, как то, что нарисовал Курциус. Описание само по себе не проникает в суть отношений. Если мы теперь обратимся к «Истории Греции» Курциуса, то обнаружим, что первая глава в первой книге рассматривает землю и народ, часть которой (стр. 9–18) дает географическое описание Эллады, а другая часть (стр. 19–25, всего семь страниц) указывает на связь между землей и народом. В другом месте Курциус показывает взаимодействие между физической средой Афин и афинянами.

Джордж Грот, чей отчет о связи между греческой землей и греческим народом некоторыми считается превосходным, в «Истории Греции» посвящает четыре страницы (227–230) главы об общей географии и границах Греции тому, чтобы показать влияние конфигурации Греции на политические отношения жителей и влияние на их интеллектуальное развитие, остальная часть главы отведена под описание географии Греции.

Альфред Э. Циммерн в «Греческом содружестве: политика и экономика в Афинах V века» очень умело разбирается с основными чертами материальной среды греческой цивилизации: Средиземноморская область; Море; Климат; Почва; Товарищество, или правление общественного мнения, — под этими заголовками он обсуждает влияние среды на греческие институты.

Еще в 1864 году Дж. П. Марш исследует тему реакции человека на свою среду в работе «Человек и природа, или физическая география, измененная человеческой деятельностью» (Лондон).

Джон Уильям Дрейпер в «Истории интеллектуального развития Европы», при составлении которой путеводными были гердеровские идеи, впервые пытается показать (том I, стр. 6–17), что отдельный человек, так же как сообщества, нации и все человечество, находятся под контролем физических условий; затем (стр. 23–35) он указывает, как топография, метеорология и вековые геологические движения Европы повлияли на ее жителей. В целом он переоценивает силу среды и пренебрегает человеческим фактором; тем не менее его бескомпромиссные утверждения поразительно выявляют некоторые последствия влияния среды на человека.

Некритичный Макс Дункер в девятитомной «Истории древности» не только имеет главы о «Земле и народе» или «Земле и племенах» в начале истории той или иной нации, но и в других местах своего текста останавливается на господстве географии в истории.

Элизе Реклю в магистерской «Новой всеобщей географии» (1879 г. и сл.), говоря о трудностях, с которыми сталкиваются исследования, задается вопросом: «...Чем обязаны нации влиянию природы, которая их окружает? Чем обязаны они среде, в которой жили их предки, своим расовым инстинктам, своим разнообразным смешениям, традициям, привнесенным извне? Этого не знают, едва ли несколько лучей света проникают в ту тьму». Превосходство европейских наций отнюдь не объясняется, как некоторые высокомерно и самонадеянно воображали, какими-либо расовыми дарованиями; напротив, оно объясняется благоприятными условиями физической среды, преобладающими в Европе: «Известно, как мощно было влияние географической среды на прогресс европейских наций. Их превосходство отнюдь не следует приписывать, как некоторые высокомерно воображали, своеобразным задаткам рас, ибо в других частях Старого Света те же самые расы оказались менее творческими. Именно счастливые условия тепла, климата, формы и положения материка доставили европейцам честь быть первыми в познании Земли во всем ее объеме и долгое время оставаться во главе цивилизации». Эти условия помогают отчасти объяснить характер наций: «С полным правом исторические географы любят останавливаться на форме различных частей света и на последствиях, которые вытекают из этого для определения народов. Форма плоскогорий, высота гор, течение и богатство рек, близость океана, расчленение побережий, температура атмосферы, частота или редкость дождей, бесчисленные взаимные влияния солнца, воздуха и вод, все явления растительной жизни имеют значение в их глазах и служат им (по крайней мере отчасти) для объяснения характера и первой жизни наций...» Континентальные и океанические формы и другие особенности земного шара варьируются по своей ценности для человека в соответствии со стадией цивилизации, которой он достиг. Несмотря на это разделение, в принципе, природных и национальных влияний на социальную эволюцию, ее применение к конкретным случаям Реклю находит трудным: «Благодаря изучению солнца и неустанному наблюдению за климатическими явлениями мы можем совершенно в общем понять, каково было влияние природы на развитие народов; но труднее распределить это на каждую расу, на каждую нацию...»

Теория П. Мужуля в «Проблемах истории» является совершенно односторонней географической теорией истории. Единственной причиной как внешней, так и внутренней истории народов, по его мнению, является географическая среда. Для Мужуля среда — это автор, тогда как человек — актер драмы истории.

Леон Мечников в работе «Цивилизация и великие исторические реки» уделяет некоторое внимание влияниям (астрономическим, физическим — геосфера, гидросфера и атмосфера, растительным, животным, антропологическим) среды на человека и общество; однако его главная забота — действие частей гидросферы на человеческий прогресс. Следуя К. Бёттигеру («Средиземное море», Лейпциг, 1859), Мечников различает три среды: речную или потамологическую, средиземноморскую или талассическую и океаническую или универсальную. На этой основе он делит всемирную историю на три периода: 1) период речных цивилизаций (древние времена), составляющий главную тему его аргументации (обсуждается в последних четырех главах его книги); 2) период средиземноморских цивилизаций (средние времена); 3) период океанических цивилизаций. Речной или древний период, от начала до примерно 800 г. до н. э., включает историю четырех великих цивилизаций древности в Египте, Месопотамии, Индии, Китае, «которые имели в качестве географической среды регионы, орошаемые определенными реками или парами знаменитых рек». Средиземноморский или средний период простирается от VII века до н. э. — основания Карфагена — до Карла V. Современный или океанический период имеет две эпохи: а) атлантическую эпоху, от открытия Америки до середины XIX века; и б) универсальную эпоху, которая только начинается. В основном Мечников ограничивает сферу своей работы рамками речных цивилизаций. Он подробно изучает четыре великие исторические реки или пары рек (Нил, Тигр и Евфрат, Инд и Ганг, Хуанхэ и Янцзы, эти великие воспитатели человечества) в их отношении к четырем великим цивилизациям — китайской, индуистской, ассиро-вавилонской и египетской — глубокой древности, все из которых развивались в речных регионах. Река во всех странах представляется Мечникову как живой синтез всех сложных условий климата, почвы, конфигурации земли и геологического строения. В Египте и Китае, в Индии и Месопотамии река была «как живой синтез самых многообразных географических условий». Он находит, что каждая из четырех великих монархий древности была естественным следствием или результатом гидрологической системы страны, которая служила ее колыбелью, и что история во всем древнем мире была тяжелым трудом, принудительной работой («corvée»), наложенной на часть человечества определенными орографическими особенностями среды. Мечников заключает, что в этих империях «среда неизменно оказывалась истинным творцом истории». Красноречивый пример этих четырех великих древних цивилизаций достаточно доказывает ему, что никакое важное историческое расширение никогда не могло произойти ни в одной стране мира, если только среда не обрекала ее жителей на ту чрезмерную солидарность, которая, как он показывает, была повсюду жестоко навязана на берегах этих великих исторических рек; однако мыслима среда, где это условие, строго требуемое историей, может быть выполнено фактором среды, отличным от реки или системы рек. Мечников протестует, что он далек от пропаганды потамологического или географического фатализма.