«Женское движение»

Изображение обложки было создано транскрибером и является общественным достоянием.

Женское движение

By Ellen Key

The Century of the Child

The Education of the Child

Love and Marriage

The Woman Movement

Es gibt kein Vergangenes das man zurücksehnen dürfte; es gibt nur ein ewig Neues, das sich aus den erweiterten Elementen des Vergangenen gestaltet, und die echte Sehnsucht muss stets productiv sein, ein neues, besseres Erschaffen.— Goethe.

By

Ellen Key

Author of

“The Century of the Child,” “Love and Marriage,” etc.

Translated by

Mamah Bouton Borthwick, A.M.

With an Introduction by

Havelock Ellis

G. P. Putnam’s Sons

New York and London

The Knickerbocker Press

1912

Copyright, 1912

BY

G. P. PUTNAM’S SONS

The Knickerbocker Press, New York

«Нет такого прошлого, в которое стоило бы стремиться вернуться; есть лишь вечно новое, которое формируется из расширенных элементов прошлого, и наша подлинная тоска всегда должна быть продуктивной, ради нового и лучшего созидания».

ПРЕДИСЛОВИЕ

Литература о правах и достоинстве женщины, зародившаяся еще в XV веке, в последнее время разрослась настолько, что для ее полной коллекции потребовалось бы целое библиотечное здание. В этих трудах представлены все слои общества, от статистических таблиц до юмористических журналов. Свой вклад внесли не только оба пола, но и почти все возрастные группы. Погрузившись в эту литературу, особенно в ее беллетристические и полемические части, можно найти богатый материал для освещения той сферы, которой издатель ограничил мою работу: указание на новые духовные условия, трансформации и взаимные результаты, которые вызвало женское движение. Исторические, научные, политические, экономические, юридические, социологические и теологические точки зрения должны, следовательно, быть практически отложены в сторону. Но даже для моей задачи, ограниченной психологической сферой, не хватает времени, сил и желания зарываться в эту литературу. Поэтому я должна ограничиться главным образом изложением собственных наблюдений.

Более пятидесяти лет назад я прочитала «Герту», первый шведский «феминистический» (посвященный женскому вопросу) роман, и выслушала многочисленные споры вокруг него. С тех пор я с постоянно растущим личным интересом следила за действиями женского движения — прежде всего за новыми психическими условиями, типами и формами деятельности, которые оно породило; я также принимала во внимание новые возможности и новые трудности, вытекающие из этого для индивидов и для общества.

Ограниченный объем этой небольшой книги не позволяет мне подкрепить свои утверждения параллелями с более ранними временами — сравнениями, которые могли бы пролить свет на определенные духовные трансформации и новые образования. Мои сравнения настоящего с прошлым не уходят дальше, чем позволяет моя собственная память. Более того, что касается прошлого, они касаются главным образом шведских условий, в то время как мои впечатления о настоящем были собраны по всей Европе. Однако я сочла, что могу обобщить и то, и другое в целостной картине. Ибо хотя женщины Швеции еще поколение назад обладали правами, за которые женщины во многих странах борются до сих пор, женское движение за последнее десятилетие продвинулось так быстро, что условия в значительной мере выровнялись. Действительно, некоторые седовласые поборницы женского движения увидели, как одно за другим в этом новом столетии исполняются их требования — требования, которые в пятидесятые и шестидесятые, а во многих странах даже в семидесятые и восьмидесятые годы, публично и частно высмеивались даже в лице самих этих поборниц. И среди народов, которые еще десять лет назад не были затронуты эмансипацией женщин, например, китайцев и турок, она уже прогрессирует. Суть в том, что даже если национальные особенности характера и законов вызывают различия в кривой, которую описывает женское движение в разных странах, повсюду движение имело одни и те же причины, должно следовать одному и тому же основному направлению и — рано или поздно — должно иметь одни и те же последствия.

В «Герте», книге, содержащей принципы шведского женского движения, выдвигается требование «свободы и будущего для женщины, и дома для ее духовной жизни»; выражается желание, чтобы женщины «сохранили характер своей собственной природы, а не были единообразно вылеплены, не были ведомы на веревочке, как будто у них нет собственной души, чтобы указать им путь». Должен быть «жизненный воздух для души женщины и доля в богатствах жизни». Прискорбно, что «духовный талант женщины должен быть полем, которое лежит под паром», что закон «отказывает ей в свободе действий в поисках счастья». Требуется прерогатива, чтобы «женщина в благородной самосознательной радости могла почувствовать, что она способна сделать сейчас и чего она способна достичь»; чтобы она была свободна «стремиться к высотам, на которые указывают ей ее юная сила и сознание»; чтобы она могла «быть полностью собой и быть способной оказывать возвышающее, облагораживающее влияние на мужчину», которому она говорит: «Все, что мое, будет твоим, и тем самым доля каждого удвоится».

Даже если все сферы будут сделаны доступными для них, «Божий закон в их природе всегда будет вести большинство женщин к дому, к близости семейной жизни, к материнству и обязанностям по воспитанию детей — но с более высоким сознанием». То, что женщины должны быть гражданками, означает, что они должны стать «человеческими существами, в которых преобладает жизнь сердца».

Эта картина будущего, которая во многих отношениях уже стала реальностью, была набросана в то время, когда бесчисленные женщины были еще вынуждены испытывать, что «нет более тяжкого бремени, чем пустота жизни», и когда о каждой женщине было верно сказано: «темен ее путь, мрачно ее будущее, узок ее удел».

Но поскольку то, что есть, всегда считается массами тем, что должно быть, «все, что есть, — правильно», поэтому писательницу, нарисовавшую эту картину, называли «опасной», «разрушительницей общества», «сумасшедшей», «смешной»! Имя «мадемуазель Бремер» имело тогда совсем иную интонацию, чем имя Фредрики Бремер сейчас; оно вызывало раздор между полами; его ненавидели одни и высмеивали другие.

Я хотела бы посоветовать молодым женщинам нынешнего времени прочитать «Герту»; таким образом они получат критерий прогресса, который произошел за последние полвека, а также ясный взгляд на характер оппозиции, с которой сталкивается нынешнее стремление к прогрессу.

ВВЕДЕНИЕ

Ellen Key.

October 1, 1909.

Почти не вызывает сомнений, что в настоящий момент то, что называют «женским движением», вступает в критический период своего развития. Обсуждение его нынешних проблем и трудностей одним из самых передовых лидеров этого движения поэтому появляется в нужное время и заслуживает нашего самого серьезного внимания.

Первые провозвестники женского движения, век или более назад, справедливо рассматривали его как чрезвычайно масштабное и всеобъемлющее движение, затрагивающее всю жизнь. Они стремились обеспечить женщинам адекватные возможности для свободного человеческого развития в той же мере, в какой такими возможностями обладают мужчины, но они не делали особого акцента на отмене какой-либо отдельной дискриминации или группы дискриминаций, будь то в отношении образования, занятости, брака, собственности или политических прав. Это были люди широкого и здравого ума; они никогда не воображали, что какая-либо отдельная изолированная реформа станет дешевой панацеей от всех зол, которые они хотели исправить; они ожидали медленной реформы по всему фронту. Они полагали, что такая реформа обогатит и расширит всю область человеческой жизни не только для женщин, но и для человеческого рода в целом. Таков, действительно, дух, который до сих пор вдохновляет самых мудрых и дальновидных поборников этого движения. Достаточно упомянуть книгу Оливии Шрейнер «Женщина и труд».

Однако, когда началась эра реальных практических реформ, стало очевидно, что необходима определенная концентрация усилий. Образование, вполне разумно, обычно было первым пунктом для концентрации, и постепенно, без чрезмерных трений, образование девочек было, насколько это возможно, поднято до уровня, не слишком отличающегося от уровня мальчиков. Этот первый великий этап женского движения неизбежно привел ко второму этапу, который заключался в борьбе — на этот раз не всегда без определенных трений — за обеспечение доступа этих уже образованных женщин к занятиям и профессиям, ранее монополизированным мужчинами, которые одни были обучены их заполнять. Этот второй этап сейчас в значительной степени завершен, и в настоящее время в цивилизованных странах, даже в такой консервативной и медленно развивающейся стране, как Англия, очень мало профессий и занятий, которыми женщины не имели бы права заниматься наравне с мужчинами. Однако параллельно с этим движением — и, по правде говоря, начавшись гораздо раньше и совершенно независимо от какого-либо сознательного «движения» — существовала тенденция изменять законы в направлении, более благоприятном для женщин и их личных прав, особенно в отношении брака и собственности. Эти правовые реформы осуществлялись парламентами мужчин, избранными исключительно мужчинами, и по большей части они осуществлялись без какого-либо очень сильного давления со стороны женщин. Однако уже давно утверждалось, что сами женщины должны принимать участие в создании законов, которыми они управляются, и на этом этапе, к середине прошлого века, требование о предоставлении женщинам парламентского избирательного права начало настойчиво подниматься. Здесь, однако, трудности, естественно, оказались гораздо большими, чем при введении более высокого уровня образования для женщин или даже при открытии для них ранее монополизированных профессий. В новых странах, а иногда и в небольших старых странах, эти трудности можно было преодолеть. Но в больших и старых странах с устойчивой и сложной конституцией было очень далеко от легкости перестроить древний механизм в соответствии с новыми требованиями. Трудность отнюдь не заключалась в каком-либо нежелании со стороны мужских политиков, находящихся у власти; напротив, примечательным фактом, который часто упускается из виду, является то, что, особенно в Англии, по крайней мере полвека существовала значительная доля выдающихся государственных деятелей, а также рядовых членов парламента, которые выступают за предоставление избирательного права женщинам, — доля, вероятно, гораздо большая, чем та, которую можно было бы найти среди сторонников этого требования в любом другом слое общества. Это, действительно, — помимо задержки, связанной с древними конституционными методами, — было главной трудностью. Ни среди мужского электората, ни среди их жен не было никакого жгучего желания добиться женского избирательного права.

Результатом стала определенная тенденция женского движения к расхождению в двух разных направлениях. С одной стороны, есть те, кто, признавая, что всякая эволюция медленна, довольствуются терпеливым ожиданием неизбежного момента, когда политическая эмансипация женщин станет возможной, в то же время работая на благо женских интересов в других областях, столь же важных, а иногда и более важных. С другой стороны, небольшая, но энергичная, иногда даже насильственная часть женщин, участвующих в этом движении, сосредоточилась исключительно на избирательном праве. Зародыши этого расхождения можно заметить даже тридцать лет назад, когда мы находим мисс Кобб, заявляющую, что женское избирательное право — это «венец и завершение всего прогресса в женских движениях», в то время как миссис Кэди Стэнтон, возможно, более мудро, заявила, что это лишь преддверие прогресса. В последние годы разница стала акцентированной, иногда даже перерастая в острую оппозицию, между теми, кто утверждает, что единственная и самая важная вещь, причем немедленно и любой ценой, даже ценой остановки и отката прогресса женщин во всех других направлениях, — это парламентское избирательное право, и, с другой стороны, теми, кто считает, что избирательное право, как бы оно ни было необходимо, все же является лишь одним пунктом, и что женское движение гораздо шире и, прежде всего, гораздо глубже, чем любая простая политическая реформа.

Именно на этом этапе Эллен Кей предстает перед нами со своей книгой «Женское движение», впервые опубликованной на шведском языке в 1909 году, а теперь представленной читателю на английском. Как Эллен Кей рассматривает женское движение, оно, безусловно, включает в себя все то, за что борются те, кто добивается голосов для женщин; она не может понять, как она выражается, почему руки женщины должны быть более испачканы избирательным бюллетенем, чем рецептом приготовления пищи. Но она очень далека от благонамеренных, но невежественных фанатиков, которые воображают, что голос — это альфа и омега феминизма; и еще меньше она сочувствует тем, кто считает, что его важность настолько велика, что оправдывает насилие и грабежи, своего рода половую войну против человечества в целом и бросание в грязь всего того, чего постепенно добивалась цивилизация не только для мужчин, но и для женщин. Женское движение, каким его видит Эллен Кей, включает в себя требование голоса, но оно рассматривает голос лишь как разумное условие для достижения гораздо более широких и фундаментальных целей. Она придерживается мнения, что женское движение будет прогрессировать не столько за счет повышенной способности требовать прав, сколько за счет повышенной способности к саморазвитию, что не тем, что они могут захватить, а тем, что они есть, женщины, или, если уж на то пошло, мужчины, в конечном счете ценятся. Она рассматривает задачу женщин как созидательную, а не разрушительную; они — архитекторы будущего человечества, и она считает, что это задача, которая может быть выполнена только бок о бок с мужчинами, не потому, что работа мужчины и работа женщины идентичны или должны быть таковыми, а потому, что каждый дополняет и помогает другому, и все, что дает большую силу и свободу одному полу, в равной степени укрепляет и освобождает другой пол.

Конечно, мы не все можем согласиться с Эллен Кей во всем, и не всегда принимать ее интерпретацию великого движения, пионером которого она является. Широта ее симпатий иногда может показаться ведущей к непрактичному эклектизму, и в отвержении узких и тривиальных целей она может слишком оптимистично требовать невозможной гармонии противоположных идеалов. Но если это ошибка, то, безусловно, ошибка в правильную сторону. Она не выдвинула эту книгу как манифест передового отряда женского движения, а лишь как размышления отдельной женщины, которая почти полвека обдумывала, чувствовала, изучала, наблюдала это движение во многих частях света. Но было бы нелегко найти книгу, в которой требования феминизма — в самом широком современном смысле — были бы изложены более разумно и умеренно.

Лондон, 1 мая 1912 г.

ВВЕДЕНИЕ

CONTENTS

PAGE

Introduction 1

CHAPTER

I The External Results of the Woman Movement 23

II The Inner Results of the Woman Movement 58

III The Influence of the Woman Question upon Single Women 71

IV The Influence of the Woman Movement upon the Daughters 89

V The Influence of the Woman Movement upon Men and Women in General 111

VI The Influence of the Woman Movement upon Marriage 139

VII The Influence of the Woman Movement upon Motherhood 169

The Woman Movement

Первым «женским движением» был жест Евы, когда она потянулась за плодом с Древа Познания — движение, символизирующее все последующее женское движение в мире. Ибо воля выйти за установленные границы постоянно была мотивом ее сознательного, а также подсознательного поиска. Каждое поколение называло это прегрешение, этот выход за границы «грехопадением человека», «первородным грехом», преступлением против прямого повеления Бога, преступлением против природы женщины, предписанной ей на все времена.

И все же с самого начала появлялись женщины, которые выходили далеко за пределы установленных границ, поставленных для их пола их эпохой и поддерживаемых их собственным народом. Они демонстрировали, что ограничения, предписанные таким образом, не всегда совпадают с тем, что большинство считает «природой» женщины. В одно время женщина проявляла «мужские» черты правителя или совершала «мужской» поступок; в другое время она отличалась в «мужской» науке или искусстве, или, опять же, осмеливалась любить без разрешения закона и обычая. Одним словом, отдельная женщина, когда ее голова или сердце были достаточно сильны, всегда показывала возможности развития личной силы. Но в этом усилии ей приходилось полагаться только на свою собственную силу и свою собственную волю; ее не подталкивал дух времени (Zeitgeist) и ей не подражали массы. Исключительные женщины иногда прославлялись современниками и потомками как «чудеса природы»; иногда приводились как «предостерегающие примеры». Рассматриваемые в связи с мировым женским движением, все эти случаи, когда узы были разорваны силой ума или творческим даром женщины, сердцем или совестью, являются частями того, что можно назвать «доисторическим» женским движением. Это движение за личную свободу не составляло ступени в той фазе развития, которая обладает сознательной целью, а было лишь спорадическим. Даже участие, которое женщины принимали в великих битвах за свободу, долго оставалось безымянным, когда они, без учета «природы» женщины, осмеливались истекать кровью на арене и эшафоте, восходить на костер и быть поднятыми на виселицу. Очень редко эти женщины-мученицы немедленно меняли представление мужчин — или даже женщин — о «сущности» женщины. Но точно так же, как многие ароматы рассеиваются только спустя столетия, есть и поступки, косвенные результаты которых сохраняются на протяжении веков.

Наиболее значимыми, однако, в целом в «доисторическом» женском движении являются бесчисленные женщины, чьи души находили выражение только в сильных, тихих актах повседневной жизни, но все же оставались живыми и растущими. В качестве причины «порабощения» женщины мужчиной до сих пор иногда приводится примитивное разделение труда. Это разделение труда сделало войну и охоту задачей мужчины и тем самым развило в нем мужество, энергию и дерзость, в то время как женщина оставалась «вьючным животным». Но мы забываем, что в этом разделении труда ремесло и хозяйство, которыми женщина занималась в то время, сделали ее, возможно, в большей степени, чем мужчину, консерватором цивилизации и, вероятно, развили ее психическую силу более всесторонним образом, чем его.

Даже после того, как это разделение труда прекратилось, оставались — и остаются до сих пор во многих сельских домохозяйствах — в и через многие важные и трудные задачи матери семейства многочисленные возможности для духовного развития. И именно в этом отношении промышленный труд отнимает у женщины многое.

Рядом с этими бесчисленными безымянными женщинами, которые век за веком, в и через материальную работу культуры, которую они выполняли, увеличивали свою психическую силу, мы должны помнить всех неназванных женщин, которые с цветочно-тихим видом обращали свои души к свету.

Античные гробницы и танагрские статуэтки рассказывают нам больше о гармоничной, утонченной телесности эллинской женщины, чем знаменитые статуи Афродиты или Афины. Точно так же не прославленные, а безымянные женщины наиболее ясно раскрывают волю женской души в древности к свету и жизни.

Множество греческих женщин были ученицами философов, некоторые даже были их вдохновением. Как правило, куртизанки, эти женщины представляли «эмансипацию» того времени от рабского состояния законных замужних женщин, а также показывали, что женщины уже стремились разделить интересы мужчин и приобрести их культуру. История сохранила также слова и дела жен и матерей прошлого, которые показывают, что они также временами достигали «мужского» величия души и гражданской добродетели. Пифии и сивиллы, весталки и валы — другие свидетели того, что сила женской души была активна и признана задолго до христианства. Даже среди чисто примитивных народов находились — и находятся — случаи, в которых женщина по власти и правам ставилась не только наравне с мужчиной, но даже выше его. И если, с одной стороны, жесткие требования, которые мужчины с древнейших времен предъявляли к верности жены — в то время как сами имели полную свободу для беспорядочных связей — показывают, что жена рассматривалась как собственность мужа, то, с другой стороны, само это представление было средством возвышения и облагораживания душевной жизни женщины. Ибо самообладание, которое она должна была навязать себе, углубляло ее чувство преданности, которое охватывало только одного, мужчину, которому она принадлежала. Ничто не было бы более поверхностным, чем оценивать реальное положение женщины среди любого особого народа только по тому, что мы знаем об их законах. Это как если бы кто-то через несколько веков судил о фактическом положении современной европейской жены, ссылаясь на жалкие законы о браке, которые существуют сейчас. Забывают глубокую пропасть между законом и обычаем те, кто заявляет, что супружеская преданность, почитание святости дома, уважение к духовному существу жены впервые возникли в результате христианства.

Достаточно значимо для освобождения женщины то, что Иисус поднял личное достоинство всего человечества через Свое учение о том, что — кем бы или чем бы человек ни был во внешних отношениях — каждая душа обладает вечной ценностью, заключенной, так сказать, в любви Божьей; достаточно значимо, что Иисус Сам, из-за этой точки зрения, относился к каждой женщине, даже к грешнице, с добротой и уважением. Из-за растущей неопределенности относительно реальных идеалов Иисуса, приходится предполагать, что — точно так же, как платок Вероники сохранил отпечаток внешнего образа Иисуса — образ жизни древнейших христианских общин сохранил отпечаток Его учения. Знаменательно для их доктрин то, что в этих общинах женщины и мужчины стояли бок о бок в одной вере, в одной надежде, в одном упражнении любви и в одном мученичестве. Здесь не было «ни мужчины, ни женщины», но все были едины в надежде на скорое второе пришествие Иисуса для установления Царства Божьего.

Но чем больше эта надежда угасала, тем больше языческо-иудейское представление о женщине снова давало о себе знать. Правда, Церковь стремилась поставить мужчину и женщину в равное положение в отношении определенных супружеских обязанностей и прав; поддерживать с обеих сторон святость брака; защищать женщин и детей от деспотизма. Правда, Церковь стремилась противодействовать грубой чувственности, используя, среди прочего, акцент на безбрачии как выражении высшей духовности.

Но, с другой стороны, доктрина этой Церкви стала величайшим препятствием для возвышения женщины, потому что она уменьшала благоговение перед ее миссией как существа пола. Брак, единственными признанными целями которого были предотвращение нецеломудрия и продолжение рода, рассматривался как низшее состояние по сравнению с чистым девством. И чем больше этот идеал целомудрия превозносился, тем больше женщина деградировала и считалась самым тяжким искушением мужчины в его стремлении к высшей святости. Перед Богом, так учил человек, мужчина и женщина были действительно равны; но не в человеческих отношениях или качествах; да, и человек зашел в этом направлении даже до того, что обсуждал на церковных соборах вопрос о том, есть ли у женщины на самом деле душа или нет!

Но когда Церковь почитала чистое девство в лице Матери Иисуса, именно женщина в высшей форме — как счастливая или страдающая мать — была тем, что Церковь бессознательно прославляла. В статуях и алтарных образах собора человек поклоняется, в облике Марии, чистейшему и благороднейшему женству. Добродетели, особенно превозносимые Церковью, были также теми, в которых Мария в частности и женщина в целом имели превосходство. Всеми этими впечатлениями было создано душевное состояние, в котором сердце, пронизанное религиозным экстазом, должно, по психологической необходимости, посвятить себя земным проявлениям этого же чистого женства. Обычно эта преданность была лишь экстатическим культом, обожанием издалека идеала, вдохновляющим поступки или поэзию. Иногда этот экстаз сливал существо мужчины и женщины в чувственно-душевном единстве великой любви. Но когда ни того, ни другого не было, все же обожание рыцарей и миннезингеров увеличивало уважение мужчины к женщине и уважение женщины к самой себе. Способствовало также уважению мужчины к женщине то, что, поскольку мужчины всегда были обязаны стоять в оружии, они редко могли приобрести знания, которые священники — и через них жены и дочери замков — приобретали. Превосходство женщины в этом отношении имело облагораживающее влияние на манеры и обычаи и на общую культуру того времени. Часто благодаря множеству женщин-слушательниц поэма миннезингера впервые становилась знаменитой. Когда в Майнце видишь надгробие Генриха Фрауэнлоба, понимаешь, через душевные благородные строки, как скорбящие женщины несли его к могиле, как изображает маленький барельеф у основания камня. Их сочувствие сделало его их певцом, и его сочувствие открыло их времени и им самим их собственное существо. Идеал любви женщины стал через поэзию и суды любви идеалом также самых культурных мужчин. Мы видим здесь движение времени, которое женщины уже наполовину сознательно осуществляли своей жизнью чувств и своей культурой. Власть, которую жена осуществляла как хозяйка поместья во время отсутствия, часто многолетней продолжительности, ее мужа, давала ей увеличенную силу распространять вокруг себя ту более тонкую культуру, которую она сама приобрела. Но когда лорды поместья возвращались и снова принимали власть, тогда действительно временами странные мысли могли приходить к их женам, пока они фиксировали свой взгляд, под большими арочными веками, на молитвеннике или романе о рыцарстве или, длинными сужающимися пальцами, двигали шахматные фигуры или играли на арфе, или пока они сгибали тонкую белую шею над пяльцами для вышивания или подушкой для кружев, на которой они создавали настоящие чудеса ремесла. Возможно, даже тогда шевелилось под многими бровями предчувствие времени, в котором отношения между мужчиной и женщиной были бы другими. Такие мысли должны были возникать также в поместьях, когда мужчины начали присваивать себе одно ремесло за другим, занятия, которые в более ранние времена дочери когда-то изучали у своих отцов, на чьей стороне они иногда даже вступали в гильдию. Могла ли даже монашеская вуаль предотвратить такие мысли от возникновения между белыми висками некоторых из женщин, которые — страдая или будучи лишними снаружи в мире — нашли убежище в монастыре? Здесь была осуществлена наиболее мирно «эмансипация» того времени интеллектуальных и художественных даров женщины, для которой религия и жизнь монастыря всегда имели применение. И если душа монахини была больше и богаче, чем обычно, тогда могло действительно случиться, что она посвящала себя медитации, в затруднении относительно того, были ли все Божьи цели для даров ее души действительно выполнены. И это тем более настойчиво, поскольку даже тогда многие женщины вне монастыря — женщины, чье религиозное вдохновение направляло их гений к великим целям — снаружи в мире, оказывали мощное влияние на мысль, как и на события своего времени и, после смерти как святые, сохраняли власть над душами. Наша Биргитта, например, овладела большой частью «женских прав».

Настолько значимой психическая сила женщины показала себя в Средние века, что уже в раннем Возрождении она породила ряд «феминистских» писателей, как женщин, так и мужчин. И в разгар Возрождения существовала целая «эмансипационная» литература, о женщинах и женщинами. Эта литература увеличивалась в течение следующих столетий. Знаменитые мужчины подчеркивали важность высшего образования женщины; некоторые, еще в начале XVI века, утверждали абсолютное превосходство женщины во всем. Большая свобода, образование и права, в том или ином отношении, требовались мужчинами, а также женщинами-«феминистками». Эта литература имела целью меньше, однако, изменить некоторые данные условия, чем, посредством примеров знаменитых женщин древности, продемонстрировать личное право и социальную выгоду того, что уже получалось без помех, хотя и с неодобрением многих: — что появилось множество женщин, которые в классической культуре, в практике ученых профессий, в политических или религиозных, интеллектуальных или эстетических интересах, стояли рядом с мужчинами гуманизма, Возрождения и Реформации.

Идеал времени, полностью развитая человеческая личность с выраженной индивидуальностью, определял поведение жизни женщин точно так же, как и мужчин. Оба пола лелеяли жизненную ценность, которую оригинальная, изолированная, индивидуальная личность означала для других таких личностей. Оба пола присваивали себе право выбирать то, что было гармонично с их собственной природой, то, что душа или чувство, мысль или чувство, желали. Из этой концепции следовало, что женщины стремились достичь высшей степени красоты и грации своего собственного пола и в то же время культивировать то, что «мужское» мужество или гений природа дала им — атрибуты, которые мужчины ценили в них рядом с их чисто женскими качествами.

Но в это время не работа женщины имела великое культурное значение, а человеческая сущность ее бытия, отраженная в работах мужчин. В древности женщина демонстрировала мужские качества величия души и гражданской добродетели; в Средние века она проявляла ту же способность, что и мужчина, к святости и упражнению любви; в Возрождении она проявляла ту же способность, что и мужчина, лепить свою собственную личность в живое произведение искусства. Если бы дух равенства между полами, который преобладал в Возрождении, дальше направлял прогресс развития, «женское движение» никогда бы не возникло, потому что его цели, за которые сегодня все еще борются, были бы достигнуты одна за другой, в назначенное время, как естественные плоды цветения Возрождения.

Как есть, это цветение приобрело лишь очень незначительное непосредственное влияние на эмансипацию женщины — и чем дальше на Север идешь, тем незначительнее оно становится. Периоды Контрреформации, религиозных войн и новой ортодоксии, напротив, имели результатом огромный регресс в положении женщины.

«Освобождение плоти», которое было осуществлено вердиктом протестантизма над жизнью монастыря, и его поддержкой брака, имело мало общего с глубоким чувством права и красоты телесности, благодаря которому Возрождение, опьяненное жизнью, стало эрой великого возрождения искусства. Концепция Лютера о половой жизни, как «освященной» браком, была настолько грубо утилитарной, что она снова потянула женщину вниз с того высокого уровня, на который ее поместила тончайшая жизнь чувств и культура Средних веков и Возрождения.

Как матрона домохозяйства, женщина сохраняла свою власть. Рациональный, здравый брак был тем, который наиболее соответствовал этой буквальной доктрине Лютера, и наиболее обычным. Мужчине, который выбрал ее, жена рожала детей дюжинами и тремя десятками. Церковь давала ей душевную пищу. Если женщина иногда пыталась упражнять свои духовные дары в «мирском» направлении, ей нужна была мощная защита, иначе она бежала опасности быть сожженной как ведьма!

И все же, несмотря на все, даже этот период произвел не мало женщин, которые добывали для себя знания, по которым они жаждали, которые преуспевали в сохранении своих душ живыми, в нахождении источников посреди каменистых пустынь. Чем больше, однако, различные отрасли знания развивались, и особенно как латынь стала языком ученых, тем труднее становилось для женщин пробиться к этим источникам, запечатанным для большинства их пола. Ибо классическое образование становилось все более редко расширяемым на дочь, для которой даже способность читать и писать считалась искушением к отклонению от пути добродетели. [1]

То, что женщины во время преследований придерживались новой доктрины с теплой верой и страдали за нее со всей силой своих душ, что во время войны они управляли домом и поместьем с силой и пониманием, не изменило ни в каком отношении, в то время, социальное или брачное положение женщины. Мужчина был суверенным хозяином женщины и поэтому немного ближе к Богу, чем она. В браке женщина рассматривалась, согласно слову епископа, «движимым имуществом человека», вне брака как инструмент дьявола. Но как бы глубоко душа женщины ни была угнетена в это время, все же она продолжала жить и наделяла сыновей, в которых сильные, но не упражненные дарования матери становились гением; она наделяла дочерей, которые тайно добывали пропитание для своих душ и которые в свою очередь передавали свой мятежный дух дочери или внучке.

Когда в конце периода ортодоксии и абсолютизма великий фундаментальный принцип протестантизма, принцип личности, снова сделал успехи, одним из самых характерных выражений этой реакции является то, что в Англии Мильтон писал о праве на развод, а Дефо о праве женщины на развитие и упражнение своих умственных способностей. Среди других, кто требовал большего образования для женщин, были Коменский в Германии и Фенелон во Франции. Не в первой стране женщина, так долго угнетаемая, впервые выиграла свое великое культурное влияние. Это случилось в стране, где женщины никогда полностью не теряли его. Во Франции, в век просвещения, именно салоны, созданные женщинами, определяли европейский дух времени. Письма и мемуары указывают достаточно на влияние женщины — в хорошем, как и в плохом смысле — в политике и литературе, манерах, обычаях и вкусе. Женщины трансформируют косвенно политический, философский и научный стиль. Ибо они требуют, чтобы каждый предмет был обработан в манере, легко понятной и приятной им. Появился ряд сочинений, которые стремились сделать легким для «женского пола» также «быть освобожденными через разум».

Поскольку именно одобрение женщин определяло славу, мужчины были только слишком жадны исполнить их выраженные требования. Женщины распространяли идеи мужчин в широких кругах, отчасти покупая их сочинения в больших количествах и распространяя их, отчасти также социальной жизнью. Никогда женщина более совершенно не выполняла важную задачу настройки культурных ценностей. Искусство разговора, развитое до высшего совершенства, было, это правда, часто только игрой в бадминтон с идеями. Но оно выполняло в то же время, и в более элегантной и более эффективной манере, большую часть офиса сегодняшней Прессы. Политический лидер, искусство и литературная критика, сплетни (causerie), «портретная галерея» современников — все это было собрано из умного дискурса. Через свое искусство разговора женщины стали — рядом с философами и государственными деятелями, которые в том или ином салоне были ведущими духами — интеллектуальными лидерами времени; они создавали «просвещенное мнение», они сотрудничали наконец в Революции. Хозяйки этих салонов едва чувствовали потребность в эмансипации женщины; ибо они имели для себя столько возможностей культуры, развития своих сил, упражнения своих способностей, сколько даже они сами могли желать. Интеллектуальное любопытство, которое жаждало знаний, и культурный интерес этих женщин проникали в более широкие круги, и результатом этого общего пробуждения был Женский Лицей, основанный в Париже в 1786 году, среди студентов которого были найдены, несколько лет спустя, восторженные сторонники Революции.

Также среди немецких народов появились, в век просвещения, женщины с литературным и научным интересом; некоторые с необычайными дарами, которые они также упражняли. Но по большей части женщины и мужчины под более неуклюжими социальными формами, так называемыми «Академиями» и «Обществами», занимались своим «ученым времяпрепровождением»; и нигде, кроме как в лице какого-то правителя, женщина не достигла в Европе, в век просвещения, влияния, которое может быть сравнено с влиянием французских женщин.

Посреди периода рококо элегантности и галантности, разума и esprit, пришло великое возрождение, второе Возрождение — Возрождение Чувства. Это произошло сначала в области религии, через пиетистское движение времени. Позже это был Руссо, который, в связи с религией, природой, любовью, материнством, стал освободителем чувства, и вместе с ним были английские «сентиментальные» поэты и немецкая поэзия, которая достигла своей кульминационной точки в Гёте. Литература, Театр и Искусство все больше и больше выходили на передний план и, этим средством, женщины приобретали большие возможности становиться знакомыми с, понимания и любви богатейшей культуры времени.

И с этим Возрождением Чувства, личная свобода, индивидуальный характер, стали снова великой жизненной ценностью. Женщины, которые желают дать выражение своему чувству в своей жизни, теперь становятся более многочисленными: женщины, которые сознают, что их существо хоронит много неудовлетворенных требований, не только в связи с правом культуры их естественного характера, но также в связи с правом, в частной жизни и в обществе, дать выражение этому естественному характеру. Мужчины постоянно находятся в интеллектуальном обмене с женщинами, давая, как и получая; женская природа ценится с все более тонким пониманием.

Поскольку чувства определяют мысли — ибо мысль всегда идет в направлении, в котором чувство говорит, что счастье должно быть найдено — поэтому естественно, что, во второй половине XVIII века, идея свободы — это идеал, который зажигает душу растущего числа женщин. Эмансипация индивида — это сказка внутри сказки, от Возрождения до борьбы Реформации за свободу совести, свободу обучения, свободу исследования и свободу мысли. Затем наконец пришла борьба за конституционно защищенную гражданскую свободу. В Америке еще в 1776 году требование о предоставлении избирательных прав женщинам было поднято, потому что они принимали участие в борьбе за свободу с таким большим энтузиазмом и постоянством. С той же страстью они бросились в борьбу во Франции за «Права Человека». Но оба раза они должны были узнать к своему горю, что «согражданин» и «человек» были терминами, которые до сих пор относились только к мужчинам. То, что женщина во время Французской революции провозгласила «Права Женщин», что женщины обсуждали эти вопросы, а также вопросы образования и другие жизненные вопросы, с пылом, имело так же мало непосредственного эффекта, как попытка в то время обеспечить право четвертого сословия. Эти тяжело угнетенные движения, женщин и рабочих мужчин, доминируют в XIX веке и сейчас в начале XX имеют все причины для уверенности в победе.

В XVII и XVIII веках мужчины и женщины писатели появлялись в разных странах, чтобы продемонстрировать и установить достоинство и право женщины как «человека». Косвенно вдохновленные великими женщинами более ранних веков, они были непосредственно под влиянием политического и культурного упражнения власти женщиной в XVIII веке. Особенно примечательны аргументы, которые были выдвинуты в 90-х годах XVIII века писателями, явно не находившимися под влиянием друг друга — шведом Торильдом в «Естественном благородстве женского рода»; немцем Гиппелем; французом Кондорсе; английской женщиной Мэри Уолстонкрафт. Все настаивают, что разница в поле не может составлять препятствия для постановки женщины на равенство с мужчиной в семье и в обществе; что она должна иметь то же право, что и мужчина, на образование и свободу действий. Мужчины писатели подчеркивали больше ее индивидуальное человеческое право, как «человека», и выгоду для общества; женщины писатели больше потребность матери в культуре и ее право на нее, чтобы быть способной воспитывать и защищать своих детей лучше. Но все четыре идеи, в сердце, определены той же точкой зрения, которую великий философ эволюции сформулировал позже: фундаментальное условие для социального равновесия такое же, как для человеческого счастья, и лежит в законе равной свободы. И это означает, что каждый — без учета разницы между полом и полом, человеком и человеком — должен иметь право и возможность развивать и упражнять свои собственные способности. Ибо никто сегодня не может предпринять столь верную оценку талантов, что эта оценка могла бы оправдать общество в ограничении, a priori, права одного из своих членов развивать свои способности, даже если эти способности могли принять такое направление, позже, что общество было бы вынуждено ограничить их упражнение.

Спенсер пришел дедуктивным методом к тому же требованию, которого Романтизм достиг раньше интуитивным методом. Романтизм признал, что в той мере, в какой индивид необычен, он должен быть также непонятен, ибо он показывает большинству только свою поверхность; свою сокровеннейшую душу только тем, кто в гармонии с ним. Даже в семейном кругу индивид часто остается поэтому нераскрытым. Как много больше тогда должно общество, состоящее по большей части из филистеров, оскорблять индивида, если оно предоставляет права одной категории, одному полу, одному классу, а не другому!

И с этой точки зрения Романтики извлекли для женщин также логическое заключение индивидуализма. Они указали, что половой характер, доведенный до крайности, не предоставлял ни высшего мужского, ни высшего женского типа; что каждый пол должен развивать в себе как благородную человеческую универсальность, так и индивидуальную особенность. И это великие женские личности сделали, которые разделили судьбу Романтиков. Они были тем самым полностью и целиком способны разделить также интеллектуальную жизнь своих мужей. Любовь стала таким образом единством душ. Романтический идеал любви был выражен в «Юлии, или Новой Элоизе», в письмах Гёте к Шарлотте фон Штайн, в Рахили, в г-же де Сталь. Он был найден в первой половине XIX века во многих великих женщинах; например, Жорж Санд, Элизабет Барретт Браунинг, Камилле Коллетт. Он появился у Шелли и у шведского поэта Альмквиста, у Стюарта Милля и Роберта Браунинга, также у некоторых французских и немецких поэтов и мыслителей. Этот идеал был теперь в течение некоторых столетий идеалом большинства женщин и не немногих мужчин чувства.

Но поскольку истинно психическое единство возможно только между двумя существами, которые, во внешнем как во внутреннем смысле, свободны, именно по этой причине «романтическая любовь» имеет следствием требование эмансипации женщины.

Любовь Романтизма, которая была карикатурно изображена до такой степени, что она означала только лунный свет, экстаз, сонеты и бартер жен, имела свою реальную сущность в желании полноты души в любви. Это был, в новой форме, идеал судов любви. Но поскольку полнота души означает, что все силы души могут свободно и полностью проникать и возвышать друг друга, поэтому первым требованием для той душевной любви было то, чтобы мышление женщины, как и ее чувство, ее воображение, как и ее воля, ее желание власти, как и ее совесть, были освобождены от оков, наложенных на них извне, чтобы быть укрепленными и очищенными. Вторым условием было то, чтобы внутренняя, духовная жизнь мужчины была освобождена от ухудшающих результатов прерогатив и предрассудков, предоставленных и поддерживаемых его полом.

Новый идеал в отношениях между мужем и женой, между матерью и ребенком; требование женской индивидуальности на право свободного культивирования своих сил и на самонаправление; потребность в новых полях для этого упражнения ее силы после того, как индустриализм начал узурпировать одну ветвь домашней работы за другой — это фундаментальные причины того, что называется женским движением среднего класса. Женщина среднего класса — из-за растущего избытка женщин, из-за постоянно большей вариативности экономических условий и уменьшения брака по этой и другим причинам — была во все большей степени ограничена самообеспечением. Таким образом, экономическая причина женского движения, не только в рабочем классе, но также в среднем классе, стала наиболее эффективным влиянием, действующим в самых широких кругах, хотя причины, упомянутые ранее, были первыми и глубочайшими причинами.

И сим мы стоим у начала женского движения, ставшего сознательным своей цели.

Но это движение было бы потоком без источников, если бы «анонимные» движения, указанные здесь с величайшей краткостью, не предшествовали, если бы в серое утро времени не началась бесконечная процессия, в которой женщины, ныне безымянные для нас, шли во главе, каждая с амфорой на плече — амфорами, которые они наполняли у любого источника жизни. Прежде чем эти безымянные женщины исчезли на горизонте, каждая, как водяная нимфа древности, опускала край своей урны к земле, которая таким образом была пересечена бесчисленными переплетающимися ручейками. И все они — даже если самым окольным путем — увеличили на несколько капель могучий поток, ныне называемый женским движением.

ГЛАВА I. ВНЕШНИЕ РЕЗУЛЬТАТЫ ЖЕНСКОГО ДВИЖЕНИЯ

История женского движения, осознающего свои цели, не входит в рамки этой книги. Однако, чтобы заложить фундамент для будущих суждений, необходимо кратко оглянуться назад и рассмотреть основные результаты, которых женское движение достигло в борьбе за равенство женщины с мужчиной в праве на общее образование, профессиональную подготовку и труд, а также в сфере семейного и гражданского статуса. Эти требования равенства были озвучены еще в 1848 году в мощном, обвиняющем мужчин манифесте американских женщин — «Декларации чувств». Но программа немецкого «Всеобщего женского союза» (Allgemeiner Frauenverein) 1905 года, как и многие консервативные и радикальные резолюции женских конгрессов в разных странах, показывают, насколько Европа, а во многом и Америка, все еще далеки от стремлений, выраженных в 1848 году.

Если скромное высказывание женщин «Мы по справедливости не можем требовать от жизни ничего, кроме работы и долга» считать исчерпывающим, то жизнь уже в полной мере удовлетворила требования женщины. Женское движение и личная заинтересованность работодателей открыли для нее ряд новых сфер деятельности, не говоря уже о тех, которые пятьдесят лет назад были единственно «подобающими» для женщин среднего класса — учительница, компаньонка и «помощница по хозяйству». Женское движение и растущее признание мужчинами потребности женщины в общем образовании и профессиональной квалификации создали большое количество учебных заведений. Но в отношении права на труд достижения незначительны, если определять это право как возможность заниматься той работой, которую предпочитаешь и к которой наиболее приспособлен. У женщин сейчас, например, во многих странах есть право сдавать те же экзамены, что и у мужчин, но во многих случаях нет права занимать должности, которые эти экзамены открывают для мужчин. Профессия, в которую женщины нашли сравнительно легкий доступ, — профессия врача — широко распространена среди женщин как в Европе, так и в Америке. То, что первой женщине-врачу отказали в жилье, потому что ее профессия считалась «неподобающей» для женщины, сейчас звучит как сказка. Повсюду теперь есть женщины-медсестры, преподаватели гимнастики, стоматологи, аптекари и акушерки. В Америке есть даже много женщин-священников, и столь же сказочно звучит то, что первую из них в буквальном смысле забросали камнями. В Америке также были назначены женщины-судьи. В Европе, насколько мне известно, таких нет, как нет и женщин-проповедников. А ведь женщина-пастор часто была бы, особенно для женщин и детей, лучшим духовным наставником, чем священник-мужчина; для них же женщина-судья могла бы зачастую превзойти мужчину в проницательности и понимании. Юридическая профессия, открытая для женщин во многих странах, пока мало практикуется ими в Европе. А ведь в качестве адвоката, сотрудника полиции или тюремного надзирателя женщина-чиновник принесла бы особую пользу как своему полу, так и детям и молодежи обоих полов. Но в любой сфере, где живую реальность из плоти и крови приходится втискивать в юридические параграфы, человечество неизбежно будет в той или иной степени ущемлено. И поскольку даже чувствующие мужчины-юристы страдают от этого убеждения, причину того, что эта карьера, в которой женщина могла бы принести бесконечно большую пользу человечеству, до сих пор мало ее привлекала, следует искать в женской чувствительности.

Тем более многочисленны женщины, посвятившие себя задаче, наиболее близкой материнству, — профессии учителя. К сожалению, выбор определялся не всегда внутренним призванием, а престижем должности. Миллионы женщин сейчас работают учителями во всех возможных типах школ: от детских садов до подготовительных училищ, от начальных школ до мужских колледжей. Даже в университетах, хотя в Европе, правда, очень редко, женщины занимают профессорские кафедры. В области народного образования женщины активно и усердно работают в качестве лекторов, библиотекарей, руководителей вечерних курсов и на аналогичной работе.

С каждым десятилетием права женщины на применение своих сил реализуются все полнее, причем в тех областях, где сейчас кажется невероятным, что мужчины могли — и отчасти до сих пор пытаются — обходиться без них. Я имею в виду ассоциации и учреждения, связанные с тюремным надзором и исправительными заведениями; со школами и детскими домами; с попечением о бедных и больных; с инспекцией здравоохранения и фабрик. Медленно, но верно женское движение подготовило здесь место для «матери общества» рядом с «отцом общества», который в этих областях часто бывает очень неуклюж или совершенно беспомощен. В одиночку или вместе с мужчинами женщины организовали раздачу молока и ясли, школы домоводства, школьные кухни, народные столовые, народные поликлиники, санатории и дома отдыха, летние колонии, приюты для больных и запущенных детей и т. д. Многие виды общежитий для работающих женщин, дома престарелых, приюты для падших женщин, учреждения по защите матерей и детей, бюро по трудоустройству, юридическая помощь и другие формы социальной поддержки связаны, если не прямо, то косвенно, с женским движением. Великие женщины-агитаторы, в свою очередь, привели в действие тысячи женщин, как, например, Гарриет Бичер-Стоу, агитировавшая против рабства негров, Жозефина Батлер — против проституции, Фрэнсис Уиллард — против пьянства, и Берта фон Зуттнер — против войны.

И все же, несмотря на баснословное количество времени, сил и денег, которые потребовали созданные таким образом ассоциации и организации в виде пожертвований, эта работа по социальной помощи — лишь елей и вино доброго самаритянина для ран общества. До тех пор, пока разбойничьи руки влекут матерей и детей на фабрики; пока армии стоят гораздо дороже, чем школы; пока жилищные условия в городах для многих людей хуже, чем для домашних животных в деревне; пока алкоголь и сифилис клеймят новое поколение — до тех пор самоотверженность женщины остается бессильной.

И это убеждение побудило женщин превратить свою социальную работу из зачастую неразумного «христианского» сострадания в организованную благотворительность, чтобы предвосхищать и предотвращать нужду и способствовать самопомощи. Но и на этой новой фазе своей филантропической деятельности многие женщины среднего класса приходят к пониманию необходимости социальной реформы в соответствии с социалистическими требованиями. Большее число женщин присоединяется к суфражистскому движению не столько из-за индивидуальных требований прав, сколько из отчаяния перед безнадежной социальной работой, к которой их все еще побуждает чувство солидарности. Ибо без избирательного права (они ощущают это каждый день) их работа по оказанию помощи подобна семенам, брошенным в болото.

Побочным результатом работы по социальной помощи является то, что многие одинокие женщины нашли в добровольной социальной работе занятие, а часто и в оплачиваемой социальной работе — средства к существованию; в обоих случаях через служение, в котором определенные женские качества могут быть ценны.

Да, именно в вышеупомянутых сферах деятельности, которые так часто сталкивают современную женщину как с самыми прекрасными и тонкими, так и с самыми грубыми и тяжелыми сторонами жизни; которые ставят ее перед конфликтами как самого исключительного, так и самого общечеловеческого характера — именно там женщине нечего дать нового, кроме своей материнственности. Это означает защищающую нежность, кроткое терпение, радостную готовность помочь, интерес, охватывающий каждого в отдельности, тонкую и быструю вибрацию при соприкосновении с чувствами других, которую мы, одним словом, называем «такт». Если, однако, женщина не наделена материнственностью или она в ней не сохранилась, то она скатывается к безличной преданности долгу, жесткому формализму, сухой рутине; тогда все разговоры о социальном значении прихода женщины в медицину, юриспруденцию, священство или социальную работу остаются лишь пустыми фразами. Во всех этих сферах хороший мужчина гораздо ценнее, чем черствая женщина. И то, что руки женщины могут быть грубыми, глаза — холодными, душа — низкой или жестокой, — это многие страдающие и раздавленные, скорбящие и грешные, малые и беззащитные уже испытали. Если женщина хочет сохранить свое превосходство как облегчающая страдания других, защитница других, заботящаяся о благополучии других, то она должна не только приобрести определенные общечеловеческие качества, в которых мужчина часто превосходит ее; она должна также бережно хранить и развивать лучшие способности, которые ее пол приобрел за сто тысяч лет деятельности в качестве той половины человечества, которая создавала дом и воспитывала детей.

Хотя женское движение приумножило и расширило работу женщин по социальной помощи в бесчисленных направлениях, оно все же еще не открыло для нее ту область, в которой раньше были заняты диакониссы, а еще раньше — монахини. Но что является новым результатом женского движения, так это то, что все больше одиноких культурных женщин теперь посвящают себя профессиям гувернантки, медсестры, акушерки и родственным им призваниям; а также то, что требуется более специальная подготовка для этих профессий, к которым женщины раньше обращались с преступной небрежностью.

Одновременно с потребностью женщины среднего класса в новых сферах деятельности произошло необычайно быстрое развитие торговли и бизнеса, что вызвало потребность в новых рабочих силах. Женская честность, аккуратность и преданность долгу — увы, также ее скромные требования к оплате — расположили государство, как и частных работодателей, нанимать женщин во все большем количестве в различных отраслях торговли: на почте, железных дорогах, в телеграфе, телефоне, а также в банках, конторах, агентствах или магазинах в качестве секретарей, стенографисток и клерков. В тех случаях, когда жена или дочь была помощницей мужа или отца, такая работа получала личную заинтересованность, и то, что может значить женский труд в этой форме для национального богатства, можно увидеть особенно во Франции. Но, как правило, никакая подлинная радость от труда не могла озарить дни и годы поколения женщин, которые во всех этих профессиях поседели и в лучшем случае вышли на пенсию. Тем не менее, в этих конторах всегда видишь свежие лица, склоненные над столом, чтобы в свою очередь увянуть.

Недостаток мужества или средств часто удерживает европейскую женщину от более независимой предпринимательской деятельности, и это несмотря на растущую свободу выбора профессии, несмотря на блестящие примеры успешных начинаний женщин в фотографии, управлении отелями или пансионами, портняжном деле и т. д. В Америке, напротив, нет мужской профессии, от мясника и палача до спекулянта недвижимостью и биржевого игрока, которой не занимались бы женщины.