«Письма Чарльза и Мэри Лэмб (1821–1842)»

Худ будет польщен, так же как и я, Вашей ошибкой. Мне больше всего понравился «Гримальди»; это истинная живопись абстрактного Клоунства и того драгоценного конкретного Клоуна: и богатое чередование образов, и слова почти такие же, в первой половине Журнала. Ignotum. Ваша картина Верблюда, который не хотел или не мог продеть Вашу тонкую игольную нить Субтилизмов, была подтверждена Элтоном, который прекрасно оценил его резкий уход. Элтон одолжил «Пособия» у Хесси (кстати, что это за Ваша Загадка о Купидоне? Я сын Киферы, если понимаю хоть каплю в ней), и вернул ее на следующий день, сказав, что 20 лет назад, когда он был чист, он думал так же, как Вы сейчас, но что теперь он думает так, как Вы думали 20 лет назад. Но Э. кажется очень честным парнем. Худ только что вошел; его больные глаза заискрились здоровьем, когда он прочитал Ваше одобрение. Они замышляли копию для Вас, но отложили ее до более аккуратного 2-го издания, которое уже на подходе.

Вы слышали Существо в Оперном театре — Signor Non-vir sed VELUTI Vir?

Как Орфей, говорят, он влечет за собой аистов и т.д. Отборный изюм для сладкого банкета звуков; но я не люблю этих экзотов. Nos DURUM genus, как говорит медоточивый Овидий.

Фанни Холкрофт только что вошла со своей отеческой строгостью вида. Она заморозила яркую мысль, которая должна была последовать. Она делает нас мраморными, с малым пониманием. Это касалось Синьора, которого я чту по эту сторону идолопоклонства. Ну, больше об этом позже.

Мы собираемся идти пешком в Энфилд после наших бобов и бекона, которые только что дымятся.

Самые добрые воспоминания Г. всегда.

Из Ислингтона,

2-й день, 3-й месяц моей Хиджры или Бегства из Лиденхолла.

Ч.Л. Olim Clericus.

[«К Олсопам». Олсоп говорит в своих «Письмах… Коллериджа», что он и Лэмбы были соседями по дому долгое время.

«См. Лонд. маг. за июль» — где было напечатано эссе Элии «Выздоравливающий».

«Оды» — Оды и обращения к великим людям, 1825. Коллеридж после прочтения книги написал Лэмбу следующее (письмо напечатано Худом):—

МОЙ ДОРОГОЙ ЧАРЛЬЗ, — Сегодня днем на столе лежал маленький, тонкий, невзрачный сборник стихов, напечатанный на очень грязной бумаге, который, как гласила обложка, циркулировал в нашем книжном клубе, настолько «Граб-стритовский» по всему своему виду, внутреннему и внешнему, что я не могу объяснить, по какой случайности импульса (безусловно, не было никакого мотива в игре) я заглянул в него. Меньше всего, название, Оды и обращения к великим людям, которое связалось в моей голове с «Отвергнутыми обращениями» и всей командой Смита и Теодора Хука. Но, мой дорогой Чарльз, это определенно написано тобой, или под твоим руководством, или una eum тобой. Я не знаю никого из твоих частых посетителей, достаточно вместительных и ассимилирующих твою беседу, чтобы воспроизвести тебя так честно, предполагая, что ты оставил себя в залоге в его запертом доме. Гилман, которому я прочитал остроумную пародию на введение к «Питеру Беллу», Оду к Великому Неизвестному и к миссис Фрай; он сомневается насчет Рейнольдса и Худа. Но вот идут Ирвинг и Бэзил Монтегю.

Четверг, вечер, 10 часов. — Нет! Чарльз, это ты. Я прочитал их снова, и я понимаю, почему ты анонимизировал книгу. Каламбуры девять из десяти хороши — многие превосходны — «Ньюгаторный» трансцендентен. И затем exemplum sine exemplo тома личностей и современностей, без единой строки, которая могла бы причинить бесконечно малую неприятность любому человеку в здравом уме: за исключением, пожалуй, завистливого мозга презирателя твоих «Лэев». Если не триумф над ним, то по крайней мере овация. Затем, более того, и кроме того, говоря с подобающей скромностью, за исключением меня самого, кто еще, кроме тебя, может писать музыкальные строки и строфы, которые перемешаны?

Вот, Гилман, поднявшись на мой чердак и отброшенный назад духами-хранителями четырех огромных цветочных горшков с омнигенными розами и жимолостью — (Господи, помилуй его истерические обонятельные органы! Что он будет делать в Раю? Мне нужно иметь пару-другую ноздревых пробок или носовых очков, положенных в его гроб) — стоит у двери, читая это М'Адаму, и письмо прачки, и он признает факты. Ты найден в манере, как говорят юристы! так что, мистер Чарльз! повесься и пришли мне строчку в качестве знака и подтверждения. Моя дорогая любовь Мэри. Да благословит Бог тебя и твоего Unshamabramizer.

С.Т. КОЛЛЕРИДЖ. Рейнольдс был Джоном Гамильтоном Рейнольдсом. Согласно помеченной копии, находящейся у мистера Бакстона Формана, Рейнольдс написал только оды мистеру М'Адаму, мистеру Даймоку, Сильванусу Урбану, Эллистону и Декану и Капитулу Вестминстера.

Газета, в которой Лэмб похвалил книгу, была «New Times» от 12 апреля 1825 года. См. том I настоящего издания для обзора, где замечания о каламбурах повторяются. «Mag. Ignotum» была одой Великому Неизвестному, автору шотландских романов. В той же газете 8 января 1825 года Лэмб написал эссе под названием «Много друзей» (см. том I), немного в манере этого первого абзаца.

«Ваша картина Верблюда». Вероятно, история о посетителе, рассказанная Коллериджем Лэмбу в письме.

«Ваша Загадка о Купидоне». Возможно, относится к следующему отрывку в «Пособии к размышлению», 1825, страницы 277-278:—

Отдаленного Востока обратимся к мифологии Малой Азии, к потомкам Иавана, которые обитали в шатрах Сима и владели островами. И здесь, в привычной форме исторического решения, мы находим тот же факт, столь характерный для человеческого рода, изложенный в этом древнейшем и почтеннейшем мифе (или символической притче) о Прометее — этой поистине удивительной басне, в которой черты мятежного духа и божественного друга человечества (греч.: Theos philanthropos) объединены в одном лице: тем самым самым поразительным образом отмечая вынужденное слияние патриархальной традиции с несообразной системой пантеизма. Это сказание и связанная с ним история Ио, которая является лишь продолжением истории Прометея, стоят особняком в греческой мифологии, где в остальном и боги, и люди — лишь силы и порождения природы. И весьма примечательно, что вскоре после того, как проповедь и распространение Евангелия пробудили нравственное чувство и открыли глаза даже его мудрейшим врагам на необходимость найти какое-то решение этой великой проблемы нравственного мира, прекрасная притча об Амуре и Психее была выдвинута как соперница грехопадения: и факт нравственного разложения, присущего человеческому роду, был вновь признан. В утверждении первородного греха греческая мифология родилась и угасла.

«Вы слышали это создание?» — Джованни Баттиста Веллути (1781–1861), итальянский певец-сопрано, впервые выступивший в Англии 30 июня 1825 года в опере Мейербера «Крестоносец в Египте». Он получил 2500 фунтов стерлингов в качестве жалованья за пять месяцев.]

ПИСЬМО 377

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — БЕРНАРДУ БАРТОНУ [Почт. штемпель: 2 июля 1825 г.]

Мой дорогой Б. Б., мой нервный срыв настолько выбил меня из колеи, что у меня нет мужества сесть за письмо. Мою жалкую лепту в «Лондонском журнале» вы увидите — она навеяна моей болезнью. Ваша книга мне очень по душе, потому что большая ее часть для меня в новинку, но за саму книгу мы не можем благодарить вас более искренне, чем за знакомство, которым вы нас удостоили, с Энн Найт. Ну никак я не могу написать «миссис Энн Найт», хоть убейте. Она очень приятн—, но я не стану писать все то, что мы так часто говорили о ней между собой, потому что подозреваю, что вы прочтете это ей. Просто передайте ей самые добрые приветы от моей сестры и от меня, и скажите, как мы рады, что можем произнести эти слова. Если она когда-нибудь снова приедет в Саутуарк, я рассчитываю на еще одну приятную прогулку по мосту вместе с ней. Скажите ей, что я добрался до дома как раз к висту, но бедная Трифена не поймет этого выражения мирских людей.

Я едва ли способен оценить ваш том сейчас. Но мне очень понравилось посвящение и оправдание ваших «лысых» кладбищ. Шелли — но это не ново. Юной певице вечерних псалмов, Грейт-Билингсу, Плейфорду и прочему?

Если и можно к чему-то придраться, так это к тому, что темы религиозного утешения, сколь бы прекрасны они ни были, повторяются до тех пор, пока не становятся банальными. Кажется, будто вы вечно теряете детей друзей из-за смерти и напоминаете их родителям о Воскресении. Неужели дети в ваших краях умирают так часто, и притом такие хорошие? Тема, взятая из соображения, что их вырывают из возможных сует, кажется едва ли здравой; ибо для всеведущего ока их условные недостатки должны быть едины с действительными; но я слишком нездоров для теологии. Такой, какой я есть, я ваш и А. К. искренне

Ч. ЛЭМБ. [«Моя жалкая лепта» — «Выздоравливающий».

«Ваша книга» — «Стихотворения» Бартона, 4-е издание, 1825 г. Посвящение было сестре Бартона, Марии Хэк.

«Энн Найт». Квакерша, содержавшая школу в Вудбридже.]

ПИСЬМО 378

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ДЖОНУ ЭЙТКЕНУ Коулбрук-коттедж, Ислингтон, 5 июля 1825 г.

Дорогой сэр, благодарю за последний номер «Кабинета» — поскольку я не могу договориться с лондонским издателем о переиздании «Розамунды Грей» отдельной книгой, она будет в вашем распоряжении для публикации в «Кабинете», как только пожелаете. Ваш покорный слуга, Ч. ЛЭМБ.

Эмма, старшая из носящих это имя, / Кротко уповая на Бога своего, / По раскаленным лемехам ступала, / И, не опаленная, славу свою сберегла. / Если бы вас подвергли такому испытанию, / Уродливые имена можно было бы посрамить; / Хотя пожирающий огонь — обжора, / Через испытание вы могли бы пройти / «Легкой фантастической походкой», / И не заботиться о лемехах ни на ПУГОВИЦУ.

[Эйткен был эдинбургским книготорговцем, который редактировал «Кабинет; или Избранные жемчужины литературы», 1824, 1825 и 1831 гг. Особый интерес этого письма в том, что оно показывает, что Лэмб хотел опубликовать «Розамунду Грей» в третий раз в своей жизни. До сих пор у нас было только его утверждение, что Хесси сказал, будто мир этого не вынесет. Эйткен напечатал рассказ в «Кабинете» за 1831 год. Ранее он печатал «Детей-сновидений» и «Неудобства быть повешенным».

Мне говорили (но у меня не было возможности проверить это утверждение), что Баттоны, для одной из которых был написан приложенный акростих, были кузенами Лэмбов.

Здесь должно быть неопубликованное письмо мисс Келли с благодарностью за билеты и сообщением, что Листон собирается поставить фарс Лэмба «Дочь ростовщика», который «имеет успех».

Здесь должно быть письмо Лэмба к Хоуну, датированное Энфилдом, 25 июля 1825 г. Лэмб написал несколько катренов редактору «Повседневной книги», которые были напечатаны в «Лондонском журнале» за май 1825 г. Хоун перепечатал их в своем периодическом издании, сопроводив ответом. Лэмб начал так:—

Я люблю вас и вашу книгу, простодушный Хоун!

Ответ Хоуна содержал такие строки:—

Я «простодушен»: это все, на что я могу / Претендовать; это все, чем я хочу быть.

См. «Повседневную книгу», том I, 9 июля. Хоун в это время занимал дом Лэмба в Коулбрук-Роу, пока сами Лэмбы жили в квартире Олсопов в Энфилде.

Лэмб снова упоминает «Дочь ростовщика». Он говорит, что она сейчас в театре и Харли тоже там. Это был бы Джон Притт Харли, актер. Пьеса, как оказалось, так и не была поставлена.

Здесь должны быть три записки Томасу Олсопу в июле и августе 1825 г., одна из которых проклинает послеполуденное солнце. Приведены в бостонском издании «Библиофил».]

ПИСЬМО 379

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — БЕРНАРДУ БАРТОНУ [Почт. штемпель: 10 августа 1825 г.]

Мы скоро снова будем в Коулбруке.

Дорогой Б. Б., вы должны извинить меня за то, что я не написал раньше, когда я скажу вам, что мы гостим в Энфилде, где мне не кажется естественным садиться за письмо. Это всегда усилие. Я бы предпочел поговорить с вами и Энн Найт спокойно в Коулбрук-Лодж о содержании вашего последнего письма. Вы неверно поняли меня, когда выразили сомнения по поводу того, что я ценю серию библейских поэм. Я выразился путано. Я хотел сказать, что одна или две утешительные поэмы о смерти произвели бы более концентрированный эффект, чем многие. Библейские, религиозные темы допускают бесконечное разнообразие. Поэзия не утомляет меня оттого, что она религиозная; я могу читать, и говорю это серьезно, старый простой перевод Псалмов в наших молитвенниках по часу или два подряд, иногда без чувства усталости.

Я неясно выразился о том, что считаю ложной темой, на которой так часто настаивают в утешительных обращениях по поводу смерти младенцев. Я знаю, что нечто подобное есть в Писании, но думаю, что это сказано по-человечески. Это естественная мысль, сладкое заблуждение для выживших — но все же заблуждение. Если это основывается на доктрине о том, что это состояние испытания, то это подвержено такой дилемме. Всеведение, для которого возможность должна быть так же ясна, как и действие, должно знать о ребенке, чем он впоследствии станет: если хорошим, то ложно говорить, что он застрахован от падения в будущую своенравность, порок и т. д. Если плохим, я не вижу, как его освобождение от определенных будущих явных действий путем преждевременной смерти вообще говорит в его пользу. Вы останавливаете руку убийцы или палец карманника, но разве вина не вменяется в той же мере намерением, как если бы это было совершено? Почему детей уносят прочь, а старых негодяев ста лет оставляют, чье испытание, по-человечески, мы можем считать завершенным в пятьдесят, — это среди тайн провидения. Сама идея состояния испытания содержит тьму. Всеведущему нет нужды удовлетворять свои очи, видя, что мы сделаем, когда он заранее знает, что мы сделаем. Мне кажется, нас могли бы осудить до совершения. В этих вещах мы блуждаем и барахтаемся, и если мы можем подобрать немного человеческого утешения, что взятый ребенок вырван из порока (не великий комплимент ему, кстати), давайте возьмем его. А куда попадает неиспытанный ребенок, чтобы присоединиться к собранию своих старейшин, которые перенесли зной дня — очищенных огнем мучеников и испытанных страданиями исповедников — что мы знаем? Мы обещаем рай, мне кажется, слишком дешево и назначаем большие доходы несовершеннолетним, некомпетентным ими управлять. Эпитафии строятся на этой теме утешения, пока сама частота не вызывает дешевизну. Билеты для входа в Рай высекаются по пенни за букву, два пенса за слог и т. д. Это все тайна; и чем больше я пытаюсь выразить свое значение (не имея ясного), тем больше я барахтаюсь. Наконец, пишите то, что ваша собственная совесть, которая для вас является безошибочным судьей, считает лучшим, и не беспокойтесь о причудах такого недопеченного теоретика, как я. Мы здесь в очень приятной местности, полной прогулок, и бездельничаем в свое удовольствие. Тейлор бросил «Лондон». Это был действительно мертвый груз. Он попал в Трясину Уныния. Я сбрасываю свою часть ноши и стою, как Христианин, с легкими и веселыми плечами. Он стал глупым, непристойным, дерзким и всем, что есть плохого. Оба передаем добрые приветы миссис К. и вам, и привет незнакомца Люси — Люси или Руфь? — которая собирает мудрые изречения в книгу. Ч. ЛЭМБ.

[«Лондонский журнал» перешел в руки Генри Саузерна в сентябре 1825 года. Последняя статья Лэмба для него была в августовском номере — «Несовершенная драматическая иллюзия», перепечатанная в «Последних эссе Элии» как «Сценическая иллюзия».]

ПИСЬМО 380

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — РОБЕРТУ САУТИ 10 августа 1825 г.

Дорогой Саути, вы узнаете, от кого это письмо, открыв его сразу на тексте, как в старые добрые времена. Я никогда не мог привыкнуть к конвертам; это современное щегольство; плиниевская переписка не дает намека на такое. Итак, в простоте листа и смысла благодарю вас за вашу маленькую книгу. Мне стыдно добавлять приписку с благодарностью за вашу «Книгу Церкви». Я едва ли чувствую себя компетентным высказать мнение о последней; у меня недостаточно чтения такого рода, чтобы отважиться на это. Могу лишь сказать факт, что я прочел ее с вниманием и интересом. Будучи, как вы знаете, не совсем церковником, я почувствовал ревность к тому, что Церковь присвоила себе все заслуги христианства, католического и протестантского, начиная с истребления друидов. Я называю всех добрых христиан Церковью, включая капилляриан. Но я в слишком легком настроении, чтобы касаться этих вопросов. Пусть процветают все наши церкви! Две вещи ошеломили меня в поэме (и одна из них ошеломила нас обоих). Я не могу смириться с прекрасной серией стихов, как я признаю, что они таковы, начинающейся со слова «Дженнер». Это как изысканный банкет, открытый пилюлей или лекарством — аптечная дрянь. Другое — мы не можем понять, как Эдит может быть не более десяти лет от роду. Ей-богу, мы приняли ее лет за шестнадцать или больше. Мы полагаем, вы выбрали круглое число только для метра. Или поэма и посвящение могут быть оба старше, чем они притворяются; но тогда можно было бы дать какой-то намек; ибо в нынешнем виде это может однажды послужить лишь для того, чтобы запутать приходские записи. Но не спрашивая далее (ибо нелюбезно заглядывать в годы леди), посвящение в высшей степени приятно и нежно, и мы желаем Эдит Мэй Саути радости от него. Что-то также поразило нас, как если бы мы слышали о смерти Джона Мэя. Смерть Джона Мэя была несколько лет назад в газетах. Мы считаем это сказание одной из самых тихих, самых красивых вещей, что мы видели. Вы были умеренны в использовании местных реалий, которые обычно портят поэмы, действие которых происходит в экзотических регионах. Вы обычно не можете пошевелиться (в таких вещах) из-за колибри и светлячков. Дерево — это магнолия и т. д. Могу ли я не любить поистине католический дух? «Вини, как можешь, заблуждающееся вероучение паписта» — что и другие отрывки вернули меня к старым дням Антологии и назидательному уроку «Дорогому Джорджу» о «Вечернем колоколе», маленькой поэме, которая странным образом сохраняет свою первую власть надо мной.

Комплимент переводчице задуман изящно. Нет ничего более изысканного в такого рода письме, чем ввести какую-то отдаленную, невозможную параллель — как между великой императрицей и ненавязчивой тихой душой, которая так настойчиво прокладывала свой бесшумный путь через ту суровую парагвайскую шахту. Как она все это выведала по Добрицхофферу, моему скудному латыни трудно предположить. Почему вы, кажется, санкционируете нечувствительное аллегоризирование Ландором честного Кихота! Он с таким же успехом может сказать, что Страп призван символизировать шотландскую нацию до Союза, а Рэндом — после этого акта сомнительного исхода; или что Партридж означает Мистического Человека, а леди Белластон олицетворяет Женщину на многих водах. Гебир, действительно, может означать состояние рынков хмеля в прошлом месяце, насколько я знаю. То, что вся Испания была переполнена романтическими книгами (как называет их Мэдж Ньюкасл), не было причиной, по которой Сервантес не должен был улыбаться по поводу них; и даже не причиной, по которой в другом настроении он не мог бы их множить, будучи глубоко пропитан их сущностью. Кихот — отец нежной насмешки и в то же время само хранилище и сокровищница рыцарства и высочайших понятий. Помилуйте, когда кто-то убедил Сервантеса, что он имел в виду только забаву, и заставил его написать ту несчастную Вторую часть с союзами того недостойного герцога и презреннейшей герцогини, Сервантес пожертвовал своим инстинктом ради своего понимания.

Мы получили вашу маленькую книгу только вчера вечером, будучи в Энфилде, куда мы приехали около месяца назад, и проводим тихие праздники. Мэри проходит свои двенадцать миль в день в некоторые дни, а я свои двадцать в другие. Теперь у меня сплошной праздник, вы знаете. Перемена действует изумительно.

Что касается литературных новостей, на мой скромный взгляд, у меня есть одноактный фарс, который собираются ставить в Хеймаркете; но когда? вот в чем вопрос. Это экстраваганца, и вполне может последовать за «Мистером Г.». «Лондонский журнал» снова сменил издателей, и я сменю себя из него. Он пал. Мои амбиции в настоящее время не выше, чем писать чепуху для театров, чтобы пополнить несколько сократившийся доход. Tempus erat. Было время, мой дорогой Корнуоллис, когда Муза и т. д. Но я сейчас в положении Макфлекно, —

«Обещали пьесу, а свелось к фарсу».

Колеридж чувствует себя лучше (был, по крайней мере, несколько недель назад), чем за последние годы. Завершение им своей книги наконец стало источником бодрости для него. Мы гостим у его друга Олсопа, у миссис Лейшман в Энфилде, но ожидаем быть в Коулбрук-коттедже через неделю или около того, где, или где угодно, я всегда буду очень рад получить известия от вас. Дж. Дайер в зените супружеского рая. Его медовый месяц не угаснет, пока он не остынет. Никогда не было более счастливой пары со времен Акте и Септимия, и дольше. Прощайте, с большой благодарностью, дорогой С. Наша любовь всем вокруг вашего Рикина.

Ваш старый друг, Ч. ЛЭМБ.

[В письме к Бартону от 20 марта 1826 г. Лэмб продолжает или развивает свои замечания о своих привычках письма.]

«Капилляриане». «Новый английский словарь» приводит слово Лэмба в этой связи как единственный пример, означающий «без стебля».

«Поэма» — «Сказание о Парагвае» Саути, 1825 г., которая начинается с обращения к Дженнеру, физиологу:—

Дженнер! вовеки будет твое почтенное имя,

и посвящена Эдит Мэй Саути —

Эдит! десять лет насчитано со дня.

Эдит Саути родилась в 1804 году. Посвящение датировано 1814 годом.

Джон Мэй был другом и корреспондентом Саути. Это не он умер.

«Вечерний колокол» — «Часовенный колокол», которого не было в «Ежегодной антологии», но он был в «Стихотворениях» Саути 1797 года. Дорогой Джордж, возможно, был Бернетт, который был в Оксфорде с Саути, когда были написаны стихи.

«Комплимент переводчице». Саути взял свое «Сказание о Парагвае» из «Истории абипонов» Добрицхоффера, которую перевела его племянница Сара Колеридж. Саути замечает в поэме, что если бы Добрицхоффер мог предвидеть, кем его слова будут переведены на английский, он был бы так же доволен, как когда он завоевал слух Императрицы-Королевы.

«Аллегоризирование Ландора». Ландор в разговоре между «Петером Леопольдом и президентом дю Пати» заставляет президента дю Пати сказать, что у Сервантеса была более глубокая цель, чем сатира на странствующих рыцарей, где Дон Кихот олицетворяет императора Карла V, а Санчо Панса символизирует народ. Саути процитировал этот отрывок в примечаниях к Прологу. Эссе Лэмба «Элия» о «Недостатке воображения» (см. том II) развивает эту критику Дон Кихота.

«Одноактный фарс». Это был, я полагаю, «Дочь ростовщика», хотя он в двух актах. Однако он не был поставлен.

Джордж Дайер только что женился на вдове адвоката, которая жила напротив него в Клиффордс-Инн.

Здесь должны быть три неважные записки Хоуну со ссылкой на «Повседневную книгу» — с добавлением приглашения в Энфилд, чтобы показать «изящные места».]

ПИСЬМО 381

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ТОМАСУ ОЛСОПУ [Почт. штемпель: 9 сентября 1825 г.]

Мой дорогой Олсоп, мы чрезвычайно опечалены вашей утратой. Когда пришла ваша записка, моя сестра отправилась на Пэлл-Мэлл, чтобы найти вас, и увидела миссис Л., и была немного утешена, узнав, что миссис А. вернулась в Энфилд до печального события. Я очень слаб, едва могу двигать пером; вернулся домой из Энфилда в пятницу, а в понедельник слег с жесточайшей нервной лихорадкой, второй за это лето, мне ставили пиявки на виски, я не спал и не могу уснуть ни ночью. Так что вы извините, что больше не пишу, ваш искренне, Ч. ЛЭМБ.

Islington, 9 Sept.

Наши самые добрые приветы бедной миссис Олсоп. Строчка о том, как вы оба, будет очень кстати.

[Утрата Олсопа была, я полагаю, смерть одного из его детей.]

ПИСЬМО 382

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ТОМАСУ ОЛСОПУ [Почт. штемпель: 24 сентября 1825 г.]

Мой дорогой Олсоп, не приближайтесь к этой несчастной крыше еще некоторое время. Моя болезнь явно, но медленно проходит. Филд — отличный сиделец. Но тревоги Мэри подкосили ее. С ней ее старая мисс Джеймс, без которой я не чувствовал бы опоры в мире. Мы остаемся в разных комнатах и должны пережить это. Дайте знать о вашем здоровье. Самая добрая любовь миссис Олсоп. Ч. ЛЭМБ.

Суббота.

Можете ли вы зайти к миссис Берни, Джеймс-стрит, 26, и сказать ей, что я никого не могу видеть здесь в таком состоянии. Если Мартин вернется — если я буду достаточно здоров, я встречусь с ним где-нибудь, пусть не приходит.

[Филд был Генри Филд, брат Бэррона Филда.

Здесь должна быть записка Лэмба к Хоуну, датированная 30 сентября 1825 г., в которой Лэмб описывает несчастное состояние дома в Коулбрук-Роу, где он и его сестра оба больны.

Здесь также должна быть подобная записка Уильяму Эйртону. «Все это лето я почти все время был болен. Я слег (второй нервный срыв) уже шесть недель».

18 октября Лэмб посылает Хоуну первый «клочок письма», который он написал «за многие недели».

ПИСЬМО 383

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — УИЛЬЯМУ ХОУНУ [Почт. штемпель: 24 октября 1825 г.]

Посылаю клочок. Стоит ли он почтовых расходов? Мои друзья искренне удивлены, что вы так недвусмысленно записали меня в ослы, как вы это сделали, стр. 1358.

ВОТ ОН / что следует? / ОСЕЛ

Называете ли вы это дружбой?

Милосердие! Какую дозу вы прислали мне от Берни! — идеальное слабительное.

*Здесь подразумевается каламбур.

[Это написано на обороте рукописи «In re Squirrels» для «Повседневной книги» Хоуна (см. том I этого издания). Предыдущим вкладом Лэмба был «Осел», который Хоун представил несколькими словами.]

ПИСЬМО 384

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ТОМАСУ ОЛСОПУ [5 декабря 1825 г.]

Дорогой А., вы будете рады услышать, что мы принимаем посетителей; не слишком многих и не шумных. В какой-нибудь погожий день вскоре Мэри удивит миссис Олсоп. Погода не располагает к формальным встречам.

Ваш навсегда,

Ч. ЛЭМБ. Суббота.

[Здесь должна быть записка Мэннингу в Тоттеридж, подписанная Чарльзом и Мэри Лэмб и датированная 10 декабря 1825 г. Она указывает, что оба снова здоровы и надеются увидеть Мэннинга в Коулбруке.]

ПИСЬМО 385

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ЧАРЛЬЗУ ОЛЛИЕРУ [Без даты. ? Декабрь 1825 г.]

Дорогой О., я оставляю это полностью на усмотрение мистера Колберна; но если не слишком поздно, я думаю, «Пословицы» лучше подписать «Л.», а «Элию» приберечь для эссе более «элиакальных». Могу ли я побеспокоить вас прислать мой журнал не Норрису, а Г. К. Робинсону, эсквайру, Кингс-Бенч-Уолкс, вместо этого.

Искренне ваш

Ч. ЛЭМБ. Мой друг Худ, первоклассный гений и сердечный малый, приносит это.

[«Популярные заблуждения» Лэмба начались в «Новом ежемесячном журнале» в январе 1826 года. Генри Колберн был издателем этого журнала, который теперь получил постоянные услуги Лэмба. Номинальным редактором был Кэмпбелл, поэт, которому помогал Сайрус Реддинг. Оллиер, по-видимому, был помощником редактора.]

ПИСЬМО 386

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ЧАРЛЬЗУ ОЛЛИЕРУ Коулбрук-коттедж, Коулбрук-Роу, вторник [начало 1826 г.].

Дорогой Оллиер, посылаю вам еще две пословицы, которые будут последними из этой партии, если только я не пришлю вам еще одну по почте в ЧЕТВЕРГ; после этого дня ничего не будет; так что не оставляйте в этом случае открытого места. Худ ужинает со мной сегодня вечером. Можете прийти поесть рябчиков? Не часто я предлагаю деликатесы.

Ваш самый любезный, Ч. ЛЭМБ.

ПИСЬМО 387

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ЧАРЛЬЗУ ОЛЛИЕРУ Январь 1826 г.

Дорогой О., мы сожалели о вашем отсутствии вчера вечером. Рябчики были пикантны, спинки несравненны. Вы должны прийти на холодную баранину и устрицы в какой-нибудь вечер. Назовите свой вечер; хотя у меня есть сомнения из-за расстояния. Вы никогда не уходите рано? Моя голова очень странная и не расположена к большой компании; но мы возьмем Худа, этого полу-Хогарта, чтобы встретиться с вами. Клочок, который я посылаю, должен идти ПОСЛЕ «Восстания с жаворонком».

Искренне ваш.

Колберн, я полагаю, оплачивает почтовые расходы.

[Клочок был заблуждением «Что мы должны ложиться спать с ягненком», которое, возможно, обладает самым редким качеством из всей серии.

Здесь, возможно, должны быть две дополнительные записки Оллиеру, ссылающиеся на некоторые статьи о китайских шутках Мэннинга.

Здесь должно быть письмо мистеру Хадсону, датированное 1 февраля 1826 г., с рекомендацией медсестры для психически больного. Приведено в бостонском издании «Библиофил».]

ПИСЬМО 388

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — БЕРНАРДУ БАРТОНУ [Почт. штемпель: 7 февраля 1826 г.]

Мои добрые приветы вашей дочери и А. К. всегда.

Дорогой Б. Б., я получил вашу книгу не более пяти дней назад, так что я не так небрежен, как, должно быть, казался вам с двухнедельным грехом на плечах. Говорю вам искренне, что считаю, что вы полностью преуспели в том, что намеревались сделать. Что такое поэзия — можно спорить. Для меня это поэзия, по крайней мере. Они лаконичны, содержательны и трогательны. Однородные, как они есть, и неисторичные, я прочел их за два присеста без единого ощущения, приближающегося к скуке. Не знаю, не является ли этот том моим любимым среди ваших многочисленных добрых подарков такого рода. Язык никогда не бывает расслабленным, и есть единство замысла и чувства, вы писали их с любовью — чтобы избежать претенциозной фразы, con amore. Я особенно доволен «Духовным законом», стр. 34-5. Это напомнило мне Кворлса и святого мистера Герберта, как называет его Айзек Уолтон: двух лучших, если не единственных, наших религиозных поэтов, хотя некоторые предпочитают Уоттса, а некоторые Тома Мура.

Я далеко не здоров и не в своем духе, и содрогаюсь от работы пером и чернилами. Я выдавливаю ежемесячную сырость для Колберна в его журнал, которую называю «Популярные заблуждения», и периодически сокрушаю пословицу или две, противопоставляя свою глупость мудрости народов. Вы видите «Новый ежемесячный»?

Одно слово я должен оспорить в вашей маленькой книге, и оно повторяется не раз — FADELESS (неувядающий) не является подлинным соединением; loveless (безлюбовный) — да, потому что любовь — это существительное, а также глагол, но что такое fade (увядание)? — и мне не совсем нравится бичевание греческой драмы на спине «Бытия», стр. 8. Мне не нравится похвала, поданная через пренебрежение: как я возражал против бокового порицания Байрона и т. д. в строках о Блумфилде: за исключением этих мелких придирок, ваши стихи безупречны. Ч. ЛЭМБ.

[Новая книга Бартона была «Религиозные стихи: основанные на избранных текстах Писания и иллюстрирующие их», 1826 г. См. Приложение для «Духовного закона».

«Святой мистер Герберт». Пиша леди Бомонт в 1826 году, Колеридж говорит: «Мой дорогой старый друг Чарльз Лэмб и я сильно расходимся (и в плане вкуса и морального чувства это редкий случай) в нашей оценке и симпатии к священным стихам Джорджа Герберта. Он значительно предпочитает Кворлса — нет, он не любит Герберта».

Бартон бичевал греческую драму на спине «Бытия» в следующей строфе, ссылаясь на слова Авраама перед подготовкой к жертвоприношению Исаака:—

Краткий разговор, но более возвышенный, / Для каждого чувствующего сердца, / Чем вся хвастовство классического времени, / Или гордое искусство Драмы: / Далеко, далеко за пределами греческой сцены, / Или самой яркой страницы Поэзии.

О ссылке Лэмба на Байрона см. выше.]

ПИСЬМО 389

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ЧАРЛЬЗУ ОЛЛИЕРУ [Почт. штемпель: 16 марта 1826 г.]

Дорогой Оллиер, если не слишком поздно, пожалуйста, опустите последний абзац в «Религии актера», который неуклюж. Тогда он закончится словом «магглтонианин». Я не буду часто беспокоить вас таким образом, но я подозреваю, что эта статья хромает.

Ч. ЛЭМБ. [«Религия актеров» была напечатана в «Новом ежемесячном журнале» за апрель 1826 года. Эссе заканчивается на слове «магглтонианин». См. том I этого издания.]

ПИСЬМО 390

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — БЕРНАРДУ БАРТОНУ [Почт. штемпель: 20 марта 1826 г.]

Дорогой Б. Б., вы можете узнать мои письма по бумаге и складыванию. Что касается первого, я живу на обрывках, полученных в качестве благотворительности от старого друга, чьи канцелярские принадлежности являются постоянным доходом; что касается складывания, я буду делать это аккуратно, когда научусь завязывать шейные платки. Я удивляю большинство своих друзей, написав им на линованной бумаге, как будто я не ушел дальше крючков и палочек. Сургуча у меня нет в хозяйстве. Его место занимают вафли из грубейших отрубей. Когда мои послания будут взвешены с письмами Плиния, сколь бы ни превосходили они римлянина в тонкой иронии, суждениях и т. д., его позолоченная почта подкупит судей в его пользу. Все время, что я был в Ост-Индской компании, я никогда не чинил перо; теперь я режу их до основания, портя, а не чиня примитивное гусиное перо. Я не могу вынести платить за вещи, которые раньше получал даром. Когда Адам потратил свой первый пенни на нонпарели в каком-то ларьке в Месопотамии, я думаю, ему было тяжело, вспоминая свой старый добрый сад, где у него было так много даром. Когда я пишу Великому человеку при дворе, он с удивлением открывает голую записку, какой обмениваются люди из Уайтчепела, без сладких степеней конверта: я никогда не вкладывал один кусок бумаги в другой и не понимаю логики этого. Только однажды я запечатал чужим воском, чтобы заставить Вальтера Скотта удивляться, подписавшись имперским четвертованным гербом Англии, который мой друг Филд дает в качестве комплимента его происхождению по женской линии от О. Кромвеля. Это должно было заставить его антикварное любопытство разыграться. На ваши вопросы о валюте я отсылаю вас к последней речи мистера Робинсона, где, если вы можете найти решение, я — нет. Я думаю, однако, что это лучшее министерство, на которое мы когда-либо натыкались. Джин подешевел на четыре шиллинга за галлон, вино на 2 шиллинга за кварту. Это доходит до умов и сердец людей. Моя тирада против посетителей не была направлена конкретно на вас или А. К. Я едва ли знаю, что имел в виду, ибо сейчас не чувствую этого неудобства. Я хотел сделать статью. Так же в другой вещи я говорил о чьей-то «безвкусной жене», не имея соответствующего объекта в голове: и добрая леди, жена друга, которую я действительно люблю (не пугайтесь, я имею в виду законным образом), с тех пор смотрит на меня с опаской. Ошибки личного применения смехотворны. Я время от времени выпускаю персонажа, чтобы упражнять изобретательность моих друзей. «Популярные заблуждения» будут продолжаться; слово «завершено» — это опечатка, я полагаю, для «продолжено». Не знаю, как оно туда попало. Маленькая вещь без имени также будет напечатана о религии актеров, но это не в вашем вкусе, поэтому я рекомендую вам, с истинным авторским лицемерием, пропустить ее. Мы собираемся сесть за ростбиф, за которым мы хотели бы видеть А. К., Б. Б. и приятную дочь Б. Б. в качестве скромных участников. Вот и все о моем намеке на посетителей, который едва ли был рассчитан на заглядывающих из Вудбриджа. Небо не роняет таких жаворонков каждый день.

Мои самые добрые пожелания вам всем троим, с лучшей любовью моей сестры. Ч. ЛЭМБ.

[«Последняя речь мистера Робинсона». Фредерик Джон Робинсон, впоследствии граф Рипон, тогда канцлер казначейства при графе Ливерпуле. Правительство решило ограничить использование бумажных денег, прекратив выпуск банкнот менее чем на 5 фунтов стерлингов; и Робинсон выступил с речью по этому вопросу 10 февраля. Предложение было принято, но в некоторой степени скомпрометировано. Именно Робинсон, будучи канцлером казначейства, нашел деньги на строительство нового Британского музея и покупку картин Ангерштейна в качестве начала Национальной галереи.

«Моя тирада против посетителей» — популярное заблуждение «Что дом есть дом» в «Новом ежемесячном журнале» за март.

«Чья-то безвкусная жена». В популярном заблуждении «Что ты должен любить меня и любить мою собаку» в февральском номере Лэмб говорил о «пресной жене» Гонория.

Бартон и его дочь посетили Лэмба в Коулбрук-коттедже где-то в это время. Миссис Фицджеральд в 1893 году записала для меня свои воспоминания об этом дне. Лэмб, который был один, сам открыл дверь. Он послал за обедом из устриц. Книги на его полках, помнила миссис Фицджеральд, сохранили ценники ларьков, где он их купил. Она также помнила портрет над камином. Это был бы Мильтон. В «Драгоценности» за 1831 год было стихотворение Бартона «К портрету Мильтона в гостиной друга».]

ПИСЬМО 391

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — С. Т. КОЛЕРИДЖУ 22 марта 1826 г.

Дорогой К., мы с большим удовольствием будем у вас в четверг на следующей неделе рано. Ваше обнаружение моего стиля в приятной книге вашего племянника удивительно для меня. Мне не хватает глаз, чтобы разглядеть его. Вы немного слишком суровы к его морали, хотя признаю, что в нем больше от Стерна, чем от Стернхолда. Но он грустнеет до отличного смысла перед заключением. Ваш запрос будет представлен мисс Келли, хотя очевидно, что пантомиму, когда она будет сделана, будет легче решить, чем в предложении. Я говорю, делайте это во что бы то ни стало. У меня есть пьеса Декера, если вы можете что-то из нее выудить. Мисс Грей, с ее кошачьими глазами, актриса, хотя она этого совсем не показывает, и ученица первой, чьи жесты она имитирует в комедии в ущерб своей собственной естественной манере, которая приятна. Забавно видеть, как она вытягивает шею, что свойственно Ф. К.; но нельзя надеть чужие манеры на свои плечи, так же как и их голову. Я рад, что вы цените Мэннинга, хотя вы видите только его оболочку или святыню. Он не раскрывается, кроме как избранным поклонникам, и покинет мир, едва ли кто-то, кроме меня, зная, какое он потрясающее создание. Я совершенствуюсь в «Оде Итонскому колледжу» к четвергу, чтобы не показаться неклассичным. Я только что обнаружил, что она намного лучше, чем «Элегия».

В спешке, Ч. Л.

P.S. — Не знаю, что сказать о вашей последней теории о том, что Нерон был Мессией, хотя по всем рассказам он был «помазанником».

[«На следующей неделе рано». Текст каноника Эйнгера здесь имеет: «Можем ли мы рискнуть взять Эмму с собой?»

«Приятная книга вашего племянника» — «Шесть месяцев в Вест-Индии в 1825 году» Генри Нельсона Колериджа. В предпоследней главе книги есть отчет о вопросе рабства под названием «Плантаторы и рабы».

«Стернхолд» — Томас Стернхолд, помощник Хопкинса в перефразировании Псалмов.

«Пантомима». Колеридж, по-видимому, имел какой-то проект модернизации Декера для Фанни Келли. Мистер Дайкс Кэмпбелл предположил, что пьесой, которую нужно было обработать, была «Старый Фортунат».

«Мисс Грей». Я ничего не нашел об этой леди.

«Мэннинг». Пиша Роберту Ллойду двадцать пять лет назад, Лэмб сказал о Мэннинге: «Человек великой силы — почти чародей. Далеко за пределами Колериджа или любого человека по силе впечатления — когда он остается с вами наедине, он может творить чудеса Египта. Только он ленив и не всегда проявляет всю свою силу; если бы он это делал, я не знаю ни одного человека гения, сравнимого с ним».

«К четвергу». Колеридж был «дома» по четвергам вечером. Возможно, по этому случаю там должен был быть кто-то, интересующийся Греем, или намек может быть каламбуром на мисс Грей.

«Ваша последняя теория». Я не могу объяснить это.]

ПИСЬМО 392

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — Г. Ф. КЭРИ 3 апреля 1826 г.

Дорогой сэр, мне шепнули, что вы не будете против заглянуть в наш скорбный скит. Без лишних предисловий, вы обрадуете нашу келью, сопроводив наших старых приятелей из «Лондона», Дарли и Аллана Каннингема, в Энфилд в среду. У вас будет отшельническая еда, с разговорами столь серафическими, сколь позволит новизна божественной жизни, с невинным ретроспективным взглядом на мир, который мы покинули, когда я поблагодарю вас за ваше гостеприимное предложение в Чизвике и простыми отшельническими доводами докажу необходимость пребывания здесь.

Не услышав от вас ответа, вы позволите нам ожидать вас. У меня давно на совести пригласить вас, но дух был низким; и я обязан случаю этим неловким, но самым искренним приглашением.

Ваш, с лучшей любовью миссис Кэри, Ч. ЛЭМБ.

Дарли знает все о каретах. О, если бы музей в пустыне!

[Кэри, который был дневным лектором в Чизвике и викарием Савойи, в этом году занял пост помощника хранителя печатных книг в Британском музее. Джордж Дарли, который написал некоторые примечания к «Данте» Кэри, мы встречали. Аллан Каннингем был шотландским поэтом и автором «Жизней художников», «Гигантом» «Лондонского журнала». Лэмбы, по-видимому, проводили несколько дней в Энфилде.

Здесь должна быть записка Лэмба Оллиеру с просьбой прислать экземпляр апрельского «Нового ежемесячного журнала» для него самого и один для его китайского друга (Мэннинга), если его шутки там есть.]

ПИСЬМО 393

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ВИНСЕНТУ НОВЕЛЛО [Почт. штемпель: 9 мая 1826 г.]

Дорогой Н., я уверен, вы не ждете нас завтра, пока дуют эти проклятые северо-восточные ветры. Нам придется дожидаться милости Зефиров. Кстати, в среду я был в Хайгейте, единственный из всей компании.

Искренне ваш, Ч. ЛЭМБ.

Лето, как шутливо пишет мой друг Коллеридж, наступило со своей обычной суровостью.

Сердечный привет миссис Новелло и остальным.

ПИСЬМО 394

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — БЕРНАРДУ БАРТОНУ [Почт. штемпель: 16 мая 1826 г.]

Дорогой Б.Б., в последнее время у меня не было настроения писать вам письма, хотя я в долгу перед вами (и еще в каком!) за ваше изящное стихотворение. Оно именно то, чем и должно быть: простая дань уважения в чистых стихах, серьезная и искренняя. Не знаю, как его воспримут Друзья, но нам, отступникам, Почетным Друзьям, оно очень нравится. Мои голова и уши заложены восточными ветрами. В мозгу непрерывный звон колоколов или звуки Сфер, которых коснулся какой-то неумелый Ангел. Не Георг ли III пытается исполнить сотый псалом? Музыку я получаю даром. Но погода, кажется, смягчается и растопит мое оцепенение. Коллеридж, написавший мне неделю или две назад, начинает свое послание так: «Лето наступило со своей обычной суровостью». Холодное лето — это все, что я нахожу неприятного в холоде. Я не боюсь самой суровой настоящей зимы, но эти улыбчивые лицемеры-маи иссушают меня до смерти. Моя голова была звенящим Хаосом, как в тот день, когда были созданы ветры, прежде чем они подчинились дисциплине флюгера, прежде чем были созданы Четверти. На улице, среди смешанных шумов жизни, я слышу, и голове становится легче, но в комнате гам возвращается, и я глух, как Грешник. Рассказывал ли я вам о забавном наброске Худа, который он называет «Очень глух, право»? На нем изображен добродушный, глуповато выглядящий старый джентльмен, которого остановил грабитель, но из-за крайней глухоты не может заставить его понять, чего хочет; ничего не подозревающий старик очень безмятежно протягивает свою слуховую трубу, а малый стреляет в нее из пистолета, чтобы тот услышал, но пуля пронзит его череп раньше, чем звук достигнет его чувств. Я выбираю совсем маленький клочок бумаги, потому что мое ухо шипит, когда я наклоняюсь писать. Я едва могу читать книгу, потому что мне не хватает того тихого мягкого голоса, который идея членораздельных слов вызывает (почти незаметно для вас) у молчаливого читателя. Я кажусь себе слишком глухим, чтобы видеть то, что читаю. Но с парой дуновений возвращающегося Зефира моя голова оттает. Какую Ложь вы, Поэты, сочиняете о мае! Это самая неприветливая часть года: холодные крокусы, холодные примулы, вы собираете свои цветы во льду — нарисованное Солнце —

Вокруг бессмысленная радость, И природа улыбается, словно насмехаясь.

Плохи мои дела, когда я начинаю смотреть, откуда дует ветер. Десять лет назад я буквально не знал, где у флюгера острие, а где широкая часть, указывающая на Четверть. Надеюсь, эти злые ветры пронеслись мимо вас, как они проходят сквозь меня. Самые теплые воспоминания вам и вашим близким. Ч.Л.

«Ваше изящное стихотворение». Найти это стихотворение не представляется возможным. Вероятно, я думаю, это «Строфы, написанные для чистого листа в Истории квакеров Сьюэлла», напечатанные в «Сказке вдовы», 1827 г.

«Георг III». «Видение суда» Байрона заканчивается так:—

Король Георг проскользнул на Небеса, и когда шум утих до спокойствия, я оставил его упражняться в исполнении сотого псалма.

Это набросок Худа в его «Причудах и странностях»:—

[Иллюстрация: «Очень глух, право».]

«Вокруг бессмысленная радость…» Я не нашел этого.]

ПИСЬМО 395

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — С.Т. КОЛЛЕРИДЖУ 1 июня 1826 г.

Дорогой Коллеридж, если я себя знаю, никто не презирает проявление личного тщеславия, которое подразумевается в акте позирования для портрета, больше, чем я сам. Но дело в том, что сходство, которое сопровождает это письмо, было украдено с моей персоны в один из моих неосторожных моментов каким-то слишком пристрастным художником, и моим друзьям приятно думать, что он не слишком мне польстил. Каковы бы ни были его достоинства, вы, кто так глубоко интересуется оригиналом, получите удовлетворение, прослеживая черты того, кто так долго вас ценил. Бывают времена, когда в отсутствие друга эти графические изображения почти возвращают самого человека. Художник, кем бы он ни был, кажется, застал меня в один из тех свободных моментов, если можно так выразиться, когда природный характер проявляется гораздо честнее, чем это возможно в рамках вынужденной позы. Возможно, он скорее описывает меня как мыслящего человека, чем человека в процессе мысли. Каковы бы ни были его претензии, я знаю, что он будет дорог вам, к кому я хотел бы, чтобы мои мысли текли скорее в небрежном виде, чем в более изученных грациях дикции.

Я, дорогой Коллеридж, искренне ваш, Ч. ЛЭМБ.

[Портрет, на который ссылается Лэмб, находится напротив страницы 706 в моем большом издании. Он был выгравирован Бруком Пулхэмом из Ост-Индской компании. Именно эта картина так разозлила Проктера, когда он увидел ее в лавке эстампов (вероятно, той, о которой Лэмб упоминает в более позднем письме), что он сделал выговор продавцу.

Здесь должно быть очаровательное письмо к Луизе Холкрофт, датированное июнем, с предложением комнаты в Энфилде «довольно дешево, всего две улыбки в неделю».]

ПИСЬМО 396

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ДЖОНУ БЕЙТСУ ДИБДИНУ Пятница, какой-то день июня 1826 г. [Почт. штемпель: 30 июня 1826 г.]

Дорогой Д., моим первым порывом при вскрытии вашего письма было удовольствие от созерцания вашего старого аккуратного почерка, на девять десятых джентльменского, со скромной примесью канцелярского; вторым — мысль, вполне естественная в эту жаркую погоду: «Неужели я должен отвечать на все это? Да ведь это длиннее, чем послания к Ефесянам и Галатам вместе взятые!» — я ради любопытства пересчитал слова. Но ведь у Павла нет ничего похожего на веселье, которое бьет ключом во всем вашем письме. Я не припомню ни одной остроты (хорошей, как ваши) от 1-го послания к Римлянам до последнего к Евреям. Я помню только один каламбур во всем Евангелии, и тот был сделан его и нашим учителем: Ты — Петр (то есть Доктор Рок), и на сем камне я создам и т. д.; что освящает для меня каламбуры против всех хулителей. Я никогда не знал врага каламбуров, который не был бы злобным человеком.

Ваша прекрасная критикесса в карете напоминает мне шотландца, который уверял меня, что не видит ничего особенного в Шекспире. Я ответил: «Смею полагать, что так оно и есть». Он почувствовал двусмысленность, выглядел неловко и покраснел, но вскоре вернулся в атаку, сказав, что считает Бернса таким же хорошим, как Шекспир: я сказал, что не сомневаюсь в этом — для шотландца. В тот день мы больше не обменялись ни словом. Ваш рассказ о свирепых лицах в Хэнгинге, с предполагаемым диалогом Орла и Тигра, очень нас позабавил. Вы не можете быть в таком уж плохом состоянии, раз способны собирать веселье с гнилых стен. Но дайте мне знать, что вы выбрались из своей печи. Пусть Форма Четвертого, который набросил невидимые влажные одеяла на плечи Седраха, Мисаха и Авденаго, будет с вами в огненном Испытании. Но выбирайтесь из сковородки. Ваше дело, полагаю, купаться, а не печься.

Дайте мне знать, что вы взобрались на Сиденье Любовника; там так же прекрасно, как на Хуан-Фернандес, и так же одиноко, когда рыбацкие лодки не выходят в море; я часами сидел, глядя на море без кораблей. Соленое море никогда не бывает так величественно, как когда оно предоставлено самому себе. Одна лодка-плоскодонка портит его. Чайка-другая улучшает его. И сходите в маленькую церковь, которая является своего рода протестантским Лорето и кажется брошенной каким-то ангелом для использования отшельником, который был одновременно прихожанином и целым приходом. Она не слишком велика. Сходите ночью, унесите ее в своем саквояже, и я посажу ее в своем саду. Она, должно быть, была воздвигнута в самом младенчестве британского христианства, для двух или трех первых обращенных; однако она имеет все принадлежности церкви первой величины: кафедру, скамьи, крестильную купель; собор в ореховой скорлупе. Семь человек забили бы ее, как Каледонскую часовню. Священник, который делит там слово, должен давать увесистые порции. Она построена по тексту «двое или трое собраны во имя мое». Она напоминает мне зерно горчичное. Если церковная земля пропорциональна, она может дать две картофелины. Десятину из нее нельзя было бы разделить больше, чем волос. Ее Первые плоды должны быть Последними, ибо она никогда не произвела бы пары. Это поистине узкий и тесный путь, и мало тех (из лондонских посетителей), кто его находит. Тихий, кроткий голос, безусловно, можно найти там, если где-либо. Акустическая доска там лишь для церемонии. Она защищена от землетрясений, не столько святостью, сколько размером, ибо она не почувствовала бы горы, брошенной на нее, не больше, чем почувствовал бы ленточный червь. Сходите и посмотрите, но не без очков. Кстати, на две трети пути к Сиденью Любовника есть отличный фермерский дом с несравненным сливовым пирогом, имбирным пивом и т. д. Мэри просит меня предупредить вас, чтобы вы не читали «Анатомию меланхолии» в вашем нынешнем подавленном состоянии. Вы вообразите себя горшком или безголовым медведем, как говорит Бертон. Вы заблудитесь в лабиринте средств от лабиринта болезней, в избытке лекарств. Читайте Флетчера; прежде всего «Испанского кюре», «Вора» или «Маленького ночного гуляку», «Ум без денег» и «Паломничество любовника». Смейтесь и возвращайтесь домой толстым. Мы также не считаем сэра Т. Брауна подходящим чтением для вас прямо сейчас. Флетчер так же легок, как газированная вода. Браун и Бертон — слишком сильные зелья для больного. И не засаливайте и не пачкайте книги. Берегите переплеты. Подкладывайте под них лист серебряной бумаги, когда читаете. И не курите над ними табак, листья упадут внутрь и сожгут или испачкают их тезок. Если вы найдете какие-либо пыльные атомы «Индийской травы», раскрошенные в Бомонте и Флетчере, то они — мои. Но ведь, вы знаете, фолиант тоже мой. Трубка и комедия Флетчера в конце дня — лучший рецепт для легких снов и чтобы разогнать Кошмары. Probatum est. Но делайте как хотите насчет первого. Только бросьте пекаря. Иначе вы вернетесь домой весь в корке; Рэнкинги должны будут обтесать вас, прежде чем вы сможете появиться в его конторе. И мой дорогой Питер Фин-младший, постарайтесь увидеть море хотя бы раз перед возвращением. Вас спросят об этом в Олд-Джури. Будет странно его не увидеть. И освежите свою Музу, семейную Музу, и пришлите нам рифму-другую. Не тратьте свой ум на того проклятого оптовика. Я знал только одного оптовика, который мог оценить эти мягкие излияния, и он разорился. Вы знали Томми Хилла, самого «влажного» из сухих оптовиков. Оптовики, какое слово для этой жары! Мне нужно выпить после него. За твое здоровье, мой дорогой Дибдин, и за то, чтобы снова видеть тебя уютно и здоровым в Коулбруке. Но наши ближайшие надежды — снова услышать от вас в скором времени. Послание, хотя бы в четверть такое приятное, как ваше последнее, было бы угощением.

Искренне ваш, Ч. ЛЭМБ

Тимоти Б. Дибдину, эсквайру, № 9, Блюхер-Роу, Прайори, Гастингс.

[Дибдин, у которого было слабое здоровье, отправился в Гастингс на поправку, прихватив с собой пачку книг Лэмба для компании. Похоже, он поселился над пекарней. Это письмо содержит лучшее описание Лэмбом сельской церкви Холлингдон.

«Каледонская часовня». Ссылка на толпы, слушавшие Ирвинга.

«Питер Фин». Персонаж из пьесы Джонса «Поездка Питера Финна в Брайтон», 1822 г., в исполнении Листона.

«Томми Хилл». В Британском музее хранится следующая краткая записка, адресованная мистеру Томасу Хиллу — вероятно, тому же самому. Дата между 1809 и 1817 годами:—]

ПИСЬМО 397

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ТОМАСУ ХИЛЛУ Дорогой сэр, я вижу, что вам нужно подписать, не могли бы вы зайти ко мне на Иннер-Темпл-Лейн, 4, сегодня вечером. Я буду ждать дома.

Ваш,

Ч. ЛЭМБ. [Я не имею представления, к чему относится эта записка. Вполне вероятно, как предполагает мистер Дж. А. Раттер, что Хилл-оптовик, известный суетливый человек и друг Теодора Хука, послужил прототипом Тома Прая в «Бумагах Лепуса» Лэмба (см. Том I). С. К. Холл в своей «Книге воспоминаний» говорит о Хилле, что «его особая способность заключалась в том, чтобы узнавать, что делает каждый, от государственного министра до конюха».]

ПИСЬМО 398

ЧАРЛЬЗ ЛЭМБ — ДЖОНУ БЕЙТСУ ДИБДИНУ [Почт. штемпель: 14 июля 1826 г.]

Поскольку ты хвастаешься поэтическим дедом и рифмующей родней, как дядей, так и отцом, думаешь, что никто, кроме их потомков, не может щекотать людей двойными окончаниями? У меня был папаша, который за полставки уложил бы твоего через половину алфавита. Ты, который хотел бы быть Дэном Прайором вторым, должен считаться Дэном Задним. Право, дорогой Тим, твои рифмы небрежны, как можно сказать, недопечены и печны; утомительны и длинны, как два Лонг-Акра, и пахнут самым мерзким образом пекарней. (Я проклинал каждую твою конечность, потому что не мог пристроить «Тимоти». Джек, Уилл, Том, Дик — серьезное зло, но Тим, простой Тим — это сущий дьявол.) Ты, самый неисправимый писака, настоящий курортный и кокни-рифмоплет, какой ребенок, едва понимающий А, Б, С, когда-нибудь мечтал бы, что эта строфа зазвенит в рифму с «План, сэр»? Иди, иди, ты не стоишь ответа. У меня был отец, который в простом Крамбо нанес бы тебе по макушке проклятый удар. Как теперь? пусть я умру в игре, а ты умрешь в меди, но я украл остроту из «Гудибраса». Это было размышление о том славном старом сутлере, который был, право, вторым Батлером; безумным, как странные рифмы, как он, и более тонким. Он задал бы тебе жару в эту погоду, грохоча слогами вместе; зарифмовал бы тебя до смерти, как «крыс в Ирландии», если бы не был рожден в Высокой Земле. Его звон, не стесненный, как твой, и плохо прозвеневший, заставил бы Иова лопнуть от смеха на навозной куче. Не было предела его веселью на крестинах, свадьбах, да что там, на похоронах. Ни один гробовщик не жил бы рядом с ним, те серьезные практики боялись его; немые, при его веселых ужимках, становились «голосистыми», а парни, нанятые для тишины, «выговаривались». Никто не мог быть уложен в полость, пока он жил, с должной серьезностью. Его наполненному весельем глазу стоило только блеснуть, и каждый плакальщик вокруг должен был хихикать. Священник, болтающий о горе Ермон, останавливался, чтобы посмеяться посреди проповеди. Последний могильщик (он должен был улыбнуться ему) едва мог дойти до «прах к праху» из-за него. Он лишил трех носильщиков гроба их заработка, только ухмыляясь своему живому настроению: при условии, что они приходили свежими и опрятными, все шутки были рыбой, которая попадала в его сеть. Он подшучивал над апостольскими кастингами, как ты дразнишь рыбаков в Гастингсе. Когда муха кусала, как меня, он перепрыгивал через все и не особо держался за то, что было написано в Писании.

P.S. Я забыл, в Малой Богемии (спроси дорогу у своей служанки Евфимии) гостят, из всех добрых молодцев, принц и принцесса — Новелло — Прошу, разыщи их и передай им мою любовь; увидишь, скоро станешь с ними на короткой ноге.

В прозе: Малая Богемия, примерно в миле от Гастингса по Холлингтонской дороге, когда сможешь добраться так далеко. Дорогой Диб, я нахожу облегчение в паре слов прозы. По правде говоря, мои рифмы приходят медленно. У тебя их «целая куча». Нам приятно узнать, что ты сохраняешь бодрость духа. Твое письмо пошло нам на пользу. Молю небо, чтобы ты наконец выбрался. Пиши скорее.

Это письмо представит вас, если это удобно. Возьмите осла. Это Новелло-композитор и его жена, наши очень хорошие друзья.