«Работы Джона Драйдена, том 18»

Изображение на обложке создано транскриптором и является общественным достоянием.

СОЧИНЕНИЯ ДЖОНА ДРАЙДЕНА, ВПЕРВЫЕ СОБРАННЫЕ В ВОСЕМНАДЦАТИ ТОМАХ. С ПРИМЕЧАНИЯМИ: ИСТОРИЧЕСКИМИ, КРИТИЧЕСКИМИ И ПОЯСНИТЕЛЬНЫМИ, А ТАКЖЕ ЖИЗНЕОПИСАНИЕМ АВТОРА РАБОТЫ ВАЛЬТЕРА СКОТТА, ЭСКВАЙРА. ТОМ XVIII. ЛОНДОН: ОТПЕЧАТАНО ДЛЯ УИЛЬЯМА МИЛЛЕРА, АЛБЕМАРЛ-СТРИТ, ДЖЕЙМСОМ БАЛЛАНТАЙНОМ И КО. ЭДИНБУРГ. 1808.

СОДЕРЖАНИЕ ВОСЕМНАДЦАТОГО ТОМА.

PAGE.

Preface to a Dialogue concerning Women; being a Defence of the Sex, 1

Character of M. St Evremont, 9

The Character of Polybius, 17

The Life of Lucian, 53

Dryden’s Letters, 83

Appendix, 183

Index, i

ПРЕДИСЛОВИЕ К «ДИАЛОГУ О ЖЕНЩИНАХ», ЯВЛЯЮЩЕМУСЯ ЗАЩИТОЙ ЭТОГО ПОЛА, АДРЕСОВАННОЕ ЕВГЕНИИ, УИЛЬЯМОМ УОЛШЕМ, ЭСКВАЙРОМ. 8-КА, 1691.

ПРЕДИСЛОВИЕ К «ДИАЛОГУ О ЖЕНЩИНАХ».

Автор этого Диалога, как заметил доктор Джонсон, был более примечателен своим знакомством с людьми гениальными, нежели какими-либо собственными произведениями. Он был сыном Джозефа Уолша из Абберли, графство Вустершир, и родился в обеспеченной семье. Последнее обстоятельство, возможно, отчасти способствовало тому чрезвычайному уважению, которым он, по-видимому, пользовался среди самых выдающихся людей своего века. Драйден в «Послесловии к Вергилию» называет Уолша лучшим критиком английской нации, а в нижеследующем предисловии расточает ему похвалы. Но хотя эти похвалы, быть может, и превосходят меру заслуг Уолша, потомство обязано с благодарностью помнить того, кто, будучи убежденным вигом, уважал Драйдена и поддерживал его в старости и невзгодах, а также поощрял юношеские опыты Поупа, предсказав ему будущее величие. Собственные стихотворения и эссе Уолша дают ему право на достойное место среди второстепенных поэтов. Его «Эссе о пасторалях Вергилия», которое он предоставил для перевода нашего автора, можно найти в т. XIII, стр. 345.

«Диалог о женщинах» содержит критическое рассуждение о достоинствах и слабостях этого пола. Но хотя остроумие его кажется избитым, а ученость — педантичной, он, по-видимому, вызвал некоторый интерес при публикации; возможно, потому, что, как замечает один разгневанный защитник дам,

——“To begin with Dryden’s dreadful name,

Should mark out something of no common fame.”

Не могу не отметить, что Диалог завершается пространным панегириком на тему, не очень близкую политическим взглядам Драйдена, — а именно, характеру королевы Марии.

ПРЕДИСЛОВИЕ К «ДИАЛОГУ О ЖЕНЩИНАХ» УОЛША.

Чтение этого Диалога в защиту прекрасного пола, написанного знакомым мне джентльменом, весьма удивило меня; ибо мне было нелегко представить, что столь молодой человек[1] мог столь рассудительно трактовать столь тонкий предмет. Правда, я знал, что он от природы одарен и что он совершенствовался в путешествиях; и отсюда я мог бы с полным основанием ожидать того налета галантности, который столь зримо разлит по всему корпусу сочинения и является, по сути, душой, оживляющей все вещи подобного рода; но такое разнообразие чтения, как древних, так и современных авторов, такое усвоение прочитанного, такая точность мысли, не оставляющая места ни жеманству, ни педантизму, — осмелюсь сказать, не слишком обычны среди опытных писателей и крайне редко встречаются у начинающих. Это напоминает мне то, что было сказано о мистере Уоллере, отце наших английских стихов, при виде его первых виршей, остроумцами прошлого века: что он вышел в мир во всеоружии, прежде чем о нем услышали. Здесь, подражая апострофам моего друга, надеюсь, читателю не нужно объяснять, что мистер Уоллер упомянут лишь ради чести; что я желаю сохранить память о нем при всяком удобном случае и тем самым признать перед миром, что если бы он не писал, никто из нас не смог бы писать.

Я знаю, мой друг простит мне это отступление; ибо это не только копия его стиля, но и его великодушия. Читатель заметит, что он готов при всяком намеке воздать должное достоинству, и писатели этого века и страны особенно обязаны ему за то, что он указывает на те отрывки, которые французы называют прекрасными местами (beaux endroits), в которых они наиболее преуспели. И хотя может показаться, что я преследую здесь собственный интерес, поскольку он не раз упоминал меня столь лестно, все же я надеюсь, что читатель воспримет это лишь как вставку, ибо сочинение было бы вполне совершенным и без нее. Мне можно позволить порадоваться доброте моего друга, не кичась его пристрастностью; у него не хватило уверенности выпустить его в свет без моего мнения о нем, чтобы оно могло благополучно пройти, по крайней мере среди прекрасных читательниц, для служения которым оно главным образом и предназначалось. Я не настолько самонадеян, чтобы думать, будто мое мнение может быть его пробным камнем или паспортом; но я подумал, что могу отослать его к Ариосто, который сделал делом почти тридцати строф в начале тридцать седьмого пения своего «Неистового Роланда» не только восхвалять эту прекрасную часть творения, но и направить острую сатиру на их врагов; воздать человечеству должное и прямо сказать им, что именно из их зависти проистекает то, что добродетель и великие деяния женщин намеренно скрываются, а недостатки немногих из них выставляются напоказ со всеми отягчающими обстоятельствами злобы. Что касается меня, который всегда был их слугой и никогда не обнажал против них пера, я предпочел бы видеть, как некоторых из них восхваляют сверх меры, нежели как кто-либо из них страдает от клеветы; и особенно в наш век и в это время, когда я нахожу больше героинь, нежели героев. Позвольте же мне поздравить их с новым защитником. Если кто-то сочтет меня более пристрастным к нему, чем я есть на самом деле, они могут лишь сказать, что я вернул его взятку; и худшее, чего я ему желаю, — это чтобы он получил справедливость от мужчин и благосклонность лишь от дам.

ХАРАКТЕР М. СЕНТ-ЭВРЕМОНА.

ХАРАКТЕР М. СЕНТ-ЭВРЕМОНА.

Шарль де Сент-Дени, сеньор де Сент-Эвремон, родился в 1613 году в знатной нормандской семье и рано отличился живостью ума, а также галантностью; ибо, как и все французское дворянство, он следовал военной профессии. Герцог д’Энгиен, впоследствии принц Конде, был особенно привязан к нему и дал ему должность в своем доме. Он потерял ее из-за несвоевременной насмешки над своим покровителем. Он был заключен в Бастилию за шутку над кардиналом Мазарини, а впоследствии вынужден бежать в Голландию за написание сатирической истории Пиренейского мира. Из Голландии Сент-Эвремон удалился в Англию, где при остроумном дворе Карла его насмешки понимали лучше, чем в Голландии, и они с меньшей вероятностью могли повлечь неприятные последствия, чем во Франции. Сент-Эвремон естественным образом обратился к своим прекрасным соотечественницам — Луизе де Керуаль, герцогине Портсмутской, и герцогине Мазарини; и, хотя они были соперницами в привязанностях Карла, они объединились в защите нормандского остроумца (bel-esprit). Король осыпал его тысячами ласк и назначил небольшую пенсию, на которую он жил, развлекаясь сочинением легких литературных произведений и презирая страну, предоставившую ему убежище, столь основательно, что он даже не соизволил выучить английский язык. Народ Англии, однако, не рассматривал труды своего иностранного гостя с подобной апатией. После того как появилось несколько тайных изданий его различных трактатов, в 1692 году был опубликован сборник под названием «Разнообразные эссе господина Сент-Эвремона, переведенные с французского; с его характером, написанным знатной особой здесь, в Англии, и продолженным мистером Драйденом». Демезо, под редакцией которого в 1705 году вышло полное собрание сочинений Сент-Эвремона, упоминает как общеизвестный факт, что доктор Найтли Четвуд, скончавшийся в должности декана Глостера, был той самой «знатной особой» на титульном листе 1692 года. Его связь с Драйденом делает это весьма вероятным; хотя есть основания полагать, что титул «знатной особы» был не совсем уместен и, вероятно, был принят с целью скрыть настоящего переводчика.

ХАРАКТЕР М. СЕНТ-ЭВРЕМОНА.

Я знаю, сколь тонкое это предприятие — писать о живущем авторе; однако пример отца Буура несколько ободрил меня в этой попытке. Если бы господин Сент-Эвремон не был весьма значительной фигурой в своей стране, тот знаменитый иезуит не рискнул бы хвалить человека, находящегося в опале у правительства Франции и живущего здесь в изгнании. Тем не менее, в своих «Остроумных мыслях» (Pensees Ingenieuses) он часто цитировал мысли и выражения нашего автора как эталон суждения и изящной речи; несомненный знак того, что его достоинство было достаточно утверждено, когда немилость двора не могла взять над ним верх. В его концепциях присутствует не только справедливость, которая является фундаментом хорошего письма, но также чистота языка и прекрасный оборот слов, столь мало понятные современным писателям; и которые, в самом деле, встречались в Риме лишь в конце республики и закончились с Петронием при монархии. Если бы я осмелился распространить свое суждение на частности, я бы сказал, что наш автор весьма тонко определил свое мнение об Эпикуре; и что то, что он сказал о его морали, соответствует природе и разуму.

Правда, будучи религиозным почитателем Вергилия, я хотел бы, чтобы он не обнажал наготу нашего отца. Но, в конце концов, мы должны признать, что Эней не был величайшим из героев и что Вергилий сам это осознавал. Но что он мог поделать? Троянец, на котором он должен был воздвигнуть Римскую империю, был уже побежден; он потерял свою страну и был беглецом. Более того, он безуспешно сражался с Диомедом и был спасен от смерти лишь своей матерью-богиней, которая получила рану, защищая его. Так что Вергилий, связанный необходимостью следовать по стопам Гомера, который описал его именно так, не мог разумно изменить его характер и возвысить его в Италии до гораздо большей высоты доблести, чем та, на которой он нашел его ранее в Трое. Поскольку, следовательно, он не мог сделать большего в плане доблести, он решил не наделять его этой добродетелью как главной, а выбрал другую — благочестие. Правда, последняя в составе героя была не столь блистательна, как первая; но она в большей степени давала ему право на благосклонность богов и их защиту во всех его начинаниях; и, что было главной целью поэта, создавала более близкое сходство между Энеем и его покровителем Августом Цезарем, который превыше всего любил, когда его хвалили за благочестие как к богам, так и к своим родственникам. И именно это благочестие, или благодарность (называйте как хотите) к памяти своего дяди Юлия, дало ему предпочтение среди солдат перед Марком Антонием и, следовательно, возвело его на престол. Что касается личного мужества, то у Августа оно не было напористым; и поэт, который не был несведущ в этом изъяне, по этой причине не осмелился приписать его в высшей степени тому, кто должен был представлять его императора под другим именем: что было исполнено им с величайшим из возможного изяществом; ибо если бы доблесть была поставлена во главу угла, Август должен был бы уступить Агриппе. В конце концов, это скорее защита придворного, нежели поэта; и попытка заставить его героя снова ускользнуть под прикрытием облака. Добавим лишь то, что, кажется, говорит Боссю: поскольку Римская республика теперь превратилась в монархию, Вергилий содействовал этому замыслу, внушая народу благочестие их нового завоевателя, чтобы заставить их лучше примириться с этим новшеством, которое было принесено им человеком, пользовавшимся благосклонностью богов. Тем не менее, мы можем заметить, что Вергилий не забывал при случае говорить почетно об Энее в плане мужества, и особенно в лице того, кем он был побежден. Ибо Диомед сравнивает его с Гектором, и даже с преимуществом:

Quicquid apud duræ cessatum est mænia Trojæ,

Hectoris Æneæque manu victoria Graiûm

Hæsit, et in decimum vestigia retulit annum:

Ambo animis, ambo insignes præstantibus armis;

Hic pietate prior.

Что касается того конкретного отрывка, процитированного господином Сент-Эвремоном, где Эней выказывает крайний страх в начале бури,

Extemplo Æneæ solvuntur frigore membra, &c.

почему нельзя предположить, что, долго находясь в море, он мог быть хорошо знаком с природой шторма и по бурному началу предвидеть его усиление и опасность? По крайней мере, как отец своего народа, его беспокойство о них могло быть больше, чем о самом себе: и если так, то то, что поэт отнимает от достоинства его мужества, прибавляется к главной добродетели его характера, которой было его благочестие. Да будет сказано это со всем возможным уважением и почтением к мнению господина Сент-Эвремона; среди чьих удивительных талантов тот, что касается проницательности, не является наименьшим. Он обычно погружается в самую глубину своих авторов; исследует сокровеннейшие тайники их душ и выносит с собой те скрытые сокровища, которые ускользнули от прилежания других. Его разбор «Великого Александра» в моем мнении — удивительный образец критики; и я не сомневаюсь, что его наблюдения над английским театром были бы столь же абсолютны в своем роде, если бы он видел собственными глазами, а не глазами других людей. Но, общаясь исключительно со двором, который не всегда является самым верным судьей, он неизбежно был введен в заблуждение и создал некоторым из наших самых грубых поэтов репутацию за рубежом, которой они никогда не имели дома. Если бы его общение в городе было более общим, он, безусловно, получил бы другие идеи на этот счет; и не передал бы в свою страну те имена, которые будут забыты потомством в нашей.

Таким образом, я сократил свои мысли по обширному предмету; ибо все, что было сказано, не достигает истинного характера господина Сент-Эвремона и его сочинений: и если перевод, который вы собираетесь прочесть, не везде соответствует оригиналу, переводчик просит вас верить, что это лишь потому, что он потерпел неудачу в своем предприятии.

ХАРАКТЕР ПОЛИБИЯ. ВПЕРВЫЕ ОТПЕЧАТАНО В 8-КЕ В 1692 ГОДУ.

ХАРАКТЕР ПОЛИБИЯ.

Характер Полибия был предпослан переводу, выполненному сэром Генри Широм, или Ширсом; тем самым джентльменом, которого Драйден в другом месте причислил к «тонким духам века». Наш автор анонсировал эту работу публике в предисловии к «Клеомену». Вероятно, в то время она была в печати или, по крайней мере, представлена Драйдену для исправления. Сам перевод имеет небольшую ценность. Сэр Генри отрицает всякую широту эрудиции и откровенно признается, что «не имеет поручительства от глубины своего знания, чтобы выставлять его напоказ; в чем, действительно, тот, кто наиболее изобилует, всегда находит меньше всего причин для хвастовства». Соответственно, его предисловие посвящено попытке убедить мир в том, что простые ученые, или книжные люди, скорее оклеветали, нежели перевели Полибия и большинство авторов его класса; будучи совершенно не в состоянии обнаружить смысл многих отрывков в истории, где рассматриваются дела военные и морские. Поэтому он берется за перо как человек мира, дела, науки и общения, давно близкий к таким вопросам, которые главным образом рассматриваются историком. Наконец, он описывает свое предприятие как «занятие, в котором тот, кто справляется лучше всех, торгует с малой выгодой, и было бы несправедливо и недобросовестно делать потерю больше, чем само приключение; и, в худшем случае, будучи скорее развлечением, нежели задачей, помогая мне скоротать несколько зимних часов, что является некоторым отдыхом для того, кто вел жизнь действия и дела; и чей нрав и состояние не соответствуют удовольствиям города. Посему у меня будет мало причин для жалоб, если мое доброе намерение в согласии на его публикацию не будет столь хорошо принято: со мной обращались хуже в мире, которому я обязан так же мало, как большинство людей, проведших около тридцати лет на государственных должностях; в которых я трудился и растратил свою молодость и силу своих дней, более на службу своей стране и во вред своему здоровью, нежели на улучшение своего состояния; стоя мишенью зависти, клеветы и сурового обращения, не собрав ни малейшей части тех преимуществ, которые обычно являются якорем и убежищем для тех, кто несправедливо или иначе страдает от удара порицания».

Наш автор, который, по-видимому, питал особое уважение к сэру Генри Ширу, внес свой вклад в это предварительное рассуждение.

Мистер Мэлоун установил дату смерти сэра Генри Шира — 1713 год, когда его библиотека была выставлена на продажу по объявлению в «Гардиане».

ХАРАКТЕР ПОЛИБИЯ И ЕГО СОЧИНЕНИЙ.

Достойный автор этого перевода, который является моим большим другом, был любезен доверить его моим рукам на многие месяцы, прежде чем опубликовал его, желая, чтобы я просмотрел английский текст и исправил то, что нашел неверным; чего ему не нужно было делать, если бы его скромность позволила ему положиться на собственные способности, ибо он является таким великим мастером нашего стиля и языка, что мир признает его таковым после прочтения этой превосходной версии.

Правда, Полибий ранее появлялся в английском облачении, но под таким облаком ошибок в своем первом переводе, что его природная красота была не только скрыта, но и смысл его во многих местах извращен; так что он казался непохожим на самого себя и недостойным того уважения, которое всегда воздавалось ему древностью как самому искреннему, самому ясному и самому поучительному из всех историков. Он теперь не только искуплен от этих ошибок, но и восстановлен в первоначальной чистоте своих концепций; и стиль, в котором он теперь говорит, так же прост и непринужден, как тот, которым он писал. Я имел лишь удовольствие читать его в чистой рукописи, без труда исправлений; по крайней мере, это было столь незначительно, что стоило мне лишь росчерка пера в немногих местах, и то весьма маловажных. Столь сильно забота, прилежание и точность моего друга предотвратили мой труд, что он не оставил мне случая послужить ему в работе, которая была уже завершена к моим рукам. Я не сомневаюсь, что читатель одобрит мое суждение. Как счастливо для хорошего автора попасть в руки переводчика, который обладает гением, подобным его собственному; который добавил опыт к своим природным способностям; который был воспитан в делах разного рода; путешествовал, подобно своему автору, во многие части света, и некоторые из них — те же, что являются сценой настоящей истории; был занят в делах того же рода, что и Полибий, и, подобно ему, прекрасно знаком не только с терминами математики, но и исследовал дно этой удивительной науки и свел в практику самые полезные ее правила, к своей чести и на пользу своей родной страны; который, помимо этих преимуществ, обладает знанием судоходства и навигации; и, в немногих словах, не является несведущим ни в чем, что касается тактики: так что здесь, с самого начала, мы уверены, что не найдем ничего, что не было бы досконально понято. Выражение ясно, и слова адекватны предмету. Ничто в содержании не будет ошибочно понято; ничто в терминах не будет неверно применено: все естественно и правильно; и тот, кто понимает здравый смысл и английский язык, извлечет пользу из первого и будет восхищен последним. Это то, что может быть справедливо сказано в похвалу переводчика, и без ноты лести другу.

Что касается его автора, я не буду стыдиться копировать у ученого Казобона, который перевел его на латынь, многие вещи, которых я не имел из своего собственного малого чтения и которые я не мог бы, без великого труда, почерпнуть иначе, как из его источника; не опуская некоторые, которые случайно попались мне на пути при чтении предисловия аббата Пишона к «Тациту» дофина, удивительной и наиболее полезной работы; каковую помощь я чистосердечно признаю, что получил от них, как чтобы очистить себя от обвинения в плагиате их сочинений, так и чтобы придать авторитет, их именами, слабости моего собственного исполнения.

Взятие Константинополя Магометом Великим пришлось на последние времена папы Николая V, папы, не только прилежного к добрым письменам, и в особенности к истории, но также великого поощрителя ее в других. От ужасного сокрушения этого города и окончательного ниспровержения греческой империи многие ученые люди спаслись и принесли с собой в Италию то сокровище древних авторов, которое, по их несчастью, мы теперь обладаем; и, среди прочих, некоторые из этих оставшихся фрагментов Полибия. Корпус этой истории, как он оставил его завершенным, состоял из сорока книг, из которых восьмая часть только осталась нам целиком. Что касается его переговоров, когда он был послан послом либо от своих соотечественников, республики ахейцев, или впоследствии был нанят римлянами по их делам с другими нациями, мы обязаны Константину Великому за их сохранение; ибо тот император был столь влюблен в искусное управление и мудрость нашего автора, что он приказал всем им быть верно переписанными и часто использовал их в своих собственных депешах и делах с иностранными принцами, как свои лучшие руководства в своих заботах с ними.

Полибий, как вы найдете при чтении его, хотя он главным образом намеревался написать историю римлян и установление их империи над большей частью мира, который был тогда известен, все же имел в виду общую историю времен, в которые он жил, не забывая ни войн своей собственной страны с их соседями из Этолии, ни сопутствующих дел Македонии и провинций Греции, которая собственно так называется; ни монархий Азии и Египта; ни республики карфагенян, с различными поворотами их судеб, либо в отношении римлян, либо независимо от войн, которые они вели с ними; помимо того, что случилось в Испании и Сицилии, и других европейских странах. Время, которое занято в этой истории, состоит из пятидесяти трех лет; и большая часть его занята описанием тех событий, очевидцем которых был автор или в ведении которых он принимал значительное участие. Но в какое конкретное время или век это было, когда человечество понесло эту невосполнимую потерю этой благородной истории, не передано нам достоверно. Она кажется совершенной в правлении Константина, по тому, что я уже отметил; и ни Казобон, ни кто другой не могут дать нам никакого дальнейшего отчета относительно этого.

Первая попытка к переводу его была по приказу того же папы Николая V, уже упомянутого, который ценил его как принца греческих историков; хотел иметь его постоянно в своих руках; и имел обыкновение делать такое суждение о нем — что, если он уступал одному или двум в похвале красноречия, все же, в мудрости и всех других достижениях, принадлежащих совершенному историку, он был по крайней мере равен любому другому писателю, греческому или римскому, и, возможно, превосходил их всех. Это автор, который теперь предлагается нам на нашем родном языке, рекомендованный благородством своего рождения, своим институтом в искусствах и науках, своим знанием в естественной и моральной философии, и в особенности политике; своим пребыванием как в искусствах мира, так и войны; своим воспитанием под руководством отца Ликорта, который добровольно сложил с себя суверенитет Мегалополиса, чтобы стать главным членом Ахейского союза, который тогда процветал под управлением Арата; своей дружбой со Сципионом Африканским, который покорил Карфаген, которому он был и спутником, и советником; и доброй волей, уважением и близостью, которые он имел с несколькими принцами Азии, Греции и Египта, во время своей жизни; и после своей кончины, заслужив аплодисменты и одобрение всех последующих веков.

Этот автор, столь долго пренебрегаемый в варварские времена христианства и столь мало известный в Европе (согласно судьбе, которая обычно следует за лучшими из писателей), был вытащен из-под мусора, который покрывал его, ученым епископом Николаем V; и некоторые части его истории (ибо со всем своим прилежанием он не был способен восстановить целое) были им рекомендованы лицу, знающему как греческий, так и римский языки, и ученому для времен, в которые он жил, чтобы быть переведенными на латынь; и, к чести нашего Полибия, он был среди первых греческих писателей, которые заслужили, чтобы эта забота была возложена на него; что, несмотря на то, что так много препятствий встретилось в этой попытке, что работа не была завершена в его папство, ни было более чем третья часть того, что теперь восстановлено в его руках; ни тот ученый итальянец, который предпринял его, не преуспел весьма счастливо в этом стремлении; ибо совершенное знание греческого языка еще не было восстановлено, и тот переводчик был лишь как одноглазый человек среди нации слепых; только терпели, пока не мог быть найден лучший, чтобы воздать должное автору, чье превосходство требовало более справедливого толкователя, чем невежество того века предоставляло. И это дает мне повод восхищаться (говорит Казобон), что в последующие времена, когда красноречие было искуплено и знание греческого языка процветало, все же никто не думал о преследовании того замысла, который был столь достойно начат в тех первых рудиментах обучения. Некоторые, действительно, почти каждой нации в Европе были инструментальны в восстановлении нескольких потерянных частей нашего Полибия и комментировали их с хорошим успехом; но никто до Казобона не пересмотрел первый перевод, исправил его ошибки и приложил последнюю руку к его завершению. Мир, следовательно, обязан ему за эту великую работу; ибо он собрал в одно их рассеянные фрагменты, соединил их вместе, согласно естественному порядку, в котором они были написаны, сделал их понятными для ученых и сделал задачу французского переводчика более легкой для его рук.

Наш автор особенно упоминается с великой честью Цицероном, Страбоном, Иосифом и Плутархом; и в каком ранге писателей они помещены, никто из ученых не нуждается в информировании. Он скопирован целыми книгами вместе Ливием, обычно почитаемым принцем римской истории, и переведен слово в слово, хотя римский историк не может быть извинен за то, что не упомянул человека, которому он был столь многим обязан, ни за то, что взял, как свое собственное, достойные труды другого. Марк Брут, который предпочел свободу своей страны обязательствам, которые он имел перед Юлием Цезарем, столь ценил Полибия, что сделал компендиум его работ; и читал его не только для своего наставления, но и для отвлечения своей скорби, когда его благородное предприятие по восстановлению республики не нашло успеха, которого оно заслуживало. И это не наименьшая похвала нашего автора, что он, который не был полностью удовлетворен красноречием Туллия, должен был эпитомизировать Полибия собственной рукой. Именно на рассмотрении Брута и почитания, которое он воздавал ему, Константин Великий принял столь великое удовольствие в чтении нашего автора и собирании нескольких трактатов его посольств; из которых, хотя многие теперь потеряны, все же те, которые остаются, являются достаточным свидетельством его способностей; и я поздравляю мою страну, что принц нашего происхождения (как был Константин) имеет честь обязывать христианский мир этими остатками нашего великого историка.

Теперь время войти в частные похвалы Полибия, которые я дал вам ранее в целом; и первая из них (следуя методу Казобона) — это его удивительное мастерство в политических делах. Я читал его, на английском, с удовольствием мальчика, прежде чем мне было десять лет от роду; и все же, даже тогда, имел некоторые смутные понятия о благоразумии, с которым он проводил свой замысел, в особенности в заставлении меня знать и почти видеть места, где такие и такие действия были выполнены. Это было первое различие, которое я был тогда способен сделать между ним и другими историками, которых я читал рано. Но когда, будучи более зрелого возраста, я взял его снова в свои руки, я должен сказать, что я извлек больше пользы из чтения его, нежели из Фукидида, Аппиана, Диона Кассия и всех остальных греческих историков вместе; и среди всех римлян никто не достиг его в этой частности, кроме Тацита, который равен ему.

Удивительно рассматривать, с какой заботой и прилежанием он наставляет, советует, предупреждает, увещевает и дает советы, когда только может найти подходящий случай. Он выполняет все это иногда в природе общего родителя человечества; а иногда также ограничивает свои инструкции частными нациями, дружеским упреком тех недостатков и ошибок, к которым они были наиболее подвержены. В этой последней манере он дает инструкции мантинейцам, элейцам и нескольким другим провинциям Греции, информируя их о таких вещах, которые способствовали их благополучию. Так он также предупреждает римлян об их упрямстве и своеволии, пороках, которые часто приводили их к краю гибели. И так он часто увещевает греков, в целом, не отходить от своей зависимости от римлян; ни принимать ложные меры, впутываясь в войны с тем победоносным народом, в чьей судьбе было быть хозяевами вселенной. Но так как его особая забота была о безопасности его собственных соотечественников, ахейцев, он более чем однажды внушает им заботу об их сохранении, которая состояла в подчинении игу римского народа, чего они не могли возможно избежать; и сделать его легким для них, веселым подчинением их приказам, нежели бесполезно противостоять им с риском тех оставшихся привилегий, которые милосердие завоевателей оставило им. По этой причине, во всем ходе своей истории он делает своим главнейшим делом убедить греков в целом, что растущее величие и судьба Римской империи не были обязаны простой случайности, но поведению и непобедимому мужеству того народа, которому их собственная добродетель дала господство над миром. И все же этот советник терпения и подчинения, пока была какая-либо вероятность надежды оставаться, чтобы противостоять прогрессу римской судьбы, не был лишен до предела своей власти сопротивляться им, по крайней мере отсрочить рабство своей страны, которое он давно предвидел. Но судьбы неизбежно влекут все вещи в подчинение Риму, этот хорошо заслуживающий гражданин был приказан явиться в тот город, где он страдал заключением многих лет; все же даже тогда его добродетель была полезна ему, знание его учености и его мудрости доставляло ему дружбу самых могущественных в сенате; так что может быть сказано с Казобоном, что та же добродетель, которая привела его в бедствие, была самым средством его облегчения и его возвышения к большим достоинствам, нежели те, которые он потерял; ибо по заступничеству Катона Цензора, Сципиона Эмилиана, который впоследствии разрушил Карфаген, и некоторых других главных вельмож, наш Полибий был восстановлен в свободе. После чего, установив это как максиму, что благополучие ахейцев состояло, как я сказал, в ломании их собственных упрямых склонностей и уступке той свободы, которую они больше не могли поддерживать, он сделал это предельной целью своих усилий привести своих соотечественников к этому убеждению; в чем, хотя, к их несчастьям, его советы не были преобладающими, все же тем самым он не только доказал себя хорошим патриотом, но также сделал свои состояния с римлянами. Ибо его соотечественники, по своей собственной непростительной вине, недолго спустя навлекли на себя свое собственное разрушение; ибо когда Муммий, в Ахейской войне, сделал окончательное завоевание той страны, он распустил великий совет их республики. Но, в то же время, Полибий наслаждался тем спокойствием судьбы, которое он купил своей мудростью, в том частном состоянии, будучи особенно дорог Сципиону и Лелию, и некоторым из остальных, которые были тогда в администрации римского правительства. И ту благосклонность, которую он приобрел среди них, он использовал не в нагромождении богатств для себя, но как средство выполнения многих значительных действий; как в особенности когда Сципион был послан разрушить Карфаген, он пошел вместе с ним в природе советника и спутника его предприятия. В которое время, получив командование флотом от него, он сделал открытия во многих частях Атлантического океана, и особенно на берегах Африки; и делая многие добрые услуги всем сортам людей, которых он имел власть обязывать, особенно грекам, которые, в честь своего благодетеля, вызвали многие статуи его быть воздвигнутыми, как Павсаний написал. Частная благодарность локрийцев в Италии также является неоспоримым свидетелем этой истины; которые, по его посредничеству, будучи освобождены от бремени налогов, которые угнетали их, через суровость тех условий, которые римляне наложили на них в договоре мира, объявили себя обязанными за свои жизни и состояния, к интересу только и доброй натуре Полибия, что они позаботились выразить всеми манерами признательности.

Все же, столь благодетельным, как он был, величайшим обязательством, которое он мог возложить на человеческий род, было написание этой настоящей истории; в которой он оставил вечный памятник своей общественной любви ко всему миру в каждом последующем веке его, давая нам такие предписания, которые наиболее способствуют нашей общей безопасности и нашей выгоде. Это филантропия (для которой у нас нет подходящего слова в английском, чтобы выразить), везде очевидна в нашем авторе; и отсюда произошло то божественное правило, которое он дал Сципиону — что всякий раз, когда он выходил за границу, он должен заботиться не возвращаться в свой собственный дом, прежде чем он приобрел друга некоторым новым обязательством. К этому совершенству природы мы обязаны сокровищем, которое содержится в этой наиболее полезной работе: это стандарт, по которому все хорошие и благоразумные принцы должны регулировать свои действия. Никто не имеет большей нужды в друзьях, нежели монархи; и хотя неблагодарность слишком часта в большинстве тех, кто обязан, все же поощрение будет работать на великодушные умы; и если эксперимент потерян на тысячах, все же он никогда не терпит неудачу на всех: и один добродетельный человек в целой нации стоит покупки, как один алмаз стоит поиска в куче мусора. Но узкосердечный принц, который думает, что человечество создано для него одного, ставит своих подданных на путь дезертирства от него при первом случае; и учит их быть столь же скупыми в своем долге, как он в своей щедрости. Он уверен в создании врагов, которые не будут ценой вознаграждения его друзей и слуг; и позволяя своему народу видеть, что он не любит их, учит их жить на равных с ним и заставить его почувствовать в свою очередь, что прерогативы даны, но привилегии присущи. Что касается обмана, хитрости и того, что у суверенов они называют королевским искусством, а разумом государства в республиках, для них и их действий Полибий является открытым врагом. Он сурово порицает все неверные практики и ту порочную политику, которая слишком часта в управлении общественным. Он хвалит ничего, кроме прямоты, искренности и общего блага, не замаскированного и поставленного в истинном свете перед народом. Не то чтобы не могло быть необходимости спасения нации, выходя за букву закона, или даже иногда заменяя его; но тогда та необходимость не должна быть искусственной — она должна быть видимой, она должна быть достаточно сильной, чтобы сделать средство не только прощенным, но желаемым, для большей части народа; не для интереса только нескольких людей, но для общественной безопасности: ибо иначе, одно нарушение закона влечет за собой практику ниспровержения всех свобод нации, которые только доверены любому правительству, но никогда не могут быть отданы ему. Лучший путь различить между притворной необходимостью и истинной — это наблюдать, если средство редко применяется, или часто; во времена мира, или времена войны и общественных отвлечений, которые являются наиболее обычными причинами внезапных необходимостей. Отсюда Казобон выводит, что этот наш автор, который проповедует добродетель, и честность, и прямоту, должен быть изучаем главным образом королями и министрами государства; и что молодежь, которая воспитана, чтобы преуспеть в управлении делами, должна читать его тщательно и впитывать его досконально, ненавидя максимы, которые даны Макиавелли и другими, которые являются лишь инструментами тирании. Более того (продолжает он), изучение истины постоянно соединено с любовью к добродетели; ибо нет добродетели, которая не выводит свое начало из истины; как, напротив, нет порока, который не имеет своего начала из лжи. Истина — это фундамент всего знания и цемент всех обществ; и это одно из наиболее сияющих качеств в нашем авторе.

Я был столь сильно убежден в этом сам, при чтении настоящей истории, что признаюсь, среди всех древних я никогда не находил никого, кто имел бы воздух этого столь сильно; и среди современных, никого, кроме Филиппа де Коммина. Они имели это общее, что они оба изменили своих хозяев. Но Полибий не изменил свою сторону, как Филипп сделал: он не был куплен другой партией, но преследовал истинный интерес своей страны, даже когда он служил римлянам. Все же, поскольку истина, как один из философов сказал мне, лежит на дне колодца, так трудно вытащить ее: много труда, много прилежания, много суждения необходимо, чтобы подать ее нам; даже стоимость зачастую требуется; и Полибий не был лишен ни одного из них.

Мы находим лишь немногих историков всех веков, которые были достаточно прилежны в своем поиске истины: это их общий метод принимать на веру то, что они распределяют публике; посредством чего ложь, однажды полученная от знаменитого писателя, становится традиционной для потомства. Но Полибий взвешивал авторов, у которых он был вынужден заимствовать историю времен, непосредственно предшествующих его, и зачастую исправлял их, либо сравнивая их каждого с другим, либо по свету, который он получил от древних людей известной честности среди римлян, которые были сведущи в тех делах, которые были тогда управляемы, и были еще живы, чтобы наставить его. Он также выучил римский язык; и достиг того знания их законов, их прав, их обычаев и древностей, что немногие из их собственных граждан понимали их лучше: получив разрешение от сената искать в Капитолии, он сделал себя знакомым с их записями и впоследствии перевел их на свой родной язык. Так что он учил вельмож Рима их собственным муниципальным законам и был сочтен более искусным в них, нежели Фабий Пиктор, человек сенаторского ордена, который написал транзакции Пунических войн. Тот, кто пренебрегал ни одним из законов истории, был столь заботлив об истине (которая является главной), что он сделал это своим целым делом не доставлять ничего потомству, что могло бы обмануть их; и тем прилежанием и точностью, может легко быть известен как прилежный к истине и любитель ее. Что, следовательно, Брут счел достойным переписать собственной рукой из него, я не должен стыдиться копировать после него: «Я верю», говорит Полибий, «что природа сама конституировала истину как верховное божество, которое должно быть обожаемо человечеством, и что она дала ей большую силу, нежели любому из остальных; ибо будучи противопоставленной, как она есть со всех сторон, и появления истины столь часто проходящие за саму вещь, в пользу правдоподобной лжи, все же своим удивительным действием она внушает себя в умы людей; иногда проявляя свою силу немедленно, а иногда лежа скрытой в темноте на протяжении времени; но в конце концов она борется сквозь нее и появляется торжествующей над ложью». Эту искренность Полибий предпочитал всем своим друзьям и даже своему отцу: «во всех других офисах жизни», говорит он, «хвали любителя своих друзей и своей родной страны; но в написании истории, я обязан лишить себя всех других обязательств и принести их все в жертву истине».

Арат, сикионянин, в детстве нашего автора, был главой Ахейского союза; человек в главном уважении, как в своей собственной стране, так и во всех провинциях Греции; восхищаемый универсально за свою честность, свою мудрость, свою справедливую администрацию и свое поведение: в память обо всем чем, его благодарные соотечественники, после его кончины, назначили ему те почести, которые только должны героям. Его наш Полибий имел в почитании и сформировал себя подражанием его добродетелям; и никогда не отсутствует в своих похвалах через ход своей истории. Все же даже этот человек, когда причина истины требовала этого, много раз упрекаем им за его медленность в совете, его нерасторопность в начале его предприятий, его утомительные и более чем испанские обсуждения; и его тяжелые и трусливые действия столь же свободно порицаемы нашим Полибием, как они были впоследствии Плутархом, который без сомнения нарисовал его характер из этой истории. Простыми словами, тот мудрый генерал едва ли когда-либо выполнил какое-либо великое действие, кроме как ночью: блеск меча перед его лицом был оскорбителен для его глаз: наш автор поэтому смело обвиняет его в его слабодушии; приписывает поражение при Кафиях полностью ему; и не скупится утверждать, что весь Пелопоннес был наполнен трофеями, которые были установлены как памятники его потерь. Он иногда хвалит, а в другое время осуждает действия Филиппа, короля Македонии, сына Деметрия, согласно случаям, которые он давал ему разнообразием и неравенством своего поведения; и это наиболее изысканно с любой стороны. Он более чем однажды обвиняет его за непостоянство его суждения и критикует даже своего собственного Арата по той же главе; показывая, многими примерами, произведенными из их действий, сколько несчастий они оба причинили грекам; и приписывая это слабости человеческой природы, которая не может сделать ничего совершенным. Но некоторые люди храбры в битве, которые слабы в совете, что ежедневный опыт ставит перед нашими глазами; другие обсуждают мудро, но слабы в исполняющей части; и даже никто не является тем же сегодня, каким он был вчера, или может быть завтра. На этот счет, говорит наш автор, «хороший человек иногда подвержен вине, а плохой человек, хотя не часто, может возможно заслужить быть похваленным». И по этой самой причине он сурово облагает Тимея, злобного историка, который не позволит никакого рода добродетели Агафоклу, тирану Сицилии, но умаляет все его действия, даже самые славные, потому что в целом он был порочным человеком. «Должно ли быть подумано», говорит Казобон, «что Полибий любил память Агафокла, тирана, или ненавидел память добродетельного Арата?» Но одно дело хвалить тирана, а другое дело пропустить в молчании те похвальные действия, которые выполнены им; потому что это аргументирует автора той же лжи, опустить то, что было фактически сделано, как выдумать те действия, которые никогда не были.

Будет нелишним в этом месте привести еще один известный пример прямоты и честности нашего историка. Между Ахейским союзом и царями Египта существовал древний договор, который обе стороны поддерживали иногда на прежних условиях, а иногда союз возобновлялся на иных началах. Случилось так, что в 148-ю Олимпиаду Птолемей Эпифан по этому поводу отправил некоего Деметрия, своего посла, к Ахейскому союзу. Эта республика тогда была пагубно разделена на две фракции; главами одной из них были Филипомен и Ликорт, отец нашего автора; во главе противной стороны стоял Аристаен вместе с некоторыми другими влиятельными ахейцами. Фракция Филипомена преобладала в совете, выступая за возобновление союза с царем Египта; для чего Ликорт получил поручение отправиться к тому двору и обсудить статьи договора. Он отправился, а впоследствии вернулся и отчитался перед своим начальством, что договор заключен. Аристаен, не услышав ничего, кроме сухого сообщения о том, что союз заключен, без каких-либо упоминаний об условиях, и хорошо зная, что в прежних переговорах использовались различные формы таких союзов, спросил Ликорта в совете, на основании какой из них был заключен нынешний союз? На этот вопрос своего врага Ликорт не смог ответить ни слова; ибо так случилось по удивительной небрежности Филипомена и его собственной, а также советников Птолемея (или, как я скорее полагаю, по их хитрому умыслу), что вся сделка была проведена небрежно и сумбурно, что в деле столь великой важности обернулось скандалом и позором для Филипомена и Ликорта перед лицом этого почтенного собрания. И вот, наш автор описывает эти события так, словно речь шла о людях, с которыми он не имел никакой связи, хотя один из них был его собственным отцом, а другой всегда почитался им вместо лучшего отца. Но, помня о законе, который он сам установил относительно непреложного долга историка (а именно — истины), он предпочел прослыть ее любителем, нежели любителем кого-либо из своих родителей. Правда, Ликорт, по всей вероятности, был уже мертв, когда Полибий писал эту историю; но если бы он был жив, мы можем с уверенностью полагать, что его сын проявил бы ту же свободу и не побоялся бы оскорбить его ради истины.

Другая сторона этой правдивости также заслуживает внимания читателя, хотя в то же время мы должны заключить, что это было и следствием здравого суждения, что он постоянно разоблачает легенды о знамениях и чудесах, а вместо них самым тщательным образом исследует естественные причины тех действий, которые описывает; ибо из первого неизбежно следует второе. И по этой причине он заявляет о непримиримой вражде к тем фокусам и жульничествам, которые простой народ принимает за подлинные чудеса, поскольку невежественен в отношении причин, их породивших. Но он провел тщательное исследование и обнаружил, что они происходили либо от слепой доверчивости людей, либо навязывались им хитростью тех, в чьих интересах было, чтобы в них верили. Вы не услышите у Полибия, что шел кровавый или каменный дождь, что бык заговорил, или о тысяче подобных невозможностей, которыми Ливий постоянно заполняет календы почти каждого консульства. Его новые годы не могли начаться без них во время описания Пунических войн, точно так же, как наши прогностические альманахи — без эффектов нынешних оппозиций Сатурна и Юпитера, предсказаний комет и сполохов в воздухе, которые редко случаются в назначенное нашими астрологами время и почти всегда не оправдываются в своих последствиях. Если вы поверите некоторым другим авторам, то какой-нибудь бог всегда присутствовал при Ганнибале или Сципионе, чтобы направлять их действия; что видимое божество выполняло черную работу под началом Ганнибала, чтобы провести его через трудные проходы Альп; и другое выполняло ту же черную работу для Сципиона, когда он осаждал Новый Карфаген, осушая воду, которая в противном случае погубила бы его армию при их опрометчивом наступлении; что Полибий, наблюдая, остроумно и справедливо замечает: авторы подобных баснословных вещей пишут трагедии, а не истории; ибо, как поэты, когда они не знают, как разрешить сюжет, запутывают свою развязку богом, спускающимся в машине, так и эти безрассудные историки, когда они заводят своих героев в тупик каким-нибудь опрометчивым и безрассудным предприятием, не имея иного человеческого способа выпутаться из него с честью, вынуждены прибегать к чуду и вводить бога для их спасения. Это обычное безумие невежественной толпы, говорит Казобон, — всегда привлекать небо на свою сторону; и, действительно, это успешная стратегия любого полководца — завоевать авторитет среди своих солдат, если он может убедить их, что он человек, судьбой назначенный для того или иного действия, пусть даже самого невыполнимого. Быть обласканным Богом и повелевать (если позволительно так выразиться) необычайным стечением Провидения возвышает героя и делает более благовидным дело, за которое он сражается, без всякого учета морали, которая должна быть началом и концом всех наших действий; ибо там, где она нарушается, Бог присутствует лишь попустительством; Он позволяет совершить зло, но не повелевает им. Легкомысленные историки, склонные к суевериям, искусством вымышленных чудес пленяют грубый разум своих читателей и услаждают их воображение рассказами о вещах, которые скорее удивительны, чем правдивы; но те, кто обладает более глубоким и твердым суждением (что и является отличительной чертой нашего Полибия), прибегают только к собственному естественному свету разума и с его помощью следуют методам, по крайней мере, вероятности, если не могут достичь твердой уверенности. Он был убежден, что Ганнибал не был первым, кто проложил путь через Альпы, но что галлы были до него в своем походе на Италию; и также знал, что этот мудрейший полководец, когда задумал вторжение в эту страну, заключил союз с галлами и расположил их в свою пользу; и прежде чем сделать шаг из Испании, предусмотрел все те трудности, которые предвидел в своей попытке, и осуществил свое предприятие, которое, правда, было лишено чудес, но полно руководства и военного опыта. Точно так же Сципион, прежде чем отправиться из Рима в Испанию, тщательно обдумал каждое обстоятельство, которое могло помешать его цели, и сделал свое предприятие настолько легким, насколько могла обеспечить человеческая предусмотрительность; так что он одержал победу над этим народом не силой какого-либо чуда, а благодаря своему удивительному предвидению и мудрому руководству в исполнении своего замысла. О чем, хотя Полибий и не был очевидцем, он узнал из лучших свидетельств, а именно от Лелия, друга Сципиона, который сопровождал его в той экспедиции; у которого наш автор с великим усердием расспрашивал обо всем важном, что произошло в той войне, и которого он хвалит за искренность в этом рассказе.

Всякий раз, когда он дает нам отчет о каком-либо значительном действии, он никогда не забывает сказать, почему оно увенчалось успехом или по какой причине потерпело неудачу; вместе со всеми предшествующими причинами его предпринятия и способом его исполнения; все это он точно объясняет: из чего я выберу лишь несколько примеров, потому что мне не хватает досуга, чтобы подробно останавливаться на многих. Во фрагментах семнадцатой книги он делает ученое рассуждение о македонской фаланге, или большом корпусе пехоты, который прежде считался непобедимым, пока опыт не доказал обратное успехом битвы, которую Филипп проиграл Ахейскому союзу Рима; и в нем изложены явные и самые достоверные причины, доказывающие ее неполноценность по сравнению с римскими легионами. Когда также он рассказал нам в своих предыдущих книгах о трех великих битвах, в которых Ганнибал разгромил римлян, и последней при Каннах, в которой он в некотором роде покорил эту республику, он приводит причины каждого поражения, будь то выбор местности, или сила иностранной конницы в армии Ганнибала, или неудачный выбор времени для боя со стороны побежденных. После этого, когда он описывает поворот фортуны на стороне римлян, вы зримо направляетесь вверх к причинам этой перемены и разумности метода, который впоследствии преследовала эта республика, что возвысило ее до империи мира. В этих и многих других примерах, которые ради краткости опущены, нет ничего более ясного, чем то, что Полибий отрицает всякую власть фортуны и помещает сумму успеха в Провидение; συμβαινογγων τὑχην ἁιτιασθι φαυλον, действительно, таковы его слова: «Безумие делать фортуну госпожой событий, потому что сама по себе она ничто, не может ничем управлять, но управляется благоразумием». Так что всякий раз, когда наш автор, кажется, приписывает что-либо случаю, он говорит лишь на языке простонародья и желает, чтобы его так понимали.

Но здесь я должен позволить себе на мгновение расстаться с Казобоном. Он ярый друг любого автора, над которым потрудился; и его пристрастность к Персию в противовес Ювеналу слишком свежа в моей памяти, чтобы ее забыть. Поскольку Полибий не хочет ничего уступать силе случая, он пользуется случаем, чтобы сделать вывод, что тот верил в провидение, резко нападая на тех, кто обвинял его в атеизме. Он делает Суду своим секундантом в этом споре; и приводит его единственное свидетельство, причем лишь голое утверждение, без доказательств, что Полибий верил, вместе с нами, христианами, что Бог управляет всеми человеческими действиями и делами. Но нашего автора не защитить в этом случае; вся его история противоречит этому мнению. Когда он говорит о Провидении или о каком-либо божественном наставлении, он шутит так же, как когда говорит о фортуне; все это для понимания простонародья. Благоразумие было единственным божеством, которому он поклонялся, а обладание добродетелью — единственной целью, которую он ставил. Если бы я хотел скрыть это от читателя, это было не в моей власти. Отрывки, которые явно доказывают его безрелигиозность, настолько очевидны, что мне не нужно их цитировать. Также я не вижу причин, почему Казобон должен так распространяться в его оправдание; поскольку верить в ложных богов и не верить ни в каких — это ошибки одинаковой важности. Тот, кто не знал нашего Бога, видел сквозь смехотворные мнения язычников относительно их богов; и, не будучи в состоянии без откровения идти дальше, остановился дома, в своей собственной груди, и сделал благоразумие своей богиней, истину — своим поиском, а добродетель — своей наградой. Если бы Казобон, подобно ему, следовал истине, он избавил бы меня от неблагодарного труда противоречить ему; но даже репутация Полибия, если возникнет необходимость, должна быть принесена в жертву истине, согласно его собственной максиме.

Что касается мудрости нашего автора, благодаря которой он удивительным образом предвидел упадок Римской империи и те гражданские войны, которые превратили ее из республики в абсолютную монархию, то тот, кто возьмет на себя труд перечитать эту историю, легко поймет, что Полибий был из числа лучших пророков, которые предсказывают из естественных причин те события, которые должны естественно из них проистекать. И эти вещи должны были произойти не в пределах следующего столетия после того, в котором он жил, но человек, который был первым двигателем к ним, был тогда жив; и это был тот великий Сципион Африканский, который, заигрывая с народом, чтобы нарушить фундаментальные основы правления в свою пользу, слишком рано приведя его к консульству, а впоследствии сделав их военную дисциплину ненадежной, первым научил их передавать власть и авторитет сената в руки одного, а затем делать этого одного зависимым от солдат; что, хотя он практиковал это в то время, когда это было необходимо для безопасности республики, все же это повлекло за собой те фатальные последствия, которые не только погубили республику, но и со временем саму монархию. Но автор был слишком связан интересами этой семьи, чтобы назвать Сципиона; и поэтому он приводит другие причины, к которым я отсылаю читателя, чтобы избежать многословия.

Какими ступенями Полибий достиг этой высоты знаний и совершенного суждения в делах, читателю будет нетрудно понять; ибо, предполагая в нем все, что рождение или природа могли дать человеку, который был создан для управления великими делами и способен их записывать, он был также с юности введен в те занятия, которые добавляют опыт к природным дарованиям; будучи включенным в комиссию вместе со своим отцом Ликортом и младшим Аратом до двадцати лет в посольстве в Египет: после чего он постоянно был в делах своей собственной республики или республики Рима. Так что кажется частью римского счастья, что он родился в эпоху, когда их республика росла до своего расцвета; чтобы он мог быть историком тех великих действий, которые совершались не только при его жизни, но главные из них — даже на его глазах.

Должен признаться, что приготовления к его истории, или Пролегомены, как их называют, очень обширны, а отступления в ней чрезвычайно часты. Но что касается его приготовлений, то они были необходимы, чтобы читатель понял направление и замысел его предприятия: и отступления также настолько поучительны, что мы можем поистине сказать, что они превосходят пользу, которую мы получаем от изложения фактов. В целом мы можем заключить, что он великий говорун; но мы должны признать его благоразумным человеком. Мы не можем ничего упустить из того, что он говорит, это настолько способствует нашему совершенствованию; и если бы остальная часть его истории дошла до нас, по всей вероятности, она была бы более сжатой: ибо мы едва можем представить, что осталось в природе для него добавить, он уже почти опустошил все общие места отступлений; или если бы он мог что-то добавить, эти наблюдения могли бы быть такими же полезными и необходимыми, как и остальные, которые он нам дал и которые дошли до наших рук.

Я не скажу ничего больше об «Извлечениях», которые (как думает Казобон) являются частью того сокращения, которое начал делать Марк Брут, но так и не закончил; ни о тех посольствах, которые собраны и составлены по приказу Константина Великого; потому что ни те, ни другие не переведены в этой работе. И будут ли они добавлены в другом издании, я не уверен; переводчик этих пяти книг довел свою работу не дальше, чем она была совершенна. Он, я полагаю, ознакомит вас со своим собственным замыслом в предисловии, которое, как я слышал, он намерен предпослать Полибию.

Давайте теперь послушаем самого Полибия, описывающего совершенного историка, где мы увидим его собственный портрет, как в зеркале, отраженный ему и данный нам впоследствии для созерцания в написании этой истории.

Платон говорил в древности, что было бы счастьем для человечества, если бы либо философы управляли государством, либо правители предавались изучению философии. Я также могу сказать, что было бы счастьем для истории, если бы те, кто берется ее писать, были людьми, сведущими в политических делах; которые относились бы к своему делу серьезно, а не небрежно, как те, кто был полностью убежден, что берется за работу величайшей важности, величайшего совершенства и наиболее необходимую для человечества; полагая это основанием, на котором они должны строить, что они никогда не будут способны исполнить свой долг как следует, если заранее не подготовили себя к своему делу благоразумием и долгим опытом в делах; без которых дарований и преимуществ, если они попытаются писать историю, они попадут в разнообразный и бесконечный лабиринт ошибок.