«Работы Джона Драйдена, том 18»

ПОЧТЕННЫЙ СЭР, Утро среды, [1682.]

Мы с большим трудом оправили моего младшего сына, который пришел домой чрезвычайно больным от сильной простуды и, как он сам думает, коклюша. Правда в том, что его конституция очень нежная; все же его желание учиться, я надеюсь, позволит ему пробиться через колледж. Он всегда с благодарностью признает вашу отеческую доброту к нему; и очень желает, по своей скромной силе, делать все вещи, которые могут ее продолжить. Мне больше нечего добавить, кроме как пожелать, чтобы старший также заслужил некоторую часть вашего доброго мнения; ибо я верю, что он добродетельных и благочестивых наклонностей; и за обоих я смею заверить вас, что они могут обещать себе не больше доли моего снисхождения, чем пока они ведут себя с тем почтением к вам и той честностью ко всем остальным, как им подобает. Я, почтенный Сэр,

Ваш самый послушный слуга и ученик, Джон Драйден.

ПИСЬМО V. ПРЕПОДОБНОМУ ДОКТОРУ БАСБИ.

СЭР, [1682.]

Если бы я мог найти в себе подходящее настроение, чтобы дождаться вас, я бы сделал это в тот день, когда вы отчислили моего сына из колледжа; ибо он выполнил поручение: и по тому, что я нахожу от мистера Мередита, как оно было передано вами ему; а именно, что вы желали видеть меня и имели нечто сказать мне относительно него. Я заметил также некоторую доброту в том, что вы отослали его, чтобы у вас не было повода наказать его. Я исследовал дело и нашел, что оно касается того, что он был custos четыре или пять дней подряд. Но если он предупреждал, и ему не верили, потому что другие мальчики объединились, чтобы дискредитировать его ложными свидетельствами и спасти себя, возможно, его преступление не столь велико. Другая вина, кажется, которую он совершил, — это поход в дом некоего Хоукса с некоторыми другими; что вы, случайно увидев, послали своего слугу узнать, кто они, и он только вернул вам имя моего сына; так что остальные избежали.

У меня нет претензий к наказанию моего сына; ибо это есть и должно быть зарезервировано за любым учителем, тем более за вами, который были учителем его отца. Но ваш человек был, безусловно, виноват, назвав только его; и только мое уважение к вам удерживает меня от того, чтобы не заметить это ему. Мои первые поспешные решения были довести дело до невозможности примирения, немедленно послав за вещами моего сына из колледжа; но при размышлении я нахожу, что у меня двойная связь не делать этого: одна — мои обязательства перед вами за мое образование; другая — моя большая нежность к тому, чтобы не делать ничего оскорбительного для моего лорда Епископа Рочестерского, как главного управляющего колледжем. Это не согласуется с честью, которую я питаю к нему и к вам, действовать столь опрометчиво; нет, даже не иметь никаких разногласий с вами, если это возможно избежать. Тем не менее, в том положении, в котором сейчас находится мой сын, я не вижу, с каким достоинством он может быть избран; ибо, будучи только шестым и (как вам угодно судить) не заслуживающим и этого, я не знаю, не может ли он немедленно отправиться в Кембридж, так же как один из его собственного выбора отправился в Оксфорд в этом году с вашего согласия. Я ничего не скажу о своем втором сыне, кроме того, что после того, как вам было угодно посоветовать мне дождаться моего лорда Епископа за его милостью, я нашел, что он мог бы занять первое место, если бы вы не возражали; и я также нашел на выборах, что благодаря усилиям, которые вы приложили с ним, он в некотором роде заслужил это.

Я надеюсь, Сэр, когда вы дали себе труд прочитать до сих пор, вы, будучи благоразумным человеком, рассмотрите, что никто не жалуется, не желая примириться в то же время: нет мягкого увещевания, по крайней мере, которое не подразумевало бы доброту и уважение в том, кто его делает. Будьте любезны, если с моей стороны нет заслуг, сделать это своим собственным актом милости — быть тем, кем вы были ранее для моего сына. Я сделал кое-что, чтобы настолько победить свой собственный дух, чтобы просить об этом; и, действительно, я не знаю, с каким лицом идти к моему лорду Епископу и сказать ему, что я забираю обоих своих сыновей; ибо хотя я не скажу ему причины, это будет выглядеть как неуважение к моему старому учителю, в чем я не буду виновен, если это возможно. Я не добавлю больше, но надеюсь, что буду настолько удовлетворен благоприятным ответом от вас, который я обещаю себе от вашей доброты и умеренности, что у меня все еще будет повод продолжать,

Сэр, Ваш самый обязанный покорный слуга, Джон Драйден.

ПИСЬМО VI. ЛОРЕНСУ ХАЙДУ, ГРАФУ РОЧЕСТЕРУ

МИЛОРД, [Возможно, август 1683.]

Я не знаю, ходатайствовал ли мой лорд Сандерленд перед вашим лордом за полгода моего жалованья; но у меня есть два других адвоката: мои крайние нужды, почти до ареста, и мое плохое здоровье, которое нельзя поправить без немедленного ухода в деревню. Пособие за квартал — это лишь иезуитский порошок для моей болезни; приступ вернется через две недели. Если бы я осмелился, я бы привел немного заслуг и некоторые опасности для моей жизни от общих врагов; мой отказ от преимуществ, предложенных ими, и пренебрежение моими полезными занятиями ради службы Короля: но я только думаю, что заслуживаю не голодать. Я никогда не применял себя к каким-либо интересам, противоречащим интересам вашего лорда; и в некоторых случаях, возможно, не известных вам, был не бесполезен для памяти и репутации моего лорда, вашего отца. После этого, милорд, моя совесть уверяет меня, что я могу писать смело, хотя не могу говорить с вами. У меня три сына, растущие до мужского возраста; я воспитываю их всех в учености, сверх моего состояния; но они слишком многообещающие, чтобы ими пренебрегать, хотя я нуждаюсь. Будьте любезны посмотреть на меня глазом сострадания. Какая-нибудь небольшая должность сделала бы мое положение легким. Король не недоволен мной; Герцог часто обещал мне свою помощь; и ваш лорд — это канал, через который они проходят, либо в Таможне, либо в Апелляциях Акциза, либо каким-то другим способом, средства не могут отсутствовать, если вам угодно иметь волю. Достаточно для одного века пренебречь мистером Коули и заморить голодом мистера Батлера; но ни один из них не имел счастья дожить до министерства вашего лорда. Тем временем, будьте любезны дать мне милостивый и быстрый ответ на мою настоящую просьбу о полугодовой пенсии для моих нужд. Я собираюсь написать кое-что по приказу его Величества и не могу уехать в деревню для своего здоровья и занятий, пока не обеспечу свою семью от нужды. У вас много прошений такого рода, и вы не можете удовлетворить всех; но я надеюсь, от вашей доброты, быть сделанным исключением из ваших общих правил, потому что я, со всей искренностью,

Вашего лорда Самый послушный покорный слуга, Джон Драйден.

ПИСЬМО VII. МИСТЕРУ ЯКОБУ ТОНСОНУ.

Письма к Тонсону без дат. Я сохранил те, которые мистер Мэлоун приложил к ним, исходя из обстоятельств внутренних доказательств, которые кажутся излишними для детализации, но которые представляются в целом удовлетворительными, хотя и не даны как абсолютно окончательные.

МИСТЕР ТОНСОН, Утро понедельника, [1684.]

Две дыни, которые вы прислали, я получил до вашего письма, которое пришло четыре часа спустя: я попробовал одну из них, которая была слишком хороша, чтобы нуждаться в оправдании; другая еще не тронута. Вы написали разные вещи, которые доставляют мне большое удовлетворение; в частности, что История Лиги хвалится: и я надеюсь, что единственная вещь, которой я боялся в ней, не обнаружена. Возьмите все вместе, и я осмелюсь сказать без тщеславия, это лучший перевод любой истории на английский, хотя я не могу сказать, что это лучшая история; но это не моя вина. Я рад, что у моего лорда Герцога Ормонда есть одна: я не забыл его; но я думал, что его печали слишком свежи, чтобы получить подарок такого рода. Что касается Эссе моего лорда Роскоммона, я придерживаюсь вашего мнения, что вы должны перепечатать его, и что вы можете безопасно рискнуть еще на тысячу. В моих стихах перед ним, пожалуйста, пусть печатник исправит свою ошибку, и пусть строка стоит так:

That heer his conqu’ring ancestors were nurs’d;—84

Копия Чарльза вся верна. Другие ошибки мой лорд Роскоммон исправит в книге, или мистер Четвуд за него, если мой лорд уехал в Ирландию; о чем, пожалуйста, пришлите мне слово.

Ваше мнение о Сборниках также мое: я однажды отложу «Religio Laici» до другого времени. Но я должен также добавить, что раз уж мы должны иметь только новое, я решил, что мы будем иметь только хорошее, кого бы мы ни обидели. У вас будет от меня четыре Оды Горация, которые я уже перевел; еще один небольшой перевод сорока строк из Лукреция; вся история Ниса и Эвриала, как в пятой, так и в девятой Энеидах Вергилия: и мне все равно, кто переводит их, кроме меня; ибо пусть он будет другом или врагом, я буду радовать себя и не отступлюсь из соображений любого человека. Будет еще сорок строк Вергилия в другом месте, чтобы ответить на те из Лукреция: я имею в виду те самые строки, которые Монтень сравнил у этих двух поэтов; и Гомер пусть спит дальше ради меня — я не буду сейчас вмешиваться в него. А что касается Акта, который остается от Оперы, я полагаю, у меня не будет досуга заниматься им, после того как я сделаю то, что предложил; ибо мое дело здесь — отдохнуть после моих занятий, а не трудиться.

Я очень рад, что вы заплатили мистеру Джонсу, потому что он вел себя так по-джентльменски со мной; и, если когда-нибудь это будет в моей власти, я отплачу. Я желаю знать, делает ли Дом Герцога одежду и готовит ли вещи для поющей Оперы, которая будет играться сразу после Михайлова дня. Что касается актеров в двух пьесах, которые должны быть сыграны из моих этой зимой, я говорил с мистером Беттертоном случайно в Кофейне днем раньше, чем я уехал; и я верю, что лица были все согласованы, чтобы быть точно теми же, что вы упомянули; только Октавия должна была быть миссис Батлер, в случае если миссис Кук не была на сцене; и я не знаю, будет ли миссис Персиваль, которая является комедианткой, хороша для Бензайды.

Я приехал сюда для здоровья и имел своего рода гектическую лихорадку в течение двух недель: сейчас мне гораздо лучше. Бедный Джек еще не оправился от перемежающейся лихорадки, от которой это двенадцатый день; но он поправляется и теперь начинает есть мясо: в дополнение к этому, мой человек, из-за чрезмерной заботы о нем, тоже заболел той же болезнью; так что я глубоко в докторах, аптекарях и медсестрах: но хотя многие в этой стране заболевают лихорадками, немногие или никто не умирает. Ваш друг, Чарльз, продолжает быть здоровым. Если у вас есть какие-либо необычные новости, я был бы рад услышать их. Я отвечу на письмо мистера Батлера на следующей неделе; ибо оно не требует спешки.

Ваш, Джон Драйден.

ПИСЬМО VIII. ОТ ЯКОБА ТОНСОНА ДЖОНУ ДРАЙДЕНУ, ЭСКВАЙРУ.

СЭР, [Вероятно, написано в янв. или февр. 1692–3 г.] 93

Возвращаю Вам «Овидия», которого прочел с огромным удовольствием, и полагаю, что нет ничего более занимательного; однако из этого письма Вы поймете, что я не столь доволен, как, возможно, Вы могли бы подумать. Надеюсь, что факты, которые я излагаю в этом письме, покажутся Вам достаточным основанием для этого, и прошу Вас обдумать их; тогда, верю, я буду, по крайней мере, оправдан.

Сэр, прошу Вас вспомнить, что при моем первом предложении относительно 3-го сборника «Разнообразных эссе» я предложил пятьдесят фунтов и говорил о нескольких авторах, не называя Овидия. Вы спросили, не гинеи ли это, и сказали, что я не пожалею об этом; на что я немедленно согласился и полностью оставил на Ваше усмотрение, что именно и в каком количестве; и заявляю, что мне и в голову не приходило, что, оставив это Вам, я получу меньше. Так обстояло дело, когда Вы уехали в Эссекс. После того как я вернулся из Нортгемптоншира, я написал Вам и получил письмо, датированное понедельником, 3 октября 92-го года, из которого я сейчас привожу слово в слово следующее:

«Я перевожу около шестисот строк, или немного меньше, первой книги «Метаморфоз». Если я не получу свою цену, которая составит двадцать гиней, я переведу всю книгу; что, появившись до полного перевода, испортит начинание Тейта. Это один из лучших моих переводов, и очень приятный. Это, вместе с «Героем и Леандром» и отрывком из Гомера (или, если этого будет недостаточно, я добавлю еще), составит значительную часть сборника».

Это, сэр, самые что ни на есть слова, и единственные в том письме, относящиеся к этому делу; а в следующий понедельник Вы приехали в город. По прибытии Вы показали мистеру Мотто то, что сделали (что, как он мне сказал, доходит до конца истории Дафниса [Дафны]), и потребовали, как Вы упоминали в своем письме, двадцать гиней, в чем тот книготорговец отказал. Теперь, сэр, я тем более верю, что было сделано именно столько, поскольку количество строк, упомянутое Вами в письме, совпадает с количеством строк, которое составляет эта часть первой книги; что, пересчитав «Овидия», я нахожу равным 566 в латинском тексте и 759 в английском; и книготорговец сказал мне, что больше с него не требовали. Теперь, сэр, о чем я Вас умоляю подумать, так это о следующем: разумно ли мне ожидать от Вас по крайней мере такого же расположения, как от постороннего книготорговца; и я никогда не поверю, что в Вашей натуре — относиться к кому-то хуже за то, что он доверился Вам; и если факты, как я их излагаю, верны (а честное слово, то, что я упоминаю, я могу показать Вам в Вашем письме), то прошу Вас, сэр, подумать, насколько дороже я плачу, чем Вы предлагали это другому книготорговцу; ибо он мог бы получить перевод до конца истории Дафниса за 20 гиней, что в Вашем переводе... 759 строк; а затем предположим еще 20 гиней за такое же количество... 759 строк, ———— что составляет за 40 гиней 1518 строк; а все, что я имею за пятьдесят гиней, — это лишь 1446; так что, если я не получу больше, я плачу на 10 гиней больше 40 и получаю на 72 строки меньше за пятьдесят, в пропорции, чем другой книготорговец получил бы за 40 по той ставке, которую Вы предложили ему за первую часть. Это, сэр, то, что я сочту за великую милость, если Вы соблаговолите обдумать. У меня было намерение сообщить Вам об этом раньше; но пока я не выплатил деньги, я не хотел просить показать книгу или считать строки, чтобы это не выглядело как намерение не сдержать свое слово. Когда Вы просмотрите остальное из того, что уже перевели, я прошу Вас прислать это; и признаю, что если Вы не сочтете нужным добавить что-то еще, я должен буду подчиниться: это полностью на Ваше усмотрение, ибо я целиком оставил это Вам; но я полагаю, Вы не можете вообразить, что я ожидал так мало; ибо Вы были милостивы ко мне гораздо более в «Ювенале», который считается не столь легким для перевода, как Овидий. Сэр, я покорно прошу Вашего прощения за это длинное письмо, и, честное слово, я предпочел бы иметь Ваше доброе расположение, чем чье-либо еще на свете; и, что бы Вы ни решили сделать, я всегда буду оставаться, сэр,

Ваш покорнейший и обязанный слуга, Я. Тонсон.

ПИСЬМО IX. МИСТЕРУ ЯКОБУ ТОНСОНУ. 94

МИСТЕР ТОНСОН, 30 августа [1693 г.]

Мне очень стыдно перед самим собой, что я так сильно задолжал Вам в любезности. Прежде всего, я ценю Вашу доброту, проявленную в том, что Вы составили мне компанию в этом месте, где, помимо расходов, Вам неизбежно пришлось забросить свои дела; но я постараюсь возместить Вам это; и поэтому прошу Вас поручить мне что-либо для Вашей службы. Я уверен, Вы думали, что лорд Рэдклифф 95 что-то сделает: я же более верно догадался, что он не сможет; но я был слишком глубоко вовлечен, чтобы отступить, хотя и был искушаем сделать это из-за меланхоличных перспектив, которые у меня были. Я перевел шестьсот строк Овидия; но полагаю, что не уложусь в его 772 строки, не написав девятьсот или более своих. В этот раз я не могу написать жене, потому что тот, кто должен доставить мое письмо в Аундл, не будет ждать, пока я напишу другое. Прошу Вас, сэр, дайте ей знать, что я здоров; и, боясь, что немногие сливы могут закончиться, попросите ее купить мне полное сито, чтобы сохранить их целыми, а не в виде пюре. 96

Я намерен приехать по крайней мере за неделю до Михайлова дня; ибо сэр Мэтью 97 уехал, подозреваю, свататься, и его калеш уехал вместе с ним: так что я был в Тичмарше всего трижды, из которых Вы были со мной один раз. Это разочарование делает место утомительным для меня, хотя в остальном оно было бы приятным.

Около двух недель назад я получил намек от друга в письме, что один из секретарей, полагаю, Тренчард 98, доложил королеве, что я оскорбил ее правительство (таковы были слова) в моем «Послании к лорду Рэдклиффу»; и что вследствие этого она приказала своему историографу Раймеру наброситься на мои пьесы; что, как он уверяет меня, сейчас и делается. Я не сомневаюсь в его злобе, исходя из прежнего намека, который Вы мне дали; и если он нанят, я уверен, это по его собственной инициативе; который, как Вы знаете, пренебрежительно отзывался обо мне в своей последней критической статье 99; и это дало мне повод огрызнуться в ответ. 100 В следующем письме дайте мне знать, что Вам удастся узнать об этом деле. Я истинный почитатель мистера Конгрива и прошу Вас передать ему, как приятно мне его частое внимание ко мне: я желаю ему всяческого процветания и надеюсь, что никогда не потеряю его привязанности; как и Вашей, сэр, оставаясь

Вашим вернейшим и весьма обязанным слугой, Джон Драйден.

Я получил все Ваши письма.

У сэра Мэтью была Ваша книга, когда он вернулся в последний раз; он просил меня передать Вам его благодарность.

ПИСЬМО X. МИСТЕР ДЖОН ДЕННИС 101 МИСТЕРУ ДРАЙДЕНУ.

ДОРОГОЙ СЭР,

Вы уже можете видеть по этому самонадеянному приветствию, что поощрение придает дружбе такую же уверенность, какую оно внушает любви. Вы можете видеть также, что друг может иногда переходить к признанию в привязанности теми же ступенями, которыми влюбленный объявляет о своей страсти. Последний поначалу признается в уважении, однако не признает никакой страсти, кроме восхищения. Но как только его воодушевляет одно доброе слово, его взгляд, его стиль и сама его душа преображаются. Но поскольку суверенные красавицы прекрасно знают, что тот, кто признается, что уважает и восхищается ими, подразумевает, что любит их или склонен любить их: человек с возвышенным гением мистера Драйдена может прекрасно различить, что, когда мы высоко ценим его, нас удерживает уважение, если мы не говорим большего. Ибо там, где великое уважение лишено привязанности, оно часто сопровождается завистью, если не ненавистью; эти страсти умаляют, даже когда хвалят, а молчание — их высший панегирик. Действительно невозможно, чтобы я отказался любить человека, который так часто доставлял мне все удовольствие, какое только может пожелать самый ненасытный ум: когда бы я ни был подавлен разочарованиями или измучен жестокими страстями, обращение к Вашим стихам успокаивало мою душу или возносило ее к восторгам, которые заставляли ее презирать спокойствие. Но хотя Вы так часто доставляли мне все удовольствие, которое я был способен вынести, у меня есть причина жаловаться на Вас в том, что Вы ограничили мой восторг более узким кругом. Саклинг, Коули и Денем, которые прежде восхищали меня в каждой своей части, теперь кажутся мне безвкусными в большинстве; и сам Уоллер, со всей своей галантностью и всем этим восхитительным искусством своих оборотов, кажется мне на три четверти прозой. Таким образом, ясно, что Ваша Муза нанесла мне вред; но она же возместила мне его. Ибо она подобна тем необыкновенным женщинам, которые, помимо правильности своих очаровательных черт, помимо своего пленительного остроумия, обладают тайными, необъяснимыми, чарующими грациями; которые, хотя ими долго и часто наслаждались, делают их всегда новыми и всегда желанными. — Я приношу Вам сердечную благодарность за Ваше весьма любезное письмо. Я был бы весьма неразумен, если бы роптал, что милость пришла не раньше. Дозволительно ворчать на задержку платежа; но роптать на отсрочку благодеяния — значит быть нагло неблагодарным заранее. Похвалы, которые Вы мне расточаете, чрезвычайно тешат мое тщеславие. Ибо Вы одним дыханием можете даровать или утвердить репутацию; целый бесчисленный народ провозглашает хвалу, которую Вы даете, и суждения трех могущественных королевств, кажется, зависят от Ваших. Народ давал мне некоторые небольшие аплодисменты прежде; но кому, когда они в настроении, они их не дадут? И кому, когда они капризны, они не откажут? Репутация у них зависит от случая, если только ими не руководят те, кто выше их. Они лишь хранители, так сказать, лотереи, которую Фортуна устраивает ради славы; на которой Слава обязана присутствовать со своей трубой и звучать, когда люди вытягивают призы. Таким образом, я предпочел бы иметь Ваше одобрение, нежели аплодисменты Славы. Ее похвала свидетельствует об удаче, но похвала мистера Драйдена подразумевает заслугу. Какого бы низкого мнения я до сих пор ни был о себе, я так высоко ценю Ваше суждение, что ради него я буду готов впредь верить, что я не совсем лишен заслуг; но чтобы Вы могли найти меня еще более сносным, я постараюсь компенсировать все, чего мне недостает в тех блестящих качествах, которыми ослеплен мир, правдой, верой и рвением служить Вам; качествами, которые из-за своей редкости могли бы быть предметом удивления, если бы люди не боялись казаться восхищенными ими, ибо их восхищение явно обнаружило бы их отсутствие у них. Итак, сэр, позвольте заверить Вас, что, хотя Вы знакомы с несколькими джентльменами, чье красноречие и остроумие могут позволить им предложить свои услуги с большей ловкостью, никто не может объявить себя с большей радостью, или с большей верностью, или с более глубоким уважением, чем я,

Sir,

March 3, [1693-4] Your most, &c.

John Dennis.

ПИСЬМО XI. МИСТЕРУ ДЖОНУ ДЕННИСУ. [В ответ на предыдущее.]

МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР ДЕННИС, [Вероятно, март 1693–4 г.]

Когда я читаю письмо, столь полное моих похвал, как Ваше последнее, я не могу не рассматривать Вас как обладателя огромного сокровища, который, имея больше, чем достаточно для себя, вынужден делиться с друзьями. Вы, безусловно, имеете лучшее право раздавать их, поскольку они принадлежат Вам по праву; но они перестают быть моими, когда я их получаю, не более, чем свет луны может считаться ее собственным, ибо она сияет лишь отражением своего брата. Ваша собственная поэзия — более мощный пример того, что современные писатели могут вступать в сравнение с древними, чем любой, который Перро мог бы представить во Франции: однако ни он, ни Вы, будучи лучшим критиком, не можете убедить меня, что в наши дни осталось место для солидной похвалы, по крайней мере для меня.

Если я возьмусь за перевод Вергилия, то немногое, что я смогу исполнить, покажет, по крайней мере, что никто не пригоден писать после него на варварском современном языке. Также и его «машины» не будут полезны христианскому поэту. Мы видим, как неэффективно они были опробованы Тассо и Ариосто. Слишком скучно использовать их, если мы только делаем дьяволов из его богов: как если бы, например, я хотел поднять бурю и использовать Эола, с той лишь разницей, что назвал бы его Князем Воздуха; какое мое изобретение было бы в этом? Или кто не увидел бы Вергилия сквозь меня; лишь тот же трюк, разыгранный снова неумелым фокусником? Буало хорошо заметил, что в христианской поэме Богу легко привести Дьявола к разуму. Думаю, я дал лучший намек для новых машин в своем предисловии к Ювеналу; где я особо рекомендовал два сюжета: один о завоевании саксов королем Артуром, а другой о Черном Принце в его завоевании Испании. Но ангелов-хранителей монархий и королевств не следует касаться каждой руке: человек должен быть глубоко сведущ в платонической философии, чтобы иметь с ними дело; и поэтому я могу разумно ожидать, что ни один поэт нашего века не осмелится использовать эти машины, из страха обнаружить собственное невежество; или если бы он это сделал, он, возможно, был бы недостаточно благодарен, чтобы признать меня своим благодетелем. 102

После того как я признался в столь многом относительно нашей современной героической поэзии, я не могу не заключить вместе с мистером Раймером, что наша английская комедия далеко превосходит все, что было у древних: и, несмотря на наши нерегулярности, то же самое можно сказать о нашей трагедии. Шекспир обладал гением для этого; и мы знаем, вопреки мистеру Раймеру, что гений сам по себе есть большая добродетель (если я могу так ее назвать), чем все остальные качества вместе взятые. Вы видите, какой успех этот ученый критик нашел в мире после своего богохульства в адрес Шекспира. 103 Почти все недостатки, которые он обнаружил, действительно там есть; однако кто будет читать мистера Раймера или не читать Шекспира? Что касается меня, я чту ученость мистера Раймера, но ненавижу его недоброжелательность и высокомерие. Я, конечно, и подобные мне, имеем повод бояться его, но Шекспир — нет. 104

Есть еще одна часть поэзии, в которой англичане стоят почти на равных с древними; и это то, что мы называем пиндарической одой; введенная, но не доведенная до совершенства нашим знаменитым мистером Коули: и в этом, сэр, Вы, безусловно, один из величайших мастеров. Вы обладаете возвышенностью смысла, а также звука, и знаете, как далеко может законно простираться смелость поэта. Я хотел бы, чтобы Вы развивали этот вид оды; и привели ее либо к тем же размерам, которые использовал Пиндар, либо дали новые размеры своего собственного сочинения. Ибо в нынешнем виде она выглядит как обширный участок земли, недавно открытый: почва удивительно плодородна, но не возделана; переполнена жителями, но почти все они дикари, без законов, искусств, оружия или политики.

Я помню, бедный Нэт Ли, который был тогда на грани безумия, тем не менее дал трезвый и остроумный ответ плохому поэту, который сказал ему: «Легко писать как сумасшедший»: «Нет, — сказал он, — очень трудно писать как сумасшедший, но очень легко писать как дурак». Отуэй и он спасены смертью от всех нападок, но мы, бедные поэты-воители (используя выражение мистера Коули), находимся во власти жалких писак: и когда они не могут придраться к нашим стихам, они нападают на нашу мораль, наши принципы государства и религии. Что касается моих принципов религии, я не буду оправдываться перед Вами: я знаю, что Ваши далеко иные. По той же причине я ничего не скажу о своих принципах государства. Я верю, что Вы и Ваши следуете велениям своего разума, как я в своих — велениям своей совести. Если бы я считал себя заблуждающимся, я бы отрекся от этого. Я уверен, что страдаю за них; и Мильтон заставляет даже Дьявола сказать, что ни одно существо не влюблено в боль. Что касается моей морали в отношениях между людьми, я не должен быть сам себе судьей. Я взываю к миру, обманул ли я или обворовал кого-либо: а что касается моего частного общения, те, кто видит меня каждый день, могут быть лучшими свидетелями, является ли оно безупречным и безобидным. До сих пор у меня нет причин жаловаться, что люди любой из партий избегают моей компании. Я никогда не был наглым попрошайкой у дверей вельмож: мои визиты были, правда, слишком редки, чтобы быть неприемлемыми; и ровно настолько, чтобы засвидетельствовать мою благодарность за их щедрость, которую я часто получал, но всегда не прося, как они сами засвидетельствуют.

Я написал Вам больше, чем нужно было на эту тему; ибо смею сказать, Вы оправдываете меня перед самим собой. Что касается того, что я изначально намеревался сделать главным предметом этого письма, а именно страсти моего друга и его замысла о женитьбе, при лучшем рассмотрении я изменил свое мнение; ибо, имея честь видеть письмо моего дорогого друга Уичерли к нему по этому случаю, я не нахожу ничего, что можно было бы добавить или исправить. Но как бы я ни любил мистера Уичерли, признаюсь, я люблю себя настолько, что не покажу, насколько я уступаю ему в остроумии и суждении, берясь за что-либо после него. В его совете есть Моисей и Пророки. Юпитер и Юнона, как говорят нам поэты, сделали Тиресия своим судьей в неком веселом споре, который произошел на небесах между ними. Тиресий, Вы знаете, был обоих полов и поэтому был подходящим судьей; наш друг мистер Уичерли не менее компетентный арбитр; он был холостяком, женатым человеком, а теперь вдовец. Вергилий говорит о Кенее,

——Nunc vir, nunc fœmina, Ceneus,

Rursus et in veterem fato revoluta figuram.

Тем не менее, я полагаю, он не будет расточать большие похвалы своему среднему состоянию: и, как сказал моряк, не будет стремиться после кораблекрушения снова выйти в море. 105 Если мой друг решится на это после всего, я могу лишь пожелать ему попутного ветра, оставаясь его, и,

Мой дорогой мистер Деннис, Ваш самый привязанный и самый верный слуга, Джон Драйден.

ПИСЬМО XII. МИСТЕРУ ЯКОБУ ТОНСОНУ.

Плата за перевод «Энеиды» составляла пятьдесят фунтов за каждую книгу. Повышение второй подписки, по-видимому, намекает на практику установления дня, после которого подписки не принимались, кроме как при уплате повышенной цены. Первые подписчики на «Вергилия» Драйдена платили пять гиней; каждому из них была посвящена гравюра, украшенная его гербом. Второй класс платил только две гинеи и не был удостоен такой чести. В последующих письмах встречается несколько намеков на эти договоренности и на перенос имен из высшего класса в низший.

Среда, утро.

МИСТЕР ТОНСОН, [Вероятно, написано в апреле 1695 г.]

Прошло три дня с тех пор, как я закончил четвертую «Энеиду»; и сегодня утром я начинаю переписывать ее, как Вы можете сделать впоследствии; ибо я хочу, чтобы некоторые из моих друзей могли видеть ее, и дам Вам разрешение показать Вашу транскрипцию некоторым другим, чьи имена я Вам назову. Выплата пятидесяти фунтов Неду Шелдону заставила меня поторопиться; но я не намерен слишком перетруждаться после того, как шестая книга будет закончена. Если вторые подписки вырастут, я потрачу тем больше времени, потому что прибыль будет поощрять меня больше; если нет, я должен буду спешить; но всегда с такой тщательностью, на какую я способен. Но как бы то ни было, я не премину приложить усилия для перевода шестой «Энеиды» с той же точностью, с какой я выполнил четвертую: потому что эта книга — мой самый большой фаворит. Вы знаете, деньги сейчас принимаются очень щепетильно: в последней сумме, которую Вы оказали мне любезность разменять для моей жены, помимо обрезанных денег, было по крайней мере сорок шиллингов медью. Вы можете, если хотите, прийти ко мне в кофейню сегодня днем или, самое позднее, завтра, чтобы мы могли вместе позаботиться о том, где и когда я смогу получить пятьдесят фунтов и гинеи; что должно произойти на этой неделе.

Я Ваш слуга, Джон Драйден.

Я написал лорду Лодердейлу насчет его украшений. 106

ПИСЬМО XIII. МИСТЕРУ ЯКОБУ ТОНСОНУ,

МИСТЕР ТОНСОН. Суббота, 8 июня. [1695 г.]

Мне уже давно пора подумать о моих вторых подписках; ибо чем больше времени у меня будет на их сбор, тем больше они, вероятно, будут. Я бездельничаю ровно две недели; и поэтому мог бы обратиться к Вам раньше за остатком первых подписок. И кроме того, мистер Астон через неделю уедет в Чешир, он — моя единственная помощь, и только ему Вы обязаны заключением сделки между нами, которая так убыточна для меня; но я ни о чем не жалею из того, что прошло, кроме того, что не нахожу себя способным переводить столь великого автора, и поэтому боюсь потерять свой собственный кредит и поставить под угрозу Вашу прибыль, что огорчило бы меня, если бы Вы потеряли ее из-за Вашего слишком хорошего мнения о моих способностях. Я ожидал услышать от Вас на этой неделе, согласно намеку, который Вы мне дали; но поскольку этого не произошло, я не должен откладывать это дольше, чем до следующей недели, потому что мистер Астон впоследствии уедет, если не раньше.

Будьте любезны сообщить мне, какой день будет для Вас наиболее удобным; и будьте готовы с ценой бумаги и книг. Не беспокойтесь об обеде; ибо это расходы для Вас, а мне это не нужно. 107 Мистер Конгрив может быть с нами как общий друг; ибо, как Вы знаете его своим, я не сомневаюсь, что он гораздо больше мой; пришлите немедленный ответ, и Вы найдете меня готовым сделать все, что подобает

Вашему слуге, Джон Драйден.

ПИСЬМО XIV. МИСТЕРУ ЯКОБУ ТОНСОНУ.

МОЙ ДОБРЫЙ ДРУГ, [Среда, 13 сентября, 1695 г.]

Это лишь для того, чтобы сообщить Вам, что я взял место в аундлском дилижансе на следующий вторник; и надеюсь быть в Лондоне в среду вечером. У меня не хватило уверенности надеяться, что мистер Саутерн и мистер Конгрив окажут мне честь своей компанией последние четыре мили; но раз они будут так добры к своему другу, который так искренне любит и их, и Вас, я буду довольствоваться ожиданием этого, если погода не будет настолько плохой, чтобы помешать им.

Уверяю Вас, я храню Ваши последние любезности ко мне в своем сердце; и чем меньше я говорю о них, тем больше прошу их учитывать; будучи весьма чувствителен к тому, что до сих пор не заслужил их. Будучи обязанным не спать всю прошлую ночь почти из вежливости к незнакомцам, которые заночевали в пути, и уступить им свою постель, я весь день сонный; и если бы я не поймал в тот день очень знатную щуку, они должны были бы лечь спать без ужина, четыре дамы и два джентльмена; ибо мистер Дадли и я были одни, с одним слугой и без горничной в доме. — В этот раз я не могу написать жене; окажите мне любезность, дайте ей знать, что я получил ее письмо, здоров и надеюсь быть с ней в следующую среду, вечером. Больше ничего, кроме того, что

Я Ваш весьма преданный друг и слуга, Джон Драйден.

ПИСЬМО XV. МИСТЕРУ ЯКОБУ ТОНСОНУ.

МИСТЕР ТОНСОН, 29 октября [1695 г.]

Некоторое общение должно поддерживаться между нами, пока я перевожу Вергилия. Поэтому я уведомляю Вас, что закончил седьмую «Энеиду» в деревне; 108 и намерен через несколько дней приступить к восьмой: когда она будет закончена, я ожидаю пятьдесят фунтов хорошим серебром; не таким, какое я получал ранее. Я не обязан брать золото, 109 и не буду; и не стану ждать его дольше двадцати четырех часов после того, как оно причитается. Благодарю Вас за любезность Вашего последнего письма в деревню; но тридцать шиллингов с каждой книги остаются у меня. Вы всегда намеревались, чтобы я ничего не получил от вторых подписок, как я обнаружил с самого начала до конца. И Ваше обещание мистеру Конгриву, что Вы нашли способ для моей выгоды, что было поощрением для моих трудов, пришло в конце концов к тому, что я должен просить сэра Годфри Неллера и мистера Клостермана собирать для меня. Я тогда сказал мистеру Конгриву, что слишком хорошо знаю Вас, чтобы верить, что Вы замышляли для меня какую-либо доброту: и он обещал мне верить соответственно о Вас, если Вы этого не сделаете. Но это в прошлом; и Вы получите свою сделку, если я буду жив и здоров. Вы можете сообщить мне, что Вы сделали в моем деле с графом Дерби: и у меня должно быть место для герцога Девонширского. Некоторые из Ваших друзей будут рады забрать свои три гинеи. Графиня Маклсфилд отдала свои деньги Уиллу Плаудену до Рождества; но он не запомнил этого и не внес их. Мистер Астон говорит мне, что лорд Дерби ожидает только одну книгу. Я нахожу, что лорд Честерфилд и лорд Питер оба пропущены; но леди Маклсфилд должна иметь место, если я смогу это устроить; и Уилл Плауден выплатит Вам три гинеи, если я смогу получить от Вас столько милости. 110 Я не желаю ни оправданий, ни причин от Вас: ибо я уже слишком хорошо удовлетворен. Примечания и Предисловия будут краткими; потому что Вы получите больше, сэкономив бумагу. 111

Джон Драйден.

ПИСЬМО XVI. МИСТЕРУ ЯКОБУ ТОНСОНУ.

МИСТЕР ТОНСОН, Пятница, вечер. [дек. 1695 г.]

Встретив сэра Роберта Говарда в театре сегодня утром и спросив его, как ему понравилась моя седьмая «Энеида», он сказал мне, что Вы ее не принесли. Он уезжает из города завтра, в субботу, после обеда. Прошу Вас не преминуть принести мою рукопись, чтобы он мог прочесть ее в деревне; и попросите его привезти ее с собой, когда он в следующий раз приедет в город. Сомневаюсь, что Вы еще были у лорда Честерфилда, и беспокоюсь об этом.

Ваш, Джон Драйден.

Когда у Вас будет досуг, я был бы рад увидеть, как Вы с мистером Конгривом сформулировали мои предложения для Вергилия. 112 Когда пьеса моего сына 113 будет поставлена, я намерен снова переводить, если мое здоровье позволит. В какое-то время на следующей неделе дайте мне знать о предложениях.

ПИСЬМО XVII. МИСТЕРУ ЯКОБУ ТОНСОНУ.

СЭР, Пятница, до полудня, [февр. 1695–6 г.]

Я получил Ваше письмо с большой признательностью, 114 потому что, по правде говоря, не ожидал никакого; но считал Вас таким же торгашом, как Бентли, 115 который так яростно проклинал нашего Вергилия. Я потеряю достаточно на Вашем векселе на мистера Найта; 116 ибо после того, как я принял его весь серебром, и даже не полукронами, а шиллингами и шестипенсовиками, ни одна из этих монет не ходит; по каковой причине я отправил все обратно, и, поскольку потеря будет меньше, получу его гинеями по 29 шиллингов за каждую. Хлопотно быть проигравшим, но это была моя собственная вина, что я принял его таким образом, что я сделал, чтобы избежать больших хлопот.

Я не сожалею, что Вы не хотите выделить ничего на примечания; ибо чтобы сделать их хорошими, мне потребовалось бы по меньшей мере полгода времени. Те, что я напишу, будут только маргинальными, чтобы помочь неученым, которые не понимают поэтических басен. Предисловия, как я их задумываю, будут несколько более учеными. Потребовалось бы семь лет, чтобы перевести Вергилия точно. Но я обещаю Вам еще раз сделать все возможное в четырех оставшихся книгах, как я до сих пор делал в предыдущих. — На опыте я обнаружил, что все Вашего ремесла — мошенники, и Вы не больше других; поэтому я не оставил Вас полностью. Мистер Астон не винит Вас за то, что Вы заключили сделку настолько хорошую, насколько могли, хотя я мог бы получить на сто фунтов больше; и Вы могли бы сэкономить почти все свои хлопоты, если бы сочли нужным опубликовать предложения для первых подписок; ибо мне каждый день предлагают гинеи, если бы было место; полагаю, скромно говоря, я отказал уже 25. Мне не нравится ничего в Вашем письме, кроме только Вашего упрека мне общественным поощрением и моей собственной репутацией, затронутой в примечаниях; когда уверяю Вас, я не мог сделать их по своему вкусу менее чем за полгода. Перепишите первую половину Вергилия как можно скорее, чтобы я мог приложить к ней примечания; и Вы можете получить остальные четыре книги, которые лежат готовые для Вас, когда принесете предыдущие; чтобы печать простаивала как можно меньше. Лорд Честерфилд приходил навестить меня, но я не осмелился сказать ему ничего о Вергилии, из страха, что для него не найдется свободного места; если найдется, дайте мне знать; и скажите, освободили ли Вы место для герцога Девонширского. Не имея при себе серебра, я желаю получить деньги лорда Дерби, вычтя Ваши собственные. И пусть они будут хорошими, если Вы желаете обязать меня, кто не является Вашим врагом и может быть Вашим другом,

Джон Драйден.

Дайте мне знать как можно скорее.

ПИСЬМО XVIII. МИСТЕРУ ЯКОБУ ТОНСОНУ.

26 мая, [1696 г.]

Сообщите, пожалуйста, сэр, сколько самое большее Вы дадите за пьесу моего сына, чтобы я мог выбрать самого честного покупателя, как я обязан сделать для его выгоды; и если у Вас есть серебро, которое ходит, моя жена будет рада ему. Я потерял тридцать шиллингов или более на последнем платеже в пятьдесят фунтов, который Вы сделали у мистера Найта.

Ваш, Джон Драйден.

Сэр Роберт Говард 117 написал мне, что если я смогу получить какую-либо выгоду от оплаты обрезанными деньгами, он обменяет их в Казначействе.

ПИСЬМО XIX. МИСТЕРУ ЯКОБУ ТОНСОНУ.

МИСТЕР ТОНСОН, Четверг, утро. [авг. 1696 г.]

Вчера утром мне прислали двое часов от мистера Томпиона, 118 которые я должен отправить своим сыновьям на этой неделе. 119 Я не смог убедить его взять золото по какому-либо курсу: но он возьмет вексель ювелира на двадцать два фунта, что является их ценой. Прошу Вас дать ему такой вексель и вычесть его из следующих пятидесяти фунтов, которые Вы должны выплатить мне, когда Вергилий будет закончен. Десять «Энеид» закончены, а девятая и десятая переписаны моей собственной рукой. Вы можете получить их вместе с восьмой, которая в черновике, когда Вам будет угодно зайти за ними и принести те, что переписаны. Человек мистера Томпиона будет у меня в четыре часа дня, принесет часы и должен быть оплачен по предъявлении. Поэтому прошу Вас достать вексель ювелира и дать мне его до этого часа, и пришлите ответ с моим мальчиком.

Ваш, Джон Драйден.

ПИСЬМО XX. МИСТЕРУ ЯКОБУ ТОНСОНУ.

Среда, после обеда.

МИСТЕР ТОНСОН, Из кофейни. 25 ноября.

На этой неделе пришел остаток моих нортгемптонширских рент, и я прошу Вас оказать мне любезность получить их для меня у возчика из Тостера, который останавливается в «Замке» в Смитфилде. Полагаю, это тот же человек, от которого Вы недавно получили их для моей жены. Любое время до десяти часов завтрашнего утра подойдет. Если бы я не был глубоко погружен в свои занятия, которые будут закончены через день или два, я бы не доставил Вам этих хлопот. Я приложил письмо моего арендатора ко мне, чтобы Вы показали его возчику и засвидетельствовали сумму, которая составляет шестнадцать фунтов и около десяти шиллингов; что указано в письме. Прошу Вас, сэр, выдать расписку за полученную сумму, как, полагаю, Вы сделали в прошлый раз.

Я Ваш весьма верный слуга, Джон Драйден.

ПИСЬМО XXI. МИСТЕРУ ЯКОБУ ТОНСОНУ.

СЭР, [янв. 1696–7 г.]

Согласно моему обещанию, я отправил Вам все, что по праву принадлежит Вам из моего перевода. Я желаю, как Вы предлагали, чтобы это было переписано разборчивым почерком, а затем отправлено обратно мне для последней проверки. Что касается некоторых примечаний на полях, они есть не везде, а когда есть, то несовершенны; так что Вам не следует переписывать их, пока я не сделаю их полными. Боюсь, Вы едва ли сможете что-то разобрать в моем черновике; но это лучшее, что у меня есть. Вы видите, рука подводит меня, и поэтому я пишу такое короткое письмо. То, что я написал вчера, было слишком резко; но боюсь, что это все правда. Приход Вашего мальчика с таким несвоевременным визитом, как будто Вы испугались за себя, расстроил меня.

Переписывайте на очень большой бумаге и оставляйте очень широкие поля.

Пришлите своего мальчика за черновиками, и он получит их; ибо меня не удовлетворит отправка их с моим собственным слугой.

Я до сих пор не могу найти первый лист первой «Энеиды». Если он потерян, я переведу его снова: но, возможно, он среди разрозненных бумаг. Четвертая и девятая эклоги, которые я отправил, исправлены в печатном сборнике моей жены. 120

ПИСЬМО XXII. МИСТЕРУ ЯКОБУ ТОНСОНУ.

МИСТЕР ТОНСОН, Вторник, утро, 6 июля 1697 г.

Прошу Вас дать знать мистеру Пейту, 121 что я не могу напечатать больше имен его подписчиков, чем у меня есть денег, прежде чем я напечатаю их имена. У него есть мое подтверждение о получении десяти гиней от него; и, как я говорил Вам, я должен ему за более чем три ярда тонкого сукна: пусть он посчитает за него; и тогда останется остаток для меня из десяти других имен, которые он дал. Если у него нет денег при себе, пусть вычеркнет столько имен, сколько сочтет нужным; и напечатает только те, за которые он платит или вычеркивает при урегулировании счетов между мной и им. Это настолько разумно с обеих сторон, что он не может отказаться; но я хотел бы, чтобы дела были закончены сейчас, потому что я должен иметь дело с суконщиком, который моего вероисповедания, 122 и которому я обещал свою клиентуру.

Ваш, Джон Драйден.

Я послал к своему портному, и он прислал мне ответ, что у меня было три ярда с половиной сукна от мистера Пейта: я желаю, чтобы он назначил свою цену и вычел столько, сколько это стоит, и рассчитался за остальное наличными; а также чтобы он прислал ответ, что это было за имя, за которое Сэм Аткинс оставил ему сделать расчет.

ПИСЬМО XXIII. СВОИМ СЫНОВЬЯМ В РИМ.

ДОРОГИЕ СЫНОВЬЯ, 3 сентября по нашему стилю, [1697 г.]

Находясь сейчас у сэра Уильяма Бойера, 123 в деревне, я не могу писать подробно, потому что чувствую себя несколько нездоровым из-за простуды и туг на ухо, даже хуже, чем был в городе. Я рад узнать из Вашего письма от 26 июля по Вашему стилю, что вы оба здоровы; но удивляюсь, что вы считаете меня настолько небрежным, чтобы забыть дать вам отчет о корабле, на котором должна прийти ваша посылка. Я написал вам два или три письма по этому поводу, которые отправил с надежными людьми, как я вам говорил; и не сомневаюсь, что вы получили их до того, как это письмо дойдет до вас. Будучи вне города, я забыл название корабля, о чем ваша мать наведет справки и впишет в свое письмо, которое приложено к моему. Но имя капитана я помню; его зовут мистер Ральф Торп; корабль направляется в Ливорно, адресован мистеру Питеру и мистеру Томасу Боллу, купцам. Я придерживаюсь вашего мнения, что стараниями Тонсона почти все наши письма пропали за последний год. 124 Но, однако, он упустил свой замысел с посвящением, хотя и подготовил книгу для него; 125 ибо в каждой фигуре Энея он приказал нарисовать его похожим на короля Вильгельма, с крючковатым носом. 126

После возвращения в город я намерен переделать пьесу сэра Роберта Говарда, написанную давно и недавно переданную им в мои руки: она называется «Завоевание Китая татарами». 127 Это будет стоить мне шести недель занятий с вероятной выгодой в сто фунтов. Тем временем я пишу песню для праздника Святой Цецилии, которая, как вы знаете, является покровительницей музыки. Это хлопотно и никак не выгодно; но я не мог отказать устроителям праздника, которые пришли ко мне всем составом, чтобы просить об этой любезности, один из них был мистер Бриджмен, чьи родители — друзья вашей матери. Я надеюсь прислать вам тридцать гиней между Михайловым днем и Рождеством, о чем я дам вам отчет, когда приеду в город. Я помню совет, который вы даете мне в своем письме; но притворство, хотя и законное в некоторых случаях, не мой талант; однако ради вас я буду бороться с прямой открытостью своей натуры и сдерживать свои справедливые обиды против этого выродившегося ордена. 128 Тем временем я не тешу себя никакими надеждами, но исполняю свой долг и страдаю ради Бога; будучи заранее уверен, что никогда не буду вознагражден, даже если времена изменятся. К концу этого месяца, сентября, Чарльз начнет полностью поправляться, согласно его натальной карте, которую, составив сам, я уверен, верна; и все вещи до сих пор случались в точности в то время, которое я предсказал. Я надеюсь в то же время поправить свое здоровье, согласно моему возрасту. Помните меня перед бедным Гарри, чьих молитв я искренне желаю. Мой Вергилий имеет успех в мире, превосходящий его заслуги или мои ожидания. Вы знаете, прибыль могла бы быть больше; но ни моя совесть, ни моя честь не позволили бы мне взять ее; 129 но я никогда не смогу раскаяться в своей стойкости, поскольку я полностью убежден в справедливости дела, за которое страдаю. Богу было угодно воздвигнуть мне много друзей среди моих врагов, хотя те, кто должен был быть моими друзьями, небрежны ко мне. Меня зовут к обеду, и я не могу продолжать это письмо, которое прошу вас извинить; и остаюсь

Ваш самый любящий отец, Джон Драйден.

Надписано: Al illustrissimo Sigre. Carlo Dryden, Camariere d’Honore A. S. S.

Franca per Mantoua. In Roma.

К этому письму леди Элизабет Драйден приложила на том же листе следующее послесловие:—

Мои дорогие сыновья, я немедленно отправила ваше письмо отцу, как только прочла его, о чем вы узнаете из его послания. У меня нет места писать много, так как я уже отправила вам предыдущие письма от 27 августа, когда ваш отец был в отъезде; он пишет мне, что чувствует себя гораздо лучше, и его защита не хуже, а во многом такая же, как когда он был здесь. Он выражает огромное желание увидеть моего дорогого Чарльза; и, право, я не вижу причин, почему бы вам обоим не приехать вместе, чтобы быть утешением друг другу и нам обоим, если король Франции включит Англию в мирный договор; ибо вы там едва сводите концы с концами, и я надеюсь, что вы сможете устроиться здесь; ибо я не оставлю камня на камне, чтобы помочь моим любимым сыновьям. Если смогу, я отправлю это письмо тем же путем, каким оно пришло; то есть его принес мне некий мистер Гэллоуэй, который ведет переписку с Рози; я заплатила ему полтора шиллинга и предлагаю заплатить столько, сколько он потребует, лишь бы он позаботился о том, чтобы [пакет] дошел до ваших рук в целости. Я тоскую, пока не услышу, что моему дорогому Чарльзу стало лучше. У меня есть место только для того, чтобы сообщить вам имена купцов, через которых была отправлена ваша посылка; вы должны потребовать их у мистера Роберта Болла и Томаса Болла в Ливорно. Вы не должны платить никаких сборов за ящик до порта Лондона. Если с вас что-то потребовали, дайте мне знать, что именно; иначе мы заплатим за них дважды; об этом мне сообщил мистер Уолкисон, передавая вам обоим свой поклон. Прощайте, мои дорогие дети: да хранит вас Всемогущий Бог под своей защитой, таковы пожелания и молитвы вашей любящей матери, которая посылает благословение вам всем; не забывая моего сына Гарри, чьих молитв я прошу о нашей радостной встрече. Надеюсь, к вашему приезду у меня будет что-то получше, чем то, что отправлено в этом ящике; там нет ничего значительного, кроме игры моего дорогого Джека, которого я прошу в своем следующем письме дать мне правдивый отчет о том, как поживает мой дорогой сын Чарльз; ибо я не найду покоя, пока не услышу, что ему лучше, или, вернее, что он совершенно здоров, о чем я ежедневно молюсь.

ПИСЬМО XXIV. МИСТЕРУ ЯКОБУ ТОНСОНУ.

МИСТЕР ТОНСОН, [дек. 1697 г.]

Сердечно благодарю вас за херес; это был, как вы и говорили, лучший напиток такого рода, который я когда-либо пил. Я нашел список имен подписчиков, который вы оставили у меня, и прилагаю его к письму. Не забудьте в копии стихов для Святой Цецилии заменить имя Лаиды, которое там встречается дважды, на Таиду; эти две дамы были современницами, что и вызвало эту небольшую ошибку. Хотел бы я знать, как отправить моим сыновьям нашего «Вергилия», которого вы мне подарили; и был бы рад, если бы вы могли подсказать способ перевести тридцать гиней в Рим, которые я бы выплатил здесь, чтобы мои сыновья получили там соответствующую сумму по текущему курсу обмена. Любого дня в течение этих двух недель будет достаточно, чтобы отправить деньги: книга, я знаю, потребует больше времени, поскольку корабли ходят в Италию не каждый день.

Ваш покорный слуга, Джон Драйден.

Я слышал, Том Браун собирается выступить против меня.

ПИСЬМО XXV. МИСТЕРУ ЯКОБУ ТОНСОНУ.

МИСТЕР ТОНСОН, Среда, [дек. 1697 г.]

Я прервал свои занятия над «Завоеванием Китая», чтобы пересмотреть «Вергилия», и посвятил ему девять полных дней. Вы можете получить печатный экземпляр, который вы мне прислали, завтра утром, если придете за ним сами; ибо печатник — скотина и ничего не понимает из того, что я говорю ему о корректуре. Доктор Четвуд требует выполнения моего обещания относительно оды ко дню Святой Цецилии, которую я прошу вас отправить ему (выражаясь парламентским языком) незамедлительно. Моя жена говорит, что вы нарушили свое обещание насчет картины, и просит прислать ее поскорее; остальное я расскажу вам, когда вы придете.

Ваш, Джон Драйден.

ПИСЬМО XXVI. МИСТЕРУ ЯКОБУ ТОНСОНУ.

МИСТЕР ТОНСОН, [дек. 1697 г.]

Вы не успели уйти, как я полез в карман и нашел стихи леди Чадли; сегодня днем я дал их мистеру Уолшу прочесть в кофейне. Его мнение совпадает с моим: они лучше, чем все, что напечатано перед книгой; того же мнения и мистер Уичерли. Они у меня, но я не пришлю их, пока не услышу от лорда Клиффорда, поставит ли моя леди под ними свое имя или нет: поэтому я желаю, чтобы они были напечатаны в самом конце всех копий и всей книги. Я также написал сегодня мистеру Четвуду и сообщил ему, что книга немедленно снова идет в печать. Мое мнение таково, что печатнику следует начать с первой «Пасторали» и печатать до конца «Георгик»; или дальше, если потребуется, пока доктор Четвуд не исправит свое предисловие, которое, как он пишет мне, напечатано с большими ошибками. Вы не можете проявить слишком много заботы о том, чтобы напечатать это издание в точном соответствии с моими правками; ибо ошибка такого рода вызовет мое вечное недовольство.

Я рад слышать со всех сторон, что моя ода считается лучшим из всех моих поэтических произведений во всем городе: я и сам так думал, когда писал ее; но, будучи старым, я не доверял собственному суждению. Надеюсь, она сослужила вам службу и сослужит еще. Вы мне не сказали, но в городе говорят, что вы печатаете «Искусство любви» Овидия. Я знаю, что мой перевод очень неточен; но в то же время я знаю, что никто другой не сможет сделать его лучше, сколько бы усилий ни приложил. Если в «Вергилии», который я дал вам сегодня утром, остались какие-либо разрозненные листы, поищите их и пришлите обратно с моим человеком: я пока не обнаружил пропажи, но возможно, что-то могло остаться, так как я дал вам книгу в спешке. Клянусь Богом, если Эверингем не позаботится об этом издании, он больше никогда не будет печатать ничего моего: ибо я буду писать дальше, раз вижу, что могу.

Прошу вас обеспечить три фунта нюхательного табака, того же самого, из которого я получил от вас один фунт. Когда вы пришлете его в любое утро, я заплачу за все сразу. Но это не главное в данном письме. Когда вы были здесь, я намеревался отправить ответ на письмо бедного Чарльза; но у меня тогда не было письма, которое обещал мне мой хирург, с его советом, как предотвратить грыжу, которой он опасается. Теперь у меня есть ответ хирурга, который я вложил в свое письмо сыну. Это дело величайшей важности в мире; ибо вы знаете, как я люблю Чарльза: и поэтому я пишу вам со всей искренностью отца, чтобы вы уговорили мистера Франсию вложить его в свой пакет на этой неделе: ибо потерянная неделя может стать гибелью для моего сына; которого я намерен вызвать следующим летом, без его брата, как я и написал ему: и если угодно Богу, чтобы я умер от переутомления, я не могу потратить свою жизнь лучше, чем на спасение его жизни. Я не поскуплюсь на оплату двойного письма; дайте мне знать, и оно будет оплачено; ибо я не осмеливаюсь доверить его почте: будучи убежден на опыте, что Ферран поступит с этим так же, как с двумя письмами, которые я посылал своим сыновьям по поводу моего посвящения королю; из которых они не получили ни одного. Если вы не можете пойти сами, то пошлите записку синьору Франсии, настолько настоятельно, насколько сможете, чтобы умолять его отправить письмо сегодня, то есть в пятницу. Мне не нужно говорить вам, как сильно вы этим обяжете

Вашего друга и слугу, Дж. Д.

ПИСЬМО XXVII. МИССИС СТЮАРД.

СУДАРЫНЯ, Суббота, 1 октября 1698 г.

Вы оказали мне честь пригласить меня так много раз, что отказ выглядел бы как отсутствие уважения. Как вы можете быть так добры к старому дряхлому человеку, который не может развлечь вас никаким разговором, достойным вашего здравого смысла, и который может быть только обузой для вас все то время, пока он гостит в Коттерстоке. И все же я исполню ваши повеления, насколько это возможно, и доставлю вам то неудобство, которое вы изволили пожелать; по крайней мере, на те несколько дней, которые я могу выкроить от других необходимых дел, требующих моего присутствия в Тичмарше. Поэтому, если вам угодно прислать свою карету в следующий вторник к одиннадцати часам утра, я надеюсь быть у вас до обеда. Есть только еще одна неприятность, которую мне почти стыдно называть. Я обязан навестить своего кузена, Драйдена из Честертона, когда-нибудь на следующей неделе, который живет в девяти милях отсюда и всего в пяти от вас. Если вам будет удобно предоставить мне свою карету туда на один день, остальное мое время до понедельника в вашем распоряжении; и я сожалею ради самого себя, что в этом году оно не может быть дольше, потому что у меня есть несколько визитов после моего возвращения сюда, которых я не могу избежать. Но если угодно Богу даровать мне жизнь и здоровье, я могу дать вам повод в другой раз пожалеть о вашей доброте, утомив вас своим обществом. Мой сын целует вашу руку. Пожалуйста, передайте его нижайший поклон моему кузену Стюарду, и мой собственный, от того, кто есть

Сударыня, Ваш покорнейший обязанный слуга, Джон Драйден.

Моей достопочтенной кузине, миссис Стюард, в Коттерсток, сие.

ПИСЬМО XXVIII. ЭЛМСУ СТЮАРДУ, ЭСКВАЙРУ.

МОЙ ДОСТОПОЧТЕННЫЙ КУЗЕН, [Вероятно, 20 ноября 1698 г.]

Я получил бы ваше письмо с огромным удовлетворением, если бы оно не было омрачено плохими новостями о нездоровье моей кузины, вашей жены; которое, однако, я надеюсь, не продлится долго. Я уверен, что если забота и любовь могут способствовать ее здоровью, то она не будет обделена ими со стороны такого нежного мужа, как вы: и, право, вы оба стоите друг друга. Вы оба изволили быть добры к моему сыну и ко мне, вашим бедным родственникам, без всякой заслуги с нашей стороны, если только вы не позволите нашей благодарности сойти за наше достоинство. И теперь вы изволите навлечь на себя еще одну неприятность, которую наше дурное общество, возможно, доставит вам в следующем году, если у меня будут жизнь и здоровье, чтобы приехать в Нортгемптоншир; и что вы, пожалуйста, не будете в другой раз обращаться со мной как с чужим. Я намерен, чтобы моя жена отведала ржанку, которую вы оказали мне любезность прислать. Если ваша леди или вы когда-нибудь окажете мне честь письмом, мой дом находится на Джерард-стрит, пятая дверь с левой стороны, если идти с Ньюпорт-стрит. Молю Бога, чтобы я услышал лучшие новости о здоровье вас обоих, а также моей доброй кузины Крид и моей кузины Дороти, чем те, что я имел, пока был в этой местности. Я буду томиться, пока вы не пришлете мне весточку; и уверяю вас, я пишу это без поэзии, от всего сердца,

Моего достопочтенного кузена самый обязанный покорный слуга, Джон Драйден.

Мой сын и я целуем руку кузины Стюард; и передаем наш поклон вашей сестре и милой мисс Бетти.

Моему достопочтенному кузену, Элмсу Стюарду, эсквайру, в Коттерсток.

ПИСЬМО XXIX. МИССИС СТЮАРД.

СУДАРЫНЯ, 23 ноября 1698 г.

Принимать признательность за оказанные вам милости как за милости, оказанные вам — это свойственно только вам. Я всегда на стороне получающего; а вы, которая изволили так долго терпеть мое дурное общество, вместо того чтобы простить, чего я только и мог ожидать, превращаете это в любезность с моей стороны. Если ваш дом часто будут так беспокоить, у вас будет повод устать от него до конца года: и пожелать, чтобы Коттерсток был посажен в пустыне, в сотне миль от любого поэта. После того как я лишился счастья вашего общества, я не мог ожидать ничего иного, кроме потери здоровья, что и последовало, согласно пословице, что несчастья редко приходят одни. У меня не было ни одной женщины для визитов, кроме жены священника; и она, которая была предназначена природой в помощницы глухому мужу, была несколько шумновата для моего общения; а что касается остального, я не скажу ничего, кроме того, что она — ваша полная противоположность и воплощение своей собственной страны. Мое путешествие в Лондон было еще более неприятным, чем пребывание в Тичмарше; ибо карета была переполнена старой женщиной, более толстой, чем любая из моих хозяек на дороге. Ее вес заставлял лошадей ехать очень тяжело; но, чтобы дать им передышку, она часто останавливала нас, ссылаясь на естественную необходимость, и говорила нам, что мы все из плоти и крови: но она делала это так часто, что в конце концов мы сговорились против нее; и чтобы она не испытывала неудобств, оставаясь в карете, высадили ее в очень грязном месте, где ей пришлось брести по щиколотку в грязи, прежде чем она смогла добраться до ближайшей изгороди. Когда я избавился от нее, я приехал домой больным и не выходил из дома три недели подряд; но по совету моего доктора, приняв дважды горькое снадобье с сенной и пустив не менее двенадцати унций крови через банки на шее, я чувствую себя достаточно хорошо, чтобы выходить после обеда; но я очень огорчен, что вы стали спутницей моей болезни: хотя я отделался одним холодным приступом лихорадки, а ваша, боюсь, является перемежающейся лихорадкой. Поскольку я ничего не слышал о вашем отце, которого оставил больным, я надеюсь, что он оправился от своей настоящей болезни, а ваша сестра — от своей, которая была только в воображении. Моя жена и сын передают вам свой нижайший поклон, а я передаю свой кузине Стюард. — Сударыня,