«Сочинения Лукиана из Самосаты. Том 4»

Со своей стороны, они начали с заявлений о том, что хотят очень мало; но это был только тонкий край клина. Теперь, если их требования не удовлетворяются мгновенно и буквально, возникает дурное настроение, обида и разговоры; их рассказы могут быть такими ложными, как им угодно, каждый верит им: они были там; они должны знать! Нашим единственным выбором был отказ, который означал ненависть, и полная капитуляция, которая означала скорую гибель и переход в класс нищих для нас самих.

Но самое худшее еще впереди. За столом это наполнение желудка (монополией на которое мы отнюдь не обладаем) не занимает их настолько полностью, чтобы, когда они выпьют лишнего, они не находили времени для фамильярностей со слугами или дерзких комплиментов дамам. Затем, после того как им стало плохо за нашими столами, они идут домой и на следующий день упрекают нас голодом и жаждой, которые они так чувственно описывают. Если вы сомневаетесь в точности этого отчета, мы отсылаем вас к вашему собственному бывшему гостю Иксиону, который, будучи гостеприимно принят вами и принят как один из вас, отличился своими пьяными приставаниями к Гере.

По этим и другим причинам мы решили защитить себя, больше не давая им доступа. Но если они обязуются под вашей гарантией предъявлять только умеренные требования, которые они сейчас заявляют, и воздерживаться от оскорбления чувств своих хозяев, то, что наше, будет их; мы будем только рады их компании. Мы выполним ваши предложения относительно одежды и, насколько это возможно, относительно золота, и на самом деле выполним свой долг. Мы просим их со своей стороны перестать торговать нашим гостеприимством и быть нашими друзьями вместо наших подхалимов и паразитов. Если только они будут вести себя прилично, у вас не будет причин жаловаться на нас.

Г.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[12] Гомер, Одиссея, xii. 395. Команда Одиссея убила и начала готовить быков Солнца. «И вскоре после этого боги явили знамения и чудеса моей компании. Шкуры ползали, а мясо мычало на вертелах, как жареное, так и сырое, и был звук, похожий на голос скота». — Батчер и Лэнг.

[13] Геродот, iii. 102. «И в этой пустынной и песчаной местности» (в Северной Индии) «производятся муравьи, которые по размеру меньше собак, но больше лисиц... Эти муравьи там делают свое жилище под землей и выносят песок точно так же, как муравьи, найденные в земле эллинов... и песок, который выносится, содержит золото». — Перевод Маколея.

ПИР ЛАПИТОВ

Филон. Лицин

Филон. Ах, Лицин, я слышал, у тебя было очень разнообразное развлечение на обеде у Аристаенета вчера вечером; философские дебаты, за которыми последовало резкое расхождение во мнениях, я понимаю; если информация Харина была верна, дело дошло до ударов, и конференция имела кровавый конец.

Лицин. Харин? Его там не было; что он может знать об этом?

Филон. Дионик, врач, сказал ему, сказал он; он был одним из вас, не так ли?

Лицин. Да, но только позже; он пришел, когда драка уже была многообещающей, хотя ударов еще не было нанесено. Я сомневаюсь, что он мог дать какой-либо вразумительный отчет, так как он не следил за началом соперничества, которое должно было закончиться кровопролитием.

Филон. Вот именно; Харин сказал мне обратиться к тебе, если я хочу получить правдивое описание всех деталей. Дионик упомянул, что он не был там все время, но сказал, что ты знаешь все факты и помнишь аргументы тоже, так как ты настоящий студент и проявляешь больше, чем внешний интерес к такого рода вещам. Так что больше никаких церемоний, пожалуйста, но разверни передо мной этот самый заманчивый из пиров; его привлекательность усиливается тем фактом, что мы будем наслаждаться им трезво, тихо, без кровопролития или опасности, какие бы прискорбные слова или дела ни привели к ним слабые головы стариков или винное возбуждение молодых людей.

Лик. Какое нескромное требование, Филон! Что, сделать историю достоянием гласности? Дать полное описание того, что люди вытворяют под хмельком? Подобные вещи следует покрыть завесой тайны; их нужно приписывать Дионису; я вовсе не уверен, что он простит того, кто сторонится его мистического влияния. Я хотел бы быть уверен, что это не выдает дурную натуру, если ты слишком любопытно вникаешь в то, что следовало бы забыть, покидая обеденный зал. «Что на пиру болталось, то в трезвости забылось», — гласит поговорка. Дионику не следовало болтать Харину, очерняя великих философов остатками вина. Нет, отойди от меня; мои уста на замке.

Фил. Кокетничаешь! Да и ошибся ты адресатом; я прекрасно знаю, что тебе не терпится рассказать больше, чем мне — услышать; полагаю, если бы у тебя не было слушателя, ты нашел бы колонну или статую и выплеснул бы на нее всю историю целиком. Если я сейчас попытаюсь уйти, ты никогда не отпустишь меня, пока я не дослушаю; ты будешь удерживать меня, преследовать и упрашивать. Тогда придет мой черед кокетничать. О, ну ладно; не утруждай себя рассказом; прощай; я вытяну это из кого-нибудь другого.

Лик. О, тебе не стоит быть таким поспешным. Я расскажу, раз уж ты так настаиваешь; только не повторяй это каждому встречному.

Фил. Если я хоть что-то в тебе понимаю, ты позаботишься об этом; ты не оставишь мне много людей, которым можно было бы это повторить.

А теперь начни с того, по какому поводу Аристенет давал пир; была ли это свадьба его сына Зенона?

Лик. Нет, его дочери Клеантиды — за сына банкира Эвкрита, изучающего философию.

Фил. Знаю; славный парень; но ведь он еще мальчик; разве он достаточно взрослый для женитьбы?

Лик. Ну, полагаю, он был самым подходящим из всех возможных. Он воспитанный юноша, занялся философией и является единственным наследником богатого отца; так что он и был избранным женихом.

Фил. Ах, без сомнения, деньги Эвкрита имеют значение. Ну, а кто были гости?

Лик. Что ж, мне не нужно перечислять весь список; тебе нужны философы и литераторы. Там был старый стоик Зенотемис, а с ним «Лабиринт» Дифил; сын Аристенета Зенон — его ученик. Перипатетиков представлял Клеодем — человек бойкий и спорщик, — ты его знаешь; «Мечом» и «Тесаком» называют его ученики. А еще был эпикуреец Гермон; как только он вошел, в стане стоиков появились странные взгляды и они начали отодвигаться; можно было подумать, что он отцеубийца или изгой, судя по тому, как они с ним обращались. Их пригласили как личных друзей и близких Аристенета, к числу которых относятся также литератор Гистией и ритор Дионисодор.

Затем Херей (так зовут жениха) отвечал за своего наставника Иона-платоника — важного, почтенного человека, примечательного невозмутимостью своего выражения лица. О нем обычно говорят «Эталон», настолько непогрешимо его суждение. Когда он проходил по залу, все уступали ему дорогу и приветствовали его как некое высшее существо; присутствие великого Иона подобно визиту ангела.

Когда почти все гости прибыли и мы должны были занять свои места, дамы заняли весь стол справа от входа; их было довольно много, они окружали плотно закутанную невесту. Стол в дальнем конце предназначался для остальных гостей, согласно старшинству.

За столом напротив дам первое место занял Эвкрит, а рядом с ним — Аристенет. Затем возник спор, кому принадлежит следующее место: стоику Зенотемису в силу его лет или эпикурейцу Гермону, который является жрецом богов-близнецов, а также принадлежит к благороднейшему роду в стране. Зенотемис нашел решение. «Аристенет, — сказал он, — если ты посадишь меня ниже этого эпикурейца (не буду использовать худшие выражения), я немедленно покину зал»; и, позвав слугу, он сделал вид, что собирается уйти. «Поступай как знаешь, Зенотемис, — сказал Гермон, — хотя, как бы ты ни презирал Эпикура, этикет подсказал бы тебе уступить моему жреческому сану, если бы у меня не было других прав». «Жрец и эпикуреец! Это хорошая шутка», — парировал Зенотемис и занял место, однако Гермон сел рядом с ним. Затем последовали перипатетик Клеодем, Ион с женихом, я сам, Дифил и его ученик Зенон, затем ритор Дионисодор и литератор Гистией.

Фил. Честное слово, настоящий храм Муз, населенный преимущественно учеными! Поздравляю Аристенета с тем, что он выбрал в качестве гостей по столь знаменательному случаю эти образцы мудрости; он снял сливки с каждой школы в самом широком духе.

Лик. О да, он совсем не похож на обычное представление о богаче; он заботится о культуре и уделяет большую часть своего времени тем, кто ею обладает.

Что ж, мы принялись за еду, поначалу тихо, за обильным и разнообразным угощением. Но тебе не нужен каталог супов, пирожных и соусов; всего было вдоволь. На этом этапе Клеодем наклонился к Иону и сказал: «Видишь, как старик» (это был Зенотемис; я мог слышать их разговор) «набивает себе брюхо вкусностями — его одежда получает изрядную долю подливки — и сколько он передает своему слуге? Он думает, что мы его не видим, и не заботится о том, хватит ли всем. Просто обрати на него внимание Лицина». Это было совершенно излишне, так как я уже некоторое время прекрасно его видел.

Сразу после того, как Клеодем сказал это, ворвался киник Алкидамант. Его не приглашали, но он сделал хорошую мину при плохой игре, воспользовавшись обычным: «Менелай не ждет приглашения». Общее мнение явно сводилось к тому, что он наглый мошенник, и разные люди вставляли подвернувшиеся под руку фразы: «Что, Менелай, ты в смятении?» или «Не понравилось это Агамемнону, сыну Атрея» и другие меткие цитаты, подходящие к случаю; но все это было вполголоса; никто не осмелился произнести их так, чтобы он услышал. Алкидамант — человек, необычайно «сильный в боевом кличе»; он облает вас громче любого из них, в буквальном или переносном смысле; мои господа знали, что он их превосходит, и притихли.

Аристенет сказал ему, что он правильно сделал, что пришел; не возьмет ли он стул и не сядет ли позади Гистиея и Дионисодора? «Чепуха! — сказал он. — Мягкий женский трюк — сидеть на стуле или табурете! Можно с таким же успехом развалиться во время еды наполовину на спине, как все вы на этом мягком ложе с пурпурными подушками под вами. Что до меня, то я буду ужинать стоя и расхаживая по комнате. Если устану, то положу свой старый плащ на землю и подопрусь локтем, как Геракл на картинах». «Как угодно», — сказал Аристенет; и после этого Алкидамант питался, расхаживая вокруг, меняя местоположение, подобно скифам, в зависимости от того, где пастбище богаче, и следуя за слугами, когда они разносили блюда.

Однако он не позволял еде прерывать свои энергичные рассуждения о добродетели и пороке и насмешки над золотом и серебром. К чему, хотел он знать, это множество чудесных кубков, когда для этой цели сгодилась бы и глиняная посуда? Аристенет избавился от его назойливости на мгновение, подав знак слуге подать кинику огромный кубок крепкого вина. Это показалось удачной мыслью; но он мало знал о бедах, которые должны были проистечь из этого кубка. Когда Алкидамант получил его, он некоторое время вел себя тихо, бросившись на землю в небрежном виде, как и угрожал, с локтем, поставленным вертикально, точно в позе Геракла у Фола на картинах художников.

К этому времени вино лилось довольно свободно повсюду; пили за здоровье, беседа стала общей, и принесли светильники. Я заметил, что мальчик, стоявший рядом с Клеодемом — симпатичный виночерпий, — странно улыбается. Полагаю, я должен рассказать тебе все закулисные подробности обеда, особенно любые нежные инциденты. Что ж, я пытался понять причину улыбки. Через некоторое время он подошел, чтобы забрать кубок у Клеодема; тот ущипнул мальчика за пальцы и вместе с кубком передал ему пару шиллингов, кажется. Улыбка появилась снова в ответ на щипок, но, полагаю, он не заметил монет; он не удержал их; они со звоном упали на пол, и можно было увидеть два покрасневших лица. Те, кто был рядом, однако, не могли сказать, чьи это были деньги, мальчик сказал, что не ронял их, а Клеодем, на месте которого слышался их звон, не признался в потере. Так что дело было быстро закончено; почти никто не понял ситуации — только Аристенет, насколько я мог судить. Вскоре после этого он перевел мальчика, осуществив перевод без всякого шума, и назначил Клеодему крепкого взрослого парня, который мог бы быть конюхом для мулов или лошадей. Вот и все об этом деле; это серьезно скомпрометировало бы Клеодема, если бы привлекло всеобщее внимание; но оно было немедленно подавлено тактичным обращением Аристенета с проступком.

Киник Алкидамант, который к этому времени опустошил свой кубок, узнав имя невесты, потребовал тишины; затем он повернулся к дамам и громко воскликнул: «Клеантида, я пью за тебя во имя моего покровителя Геракла». Раздался общий смех; на что он сказал: «Мерзкая сволочь, вы смеетесь, потому что я призываю нашего бога Геракла, когда пью за невесту? Скажу вам, что если она не выпьет со мной, то никогда не родит сына столь же храброго духом, столь же свободного в суждениях, столь же сильного телом, как я». И он принялся показывать нам больше этого самого тела, пока это не стало едва пристойным. Компания раздражила его, снова рассмеявшись; он стоял там с блуждающим гневным взглядом и выглядел так, будто собирается наделать бед. Он, вероятно, опустил бы свою палку на чью-нибудь голову, если бы не своевременное появление огромного пирога, вид которого смягчил его; он успокоился и сопровождал его продвижение, усердно поедая.

Остальные к этому времени были в основном разгорячены вином, и комната была полна шума. Ритор Дионисодор поочередно произносил речи собственного сочинения и принимал аплодисменты слуг позади. Гистией, литератор под ним, составлял эклектичную смесь из Пиндара, Гесиода и Анакреонта, чье сотрудничество породило весьма примечательную оду, некоторые части которой действительно предсказывали то, что вскоре должно было произойти — «Шкура о шкуру», например, и «Поднялись стенания и молитвы людей». Зенотемис также взял у своего слуги свиток с мелким шрифтом, который читал вслух.

Теперь наступил один из обычных небольших перерывов в череде блюд; и Аристенет, чтобы избежать неловкости паузы, велел своему шуту войти и поговорить или выступить, чтобы еще больше расслабить компанию. И вот вошел уродливый малый с выбритой головой — лишь несколько волос торчали на макушке. Он танцевал с вывихами и конвульсиями, что делало его еще более нелепым, затем импровизировал и произнес несколько анапестов с египетским акцентом и закончил остротами в адрес гостей.

Большинство из них восприняли это благосклонно; но когда дошла очередь до Алкидаманта, и он назвал его мальтийской болонкой, Алкидамант, который некоторое время проявлял признаки ревности и совсем не любил того, как он удерживал всеобщее внимание, вышел из себя. Он сбросил плащ и вызвал парня на поединок по панкратию; в противном случае он даст ему почувствовать свою палку. Так что бедному Сатириону, как звали шута, пришлось принять вызов и встать. Очаровательное зрелище — философ, спаррингующий и обменивающийся ударами с шутом! Некоторые из нас были возмущены, а некоторые развлечены, пока Алкидамант не обнаружил, что с него хватит, будучи не ровней крепкому маленькому парню. Они заставили нас от души посмеяться.

Именно тогда, вскоре после этого поединка, вошел врач Дионик. Он был задержан, сказал он, случаем воспаления мозга; пациентом был флейтист Полипрепон, и с этим была связана история. Едва он вошел в комнату, не зная, насколько плохи дела у человека, как тот вскочил, запер дверь, выхватил кинжал и протянул ему флейту с приказом играть на ней; а когда Дионик не смог, он взял ремень и нанес наказание по ладоням его рук. Чтобы избежать этого опасного положения, Дионик предложил состязание со шкалой штрафов, которые должны были взиматься ремнем. Он играл первым, а затем передал флейту, получив взамен ремень и кинжал. Он не терял времени даром, выбросив их в окно во двор, после чего стало безопасно схватиться с ним и звать на помощь; соседи выломали дверь и спасли его. Он показал нам свои иссеченные руки и несколько царапин на лице. Его история имела такой же выдающийся успех, как и шут до этого; затем он протиснулся к Гистиею и поужинал тем, что осталось. Его приход был провиденциальным, и он оказался весьма полезен в дальнейшем.

Тут появился гонец, который сказал, что принес послание от стоика Гетоемокла, которое его господин велел прочитать публично, а затем вернуть. С разрешения Аристенета он отнес его к лампе и начал читать.

Фил. Обычное дело, полагаю — панегирик невесте или эпиталама?

Лик. Именно то, что мы и подумали; однако это была совсем другая история. Вот содержание:

ФИЛОСОФ ГЕТОЕМОКЛ АРИСТЕНЕТУ, ПРИВЕТСТВИЕ.

Мои взгляды на обеды легко выводятся из всей моей прошлой жизни; хотя меня ежедневно упрашивают гораздо более богатые люди, чем ты, присоединиться к ним, я неизменно отказываюсь; я слишком хорошо знаю суматоху и глупости, которые сопровождают кубок с вином. Но если есть кто-то, чье пренебрежение я могу справедливо возненавидеть, так это ты; плод моих долгих и неустанных знаков внимания к тебе — обнаружить себя не в списке твоих друзей; я, твой сосед по дому, выделен для исключения. Жало этого в личной неблагодарности; счастье для меня не в тарелке с диким кабаном, зайцем или пирожными; их я получаю в изобилии в домах людей, которые понимают приличия; в этот самый день я мог бы пообедать (и хорошо, по всем отзывам) с моим учеником Памменом; но он настаивал напрасно; я берег себя, глупец, для тебя.

Но ты проходишь мимо меня и пируешь с другими. Я не должен удивляться; ты не приобрел способности различать достоинства; у тебя нет проницательного воображения. Я знаю, откуда исходит удар; это от твоих драгоценных философов, Зенотемиса и Лабиринта, чьи рты (хотя я не стал бы хвастаться) я мог бы заткнуть одним силлогизмом. Пусть кто-нибудь из них скажет мне, что такое философия? Или, не выходя за рамки элементарных основ, чем состояние отличается от конституции? Ибо я не буду прибегать к настоящим головоломкам, таким как «Рога», «Сорит» или «Жнец». Что ж, желаю тебе радости от их компании. Что до меня, придерживаясь того, что нет ничего хорошего, кроме того, что правильно, я переживу подобное пренебрежение.

Будь добр не прибегать позже к избитому оправданию, что забыл в суете своих дел; я говорил с тобой дважды сегодня, утром у тебя дома и позже, когда ты приносил жертву в Анакее. Это для того, чтобы твои гости знали, как обстоят дела на самом деле.

Если ты думаешь, что меня заботит обед, поразмысли над историей Энея; ты заметишь, что, когда он опустил одну лишь Артемиду из богов, которым приносил жертву, она обиделась. Рассказ Гомера об этом гласит, что он

Забыл или не вспомнил — горестная слепота!

Еврипида начинается,

This land of Calydon, across the gulf

From Pelops' land, with all its fertile plains—;

а Софокла,

Upon the tilth of Oeneus Leto's child,

Far-darting Goddess, loosed a monstrous boar.

Я цитирую тебе лишь эти немногие из множества отрывков об этом инциденте, просто чтобы намекнуть на качества того, кого ты пропустил, чтобы развлечь, и чтобы твоего сына учил Дифил! Вполне естественно; конечно, мальчику он нравится, и он находит его приятным учителем! Если бы сплетни не были ниже моего достоинства, я бы добавил информацию, которую, если хочешь, можешь подтвердить у слуги мальчика Зопира. Но свадьба — не время для неприятностей или доносов, особенно столь гнусных преступлений. Дифил действительно заслуживает этого от меня — двух учеников он украл у меня —; но ради доброго имени философии я воздержусь.

Мой человек имеет инструкции, если ты предложишь ему порцию дикого кабана, оленины или кунжутного пирога, чтобы принести мне вместо моего обеда, отказаться. Я бы не хотел, чтобы ты нашел мотив моего письма в таких желаниях.

Мой дорогой друг, меня бросало то в жар, то в холод, пока это читали; я молился, чтобы земля поглотила меня, когда видел, как все смеются над разными моментами; больше всего веселились те, кто знал Гетоемокла, его седину и почтенный вид; было таким сюрпризом обнаружить реальность за этой внушительной бородой и серьезным лицом. Я был уверен, что Аристенет пропустил его не из пренебрежения, а потому, что предполагал, что он никогда не примет приглашение или не будет иметь ничего общего с празднествами; он считал это невозможным и не стоящим попыток.

Как только человек закончил читать, все глаза обратились на Зенона и Дифила, которые побледнели от страха и подтвердили своим смущением инсинуации Гетоемокла. Аристенет был встревожен и расстроен, но призывал нас пить и пытался сгладить дело попыткой улыбки; он сказал человеку, что разберется с этим, и отпустил его. Зенон вскоре после этого исчез; его слуга сделал ему знак, якобы от имени отца, удалиться.

Клеодем искал случая; он жаждал драки со стоиками и мучился из-за трудности начать тему; но письмо ударило в нужную клавишу, и он начал. «Теперь мы видим произведения вашего прекрасного Хрисиппа, вашего славного Зенона, вашего Клеанфа — несколько бедных словечек, несколько бесплодных загадок, философская внешность и большой запас — Гетоемоклов. Какую зрелую мудрость раскрывает это письмо с его выводом, что Аристенет — Эней, а Гетоемокл — Артемида! Как многообещающе, как подходит к случаю его тон!»

«Конечно, — подхватил Гермон, его сосед слева, — он, несомненно, слышал, что Аристенет заказал дикого кабана, и счел уместным упоминание того, что в Калидоне. Аристенет, заклинаю тебя домашним алтарем, пусть он отведает жертву, иначе старик будет голодать и сохнуть, как его Мелеагр. Хотя, в самом деле, это было бы не так уж тяжело для него; такая судьба — одна из вещей безразличных по Хрисиппу».

Здесь Зенотемис очнулся и прогремел: «Хрисипп? Ты называешь это имя? Потому что такой притворщик, как Гетоемокл, не соответствует своему призванию, ты судишь по нему о настоящих мудрецах, о Клеанфе и Зеноне? И кто эти люди, прошу вас, которые говорят такие вещи? Ну, Гермон, который остриг кудри, золотые кудри Диоскуров, и который еще получит свой гонорар цирюльника от палача. И Клеодем, который был пойман на прелюбодеянии с женой своего ученика Сострата и понес позорное наказание. Молчание больше подобало бы владельцам такой совести». «Кто торгует благосклонностью собственной жены? — парировал Клеодем. — Я этого не делаю, и я не берусь хранить кошелек своего иностранного ученика, а потом клясться Полиадой, что депозит никогда не был сделан; я не даю деньги в долг под пятьдесят процентов и не тащу своих учеников в суд, если плата не внесена в срок». «Ты вряд ли будешь отрицать, однако, — сказал Зенотемис, — что ты снабдил Критона ядом для его отца».

И с тем, держа кубок в руке, наполовину полный вина, он выплеснул его на пару; и Иону, чья худшая вина заключалась в том, что он был их соседом, досталось изрядно. Гермон наклонился вперед, вытер голову и выразил протест. Клеодем, не имея вина, чтобы ответить тем же, наклонился и плюнул в Зенотемиса; в то же время он схватил старика за бороду левой рукой и целился ударом, который убил бы его, когда Аристенет пресек это, перешагнул через Зенотемиса и лег между ними, став буфером в интересах мира.

Все это время, Филон, мои мысли были заняты старой банальностью, что, в конце концов, нет смысла иметь всю теорию под рукой, если ты не приводишь свое поведение в соответствие с правильным. Здесь эти мастера наставлений выставляли себя совершенно нелепыми на практике. Тогда до меня дошло, что, возможно, вульгарное представление верно, и культура только вводит в заблуждение людей, которые слишком погружены в книги и книжные идеи. Из всей этой философской компании не было ни одного человека — даже случайного исключения, — который мог бы пройти проверку; если его поведение не осуждало его, то слова делали это еще более фатально. Я не мог возложить ответственность и на вино; автор того письма был голоден и трезв.

Все, казалось, шло наперекосяк; можно было видеть, как обычные люди ведут себя вполне прилично за столом; никакого буйства и беспорядка там не было; самое большее, что они делали, — это смеялись над другими и, несомненно, осуждали их, тех, кого они привыкли уважать и приписывать качества, которые предполагала их внешность. Именно мудрецы превращали себя в зверей, оскорбляли друг друга, переедали, кричали и пускали в ход кулаки. Я подумал, что нельзя найти лучшей иллюстрации для нашего обеда, чем поэтическая история об Эриде. Когда ее не пригласили на свадьбу Пелея, она бросила на стол то яблоко, которое привело к великой Троянской войне. Письмо Гетоемокла было как раз таким яблоком, со всей его горестной Илиадой.

Ибо Аристенет-буфер оказался неэффективным, и ссора между Зенотемисом и Клеодемом продолжалась. «На данный момент, — сказал последний, — я удовлетворен тем, что разоблачил твое невежество; завтра я воздам тебе по заслугам более адекватно. Прошу объяснить, Зенотемис, или почтенный Дифил за тебя, как это вы, стоики, классифицируете приобретение богатства среди вещей безразличных, а затем концентрируете все свои усилия на нем, постоянно висите вокруг богатых ради этой цели, даете деньги в долг, выжимаете проценты и берете плату за свое обучение. Или опять же, если вы ненавидите удовольствия и осуждаете эпикурейцев, как получается, что вы делаете и терпите самые низкие вещи ради них? Вы обижаетесь, если вас не приглашают; а когда приглашают, вы едите так много и передаете так много на хранение своему слуге» — и он прервал себя, чтобы схватить салфетку, которую держал мальчик Зенотемиса, полную всякой всячины; он хотел отобрать ее и вывалить содержимое на пол; но мальчик держал слишком крепко.

«Совершенно верно, Клеодем, — сказал Гермон, — пусть они скажут нам, почему они осуждают удовольствия, но ожидают их больше, чем кто-либо другой». «Нет, нет, — говорит Зенотемис, — ты приведи нам свои основания, Клеодем, для утверждения, что богатство не является вещью безразличной». «Нет, я говорю тебе; давай нам свой довод». Так продолжались качели, пока Ион не вышел из своего уединения и не объявил перемирие: «Я дам вам, — сказал он, — тему, достойную случая; и вы будете говорить и слушать, не пытаясь добиться личных триумфов; возьмите на этот раз пример с нашего Платона». «Слушайте, слушайте», — раздалось от компании, особенно от Аристенета и Эвкрита, которые приветствовали этот выход из неприятностей. Первый теперь вернулся на свое место, уверенный в мире.

«Угощение», как они его называют, только что появилось; каждому гостю подали птицу, кусок дикого кабана, порцию зайца, жареную рыбу, кунжутные пирожные и сладости — все это можно было забрать домой, если гость пожелает. Однако не у каждого человека было отдельное блюдо; Аристенет и Эвкрит делили один маленький столик, с которого каждый должен был взять то, что принадлежало ему; так же стоик Зенотемис и эпикуреец Гермон; Клеодем и Ион имели третий столик, жених и я — следующий; Дифил имел двойную порцию из-за отсутствия Зенона. Запомни эти детали, Филон; ты увидишь, что они имеют отношение к истории.

Фил. Поверь мне.

Лик. Ион продолжил: «Я начну, если хотите». Он немного подумал, а затем: «При таком количестве талантов в комнате, казалось бы, не меньшей темой могли бы быть Идеи, Бестелесное и Бессмертие души. С другой стороны, наши расходящиеся взгляды могут сделать это слишком спорным; поэтому я возьму вопрос о браке и скажу то, что кажется уместным. Совет совершенства здесь заключался бы в том, чтобы обойтись без него и довольствоваться, согласно предписанию Платона и Сократа, созерцанием мужской красоты. Так, и только так, можно достичь абсолютной добродетели. Но если брак признается практической необходимостью, то мы должны принять платоновскую систему владения женами сообща, тем самым предотвращая соперничество».

Неуместность этих замечаний вызвала смех. И у Дионисодора была другая критика: «Избавьте нас от этих провинциализмов, — сказал он, — или дайте нам ваш авторитет для слова "соперничество"». «Такие придирки ниже всякого достоинства», — последовал вежливый ответ. Дионисодор собирался вернуть комплимент с процентами, когда наш добрый литератор вмешался: «Стоп, — сказал Гистией, — и позвольте мне прочитать вам эпиталаму».

Он сразу же начал с места в карьер; и я думаю, что могу воспроизвести это излияние:

Or like, in Aristaenetus's hall,

Cleanthis, softly nurtured bright princess,

Surpassing other beauties virginal,

Cythera's Queen, or Helen's loveliness.

Bridegroom, the best of your contemporaries,

Nireus's and Achilles' peer, rejoice!

While we in hymeneal voluntaries

Over the pair keep lifting up our voice.

К тому времени, как смех, который не без оснований последовал, утих, пришло время упаковывать наши «угощения»; Аристенет и Эвкрит взяли каждый свою предназначенную порцию; Херей и я, Ион и Клеодем поступили так же. Но так как Зенона там не было, Дифил рассчитывал получить и его долю тоже. Он сказал, что все на том столе принадлежит ему, и оспаривал владение со слугами. Между ними была борьба, точно такая же, как из-за тела Патрокла; наконец, он был побежден и вынужден был отпустить, к огромному веселью всех, которое он усилил, приняв это как самое серьезное оскорбление.

Как я уже говорил тебе, Гермон и Зенотемис были соседями, причем последний занимал верхнее место. Их порции были достаточно равны во всем, кроме одного, и раздел был мирным, пока не дошли до этого. Но птица на стороне Гермона была — по случайности, несомненно, — жирнее. Настал момент, когда они должны были взять своих соответствующих птиц. В этот момент — теперь слушай внимательно, пожалуйста, Филон; здесь суть всего дела — в этот момент Зенотемис оставил свою птицу лежать и взял ту, что была жирнее, перед Гермоном. Но Гермон не собирался позволять себя обижать; он тоже схватил ее. Затем их голоса поднялись, они сблизились, колотили друг друга по лицам птицами, вцепились друг другу в бороды и звали на помощь, Гермон взывая к Клеодему, Зенотемис к Алкидаманту и Дифилу. Союзники приняли свои стороны, один Ион сохранял нейтралитет.

Хозяева вступили в бой. Зенотемис поднял кубок со стола, где он стоял перед Аристенетом, и швырнул его в Гермона;

And him it missed, but found another mark,

laying open the bridegroom's skull with a sound deep gash.

Это открыло уста дам; большинство из них действительно спрыгнули в пространство между сражающимися, во главе с матерью молодого человека, как только она увидела, как течет его кровь; невеста тоже была испугана со своего места ужасом за него. Тем временем Алкидамант был в своей славе, отстаивая дело Зенотемиса; его палка обрушилась на череп Клеодема, он повредил челюсть Гермона и тяжело ранил нескольких слуг, которые пытались защитить их. Другая сторона, однако, не была побеждена; Клеодем вытянутым пальцем выкалывал глаз Зенотемису, не говоря уже о том, что вцепился в его нос и откусил кусок; а когда Дифил пришел на помощь Зенотемису, Гермон сбросил его головой вниз с ложа.

Гистией тоже был ранен, пытаясь разнять пару; это был удар ногой в зубы, кажется, от Клеодема, который принял его за Дифила. Так что бедный литератор лежал, «извергая кровь», как описывает его собственный Гомер. Это была сцена шума и слез. Женщины висели над Хереем и причитали, другие мужчины пытались восстановить мир. Великим центром разрушения был Алкидамант, который после разгрома сил, непосредственно противостоящих ему, бил по всему, что попадалось под руку. Многие пали бы там, будь уверен, если бы он не сломал свою палку. Я стоял вплотную к стене, наблюдая за происходящим, в котором не принимал участия; судьба Гистиея научила меня опасностям вмешательства. Это было зрелище, напоминающее лапифов и кентавров — перевернутые столы, потоки крови, кубки, летящие в воздухе.

Наконец Алкидамант опрокинул лампу, наступила великая тьма, и путаница стала еще хуже. Было не так легко достать другой свет, и много ужасных дел было совершено в темноте. Когда кто-то наконец пришел с лампой, Алкидамант был обнаружен раздевающим и принуждающим флейтистку, а Дионисодор оказался занят столь же несоответствующим образом; когда он встал, из его пазухи выкатился кубок. Его объяснение дела заключалось в том, что Ион подобрал его в суматохе и дал ему, чтобы спасти от повреждения! За эту предусмотрительность Ион был готов получить кредит.

Так вечеринка подошла к концу, слезы сменились смехом над Алкидамантом, Дионисодором и Ионом. Раненых унесли в печальном состоянии, особенно старого Зенотемиса, держащего одну руку на носу, а другую на глазу, и вопящего, что агония выше его сил. Гермон сам был в плохом состоянии, потеряв пару зубов; но он не мог упустить это доказательство; «Помни, Зенотемис, — крикнул он, — что ты не считаешь боль вещью безразличной». Жених, которого осмотрел Дионик, также был увезен с забинтованной головой — в карете, в которой он должен был отвезти свою невесту домой. Это был печальный свадебный пир для него, бедняги. Дионик сделал все, что мог для остальных, их отвезли домой в постели, и большинству из них было очень плохо по дороге. Алкидамант остался там, где был; избавиться от него было невозможно, так как он бросился как попало поперек ложа и уснул.

А теперь ты знаешь все о банкете, мой дорогой Филон; кажется, уместен эпилог трагедии:

Hidden power sways each hour:

Men propose, the Gods dispose:

Fail surmises, come surprises.

Во всяком случае, здесь случилось неожиданное. Что ж, век живи — век учись; теперь я знаю, что тихому человеку лучше держаться подальше от этих пиров разума.

Х.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[14] Кастор и Поллукс.

[15] Алкидамант — киник, или «собака».

[16] См. «Головоломки» в примечаниях.

[17] См. «Платон» в примечаниях.

ДЕМОСФЕН. ЭНКОМИЙ

Незадолго до полудня шестнадцатого числа я гулял в Портике — это было с левой стороны, если выходить, — когда появился Терсагор; смею сказать, он известен некоторым из вас — невысокий, с крючковатым носом, светлокожий и мужественный. Он подошел ближе, и я заговорил: «Терсагор-поэт. Откуда и куда?» «Из дома, сюда», — ответил он. «Просто прогулка?» — спросил я. «Ну, мне тоже нужна прогулка», — сказал он. «Я встал на рассвете, проникнувшись долгом сделать поэтическое подношение на день рождения Гомера». «Очень правильно, — сказал я, — хороший способ отплатить за образование, которое он тебе дал». «С этого я и начал, — продолжил он, — и время пролетело до тех пор, пока не стало уже около полудня; это я и имел в виду, говоря, что хочу прогуляться».

«Однако я хотел кое-чего другого гораздо больше — интервью с этим джентльменом» (и он указал на Гомера; вы знаете того, что справа от святилища Птолемеев, с распущенными волосами); «я пришел поприветствовать его и помолиться о хорошем потоке стихов». «Ах, — вздохнул я, — если бы молитвы могли помочь! В таком случае я бы извел Демосфена просьбами о помощи в его день рождения. Если бы молитвы помогали, я бы присоединил свои пожелания к твоим; ибо блага, которых мы желаем, одни и те же». «Ну, я приписываю Гомеру, — ответил он, — мою легкость этой ночью и утром; божественные и мистические порывы овладели мной. Но ты будешь судить. Вот мои таблички, которые я принес с расчетом на любого праздного друга, которого мог бы встретить; и ты, я рад видеть, праздный».

«Ах, счастливчик! — воскликнул я. — Ты как победитель в беге на три мили, который смыл пыль и мог развлекаться остаток дня. Он хотел поболтать с борцом, когда борьба была следующей в программе; но борец спросил его, хотелось ли ему болтать, когда он стоял на стартовой линии только что. Ты выиграл свои поэтические три мили и хочешь, чтобы я послужил твоему развлечению как раз тогда, когда я дрожу при мысли о своих ста ярдах». Он рассмеялся: «Ну, как это сделает дела хуже для тебя?»

«Ах, ты, вероятно, считаешь Демосфена гораздо менее значимым, чем Гомера. Ты очень гордишься своим панегириком Гомеру; а Демосфен — это пустяк для меня?» «Надуманное обвинение, — воскликнул он, — я не собираюсь сеять раздор между этими двумя могучими, хотя это правда, что моя собственная преданность скорее Гомеру».

«Хорошо, — сказал я, — и ты должен позволить мне отдать мою Демосфену. Но хотя ты не дисквалифицируешь мой предмет, я уверен, что ты считаешь поэзию единственным реальным методом; ты чувствуешь по отношению к простой риторике то же, что кавалерист, проносясь мимо пехоты». «Надеюсь, я не настолько безумен, — сказал он, — хотя значительная доля безумия требуется от того, кто хочет пройти врата поэзии». «Если уж на то пошло, проза тоже не может обойтись без некоторого божественного вдохновения, если не хочет быть плоской и обыденной». Он сразу признал это: «Я часто радую себя сравнением отрывков из Демосфена и других прозаиков с Гомером по силе, остроте, огню. "Опьяненный вином" я сопоставляю с пиршествами, танцами и развратом Филиппа; "Одно предзнаменование, которое никогда не подводит" находит свое соответствие в "Это для храбрых людей, основывающихся на храбрых надеждах —"; "Как бы старый Пелей, повелитель коней, горевал —" сопоставляется с "Какой крик плача поднялся бы от людей тех дней, которые отдали свои жизни за славу и свободу —"; "беглый Пифон" напоминает мне "снежную речь" Одиссея; "Если бы нам было суждено ни стареть, ни умирать", я иллюстрирую "Ибо жизнь каждого человека должна закончиться смертью, даже если он закроется в узкой камере для более надежного хранения". На самом деле, существуют бесчисленные примеры, в которых они атакуют свой смысл одним и тем же путем».

«Я люблю также изучать его чувства, настроения и переходы, разнообразие, с которым он борется с усталостью, его возобновления после отступлений, очарование его уместных иллюстраций и никогда не подводящую природную чистоту его стиля».

«Меня часто поражало в Демосфене — ибо я скажу всю правду, — что этот освободитель уз речи упрекает афинскую вялость с достоинством, которого не хватает в "гречанках", используемых Гомером по отношению к грекам; и опять же, он поддерживает трагическую интенсивность, подобающую великой эллинской драме, более последовательно, чем поэт, который вставляет речи в самый кризис битвы и позволяет энергии испаряться в словах».

«Как часто, когда я читаю Демосфена, сбалансированные фразы, ритмическое движение и каденция заставляют меня забыть, что это не моя любимая поэзия; ибо Гомер тоже изобилует контрастами и параллелями, фигурами поразительными или простыми. Это устройство природы, полагаю, что каждая способность должна иметь свое надлежащее оборудование. Как я могу презирать твою Музу? Я слишком хорошо знаю ее силы».

«Тем не менее, я считаю свою задачу гомеровского энкомия вдвое более сложной, чем твою похвалу Демосфену; не потому, что она должна быть в стихах, а из-за природы материала; я не могу заложить фундамент факта, чтобы построить на нем здание похвалы; нет ничего, кроме самих поэм. Все остальное неопределенно — его страна, его семья, его время. Если бы была хоть какая-то неопределенность насчет них»,

«Спор и раздор не разделили бы людей»;

«но как есть, они дают ему в качестве страны Иос или Колофон, или Кумы, Хиос, Смирну, или египетские Фивы, или полсотни других мест; его отцом может быть Меон Лидийский, или он может быть рекой; его мать — то Меланопа, то, за неимением удовлетворительного человеческого происхождения, дриада; его время — Героический век, или, возможно, Ионийский. Нет никакой уверенности, был ли он до или после Гесиода, даже; и неудивительно, учитывая, что некоторые возражают против самого его имени и хотят, чтобы он был Мелесигеном. Так же и с его бедностью, и его слепотой. Однако все эти вопросы лучше оставить в покое. Так что ты видишь, арена, открытая для моего панегирика, чрезвычайно ограничена; моя тема — поэт, а не человек действия; я могу вывести и собрать его мудрость только из его стихов».

«Твоя работа, теперь, может быть плавно размотана из рук; у тебя есть определенные известные факты; мясная лавка там, нужно только украсить ее соусом твоих слов. История снабжает тебя величием и отличием Демосфена; все это известно; его страной были Афины, великолепные, знаменитые, оплот Эллады. Теперь, если бы я мог наложить руки на Афины, я мог бы использовать право поэта ввести туда любови, суждения и пребывания богов, дары, которыми они осыпали их, историю Элевсина. Что касается их законов, судов и фестивалей, их Пирея и их колоний, памятников, воздвигнутых в них в честь победы на суше и на море, сам Демосфен является авторитетом для утверждения, что никакие слова не могли бы воздать им должное. Мой материал был бы неисчерпаем; и меня нельзя было бы обвинить в том, что я повесил свою истинную тему; формула панегирика включает в себя облачение человека в великолепие его страны. Так же и Исократ дополняет свою "Елену", вводя Тесея. Это правда, что у поэтов есть свои привилегии; и, возможно, тебе нужно быть более осторожным со своими пропорциями; не должно быть слишком много хереса на пресловутый полупенсовый хлеб».

«Ну что ж, пусть Афины идут; но твой дискурс сразу находит другую поддержку в богатстве его отца — той "золотой базе", которую любит Пиндар; ибо быть ответственным за предоставление военного корабля означало быть среди богатейших афинян в те дни. И хотя он умер, когда Демосфен был совсем ребенком, мы не должны считать его сиротское состояние катастрофой; это привело к отличию, которое привлекло внимание к его блестящим дарованиям».

«Традиция не дает нам ни намека на то, как Гомер получил образование или развил свои силы; панегирист должен погрузиться прямо в его работы и не может найти ничего, о чем можно было бы поговорить в его воспитании, обучении и ученичестве; у него нет даже ресурса той гесиодовской веточки лавра, которая могла бы сделать легкого поэта из пастуха. Но подумай о твоем изобилии в этой ветви предмета. Есть Каллистрат и весь могучий список ораторов, Алкидамант, Исократ, Исей, Эвбулид. Затем, опять же, в Афинах даже те, кто был под отцовским контролем, имели бесчисленные искушения к потаканию, юность — восприимчивое время, заброшенный подопечный мог бы жить такой беспорядочной жизнью, какой хотел, и все же объектами, которые Демосфен поставил перед собой, были философия и патриотизм, и двери, к которым они привели его, не Фрины, а двери Аристотеля и Теофраста, Ксенократа и Платона».

«И поэтому, мой дорогой сэр, твой путь открыт для рассуждения о двух видах человеческой любви, одна из которых порождена желанием, которое подобно морю, возмутительное, свирепое, штормово раскачивающее душу; это настоящая морская волна, которую земная Афродита заставляет катиться с бурными страстями юности; но другая — это устойчивое натяжение золотого шнура с небес; она не обжигает, не пронзает и не оставляет гноящихся ран; она побуждает к чистому и незапятнанному идеалу абсолютной красоты и является здравым безумием в тех душах, которые "еще держатся Зевса и питают божественную искру"».

«Любовь найдет путь, даже если этот путь пролегает через обритую голову, жизнь в пещере, унылое зеркало и карающий меч, через обуздание языка, запоздалое ученичество актерскому искусству, напряжение памяти, победу над шумом и заимствование ночных часов, чтобы продлить утомительные дни». [19] Все это претерпел ваш Демосфен, и кто не знает, какого оратора это из него сделало? Его речь, насыщенная мыслью и лаконичная по языку, он сам, убедительный в своем знании человеческой природы, столь же блистательный в возвышенности, сколь могучий в силе своих чувств, господин, а не раб своих слов и идей, всегда свежий благодаря изяществу своего искусства. Он — единственный оратор, чья речь, по смелому выражению Леосфена, обладает одновременно дыханием жизни и силой кованого железа.

Каллисфен заметил об Эсхиле, что тот писал свои трагедии под вином, которое придавало его работе энергию и теплоту. С Демосфеном было иначе: он сочинял не на вине, а на воде; отсюда и острота Демада, что языки большинства людей регулируются водой, [20] но перо Демосфена было подвержено тому же влиянию. А Пифей уловил запах ночного масла в самом совершенстве его речей. Что ж, у вашего предмета и моего много общего, по крайней мере в этой части; что касается поэм Гомера, я был в не худшем положении, чем вы.

«Но когда вы перейдете к человеколюбивым поступкам вашего героя, его денежным жертвам, его великим политическим достижениям» (и он собирался продолжать в том же духе остальной список, когда я со смехом прервал его: «Должен ли я быть облит остатком твоего ведра, добрый банщик?» «Безусловно», — парировал он и продолжил прямо дальше), «общественным зрелищам, которые он устраивал, общественным повинностям, которые он брал на себя, кораблям, стене, рву, на которые он жертвовал, пленным, которых он выкупал, девушкам, которым он давал приданое, его достойной восхищения политике, посольствам, в которых он участвовал, законам, которые он проводил, великим делам, в которых он был замешан — ну, тогда я не могу не смеяться, видя ваши нахмуренные брови; как будто в перечислении подвигов Демосфена может не хватить материала!»

«Полагаю, вы думаете, любезный, — возразил я, — что мне никогда не вдалбливали в голову деяния Демосфена; тогда я был бы исключением среди риторов». «Это было сделано из предположения, — сказал он, — подразумеваемого вами, что нам нужна помощь. Но, возможно, ваш случай совсем иной; неужели свет настолько ярок, что вы не можете заставить себя смотреть на ослепительную славу Демосфена? Что ж, я поначалу был примерно таким же в отношении Гомера. Более того, я был близок к тому, чтобы отвернуться, думая, что никак не смогу справиться со своим предметом. Однако я как-то это преодолел; постепенно привык, так сказать, стал выше слабости зрения, которая заклеймила бы меня как орла-бастарда, а не истинного сына Гомера».

«Но теперь вот еще одно большое преимущество, которое, как я считаю, у вас есть передо мной. Поэтическое дарование имеет единственную цель; из чего следует, что славу Гомера нужно схватить сразу и целиком. Вы же, с другой стороны, если бы попытались иметь дело со всем Демосфеном сразу, никогда не знали бы, что сказать; вы бы колебались и не смогли бы привести свои мысли в действие. Вы были бы похожи на гурмана на сицилийском пиру или эстета, которому одновременно представляют тысячу восхитительных зрелищ и звуков; они не знают, куда обратиться из-за своих противоречивых желаний. Я подозреваю, что вы тоже отвлечены и не можете сосредоточиться; вокруг вас разнообразные притягательные стороны — его великодушие, его пыл, его упорядоченная жизнь, его ораторская сила и практическое мужество, бесконечные возможности наживы, которыми он пренебрегал, его справедливость, человечность, честь, дух, проницательность и каждое из всех его великих служений своей стране. Вполне может быть, что, когда вы видите с одной стороны декреты, послов, речи, законы, а с другой — флоты, Эвбею, Беотию, Хиос, Родос, Геллеспонт, Византий, вас разрывает между этими слишком многочисленными приглашениями, и вы не можете сказать, какое принять».

«Пиндар однажды оказался в подобном затруднении с чрезмерно богатой темой:

Ismenus? Melia's distaff golden-bright?

Cadmus? the race from dragon's teeth that came?

Thebe's dark circlet? the all-daring might

Of Heracles? great Bacchus' merry fame?

White-armed Harmonia's bridal?—Ay, but which?

My Muse, we're poor in that we are too rich.

Вы, смею сказать, находитесь в таком же затруднительном положении. Логика и жизнь, риторика и философия, популярность и смерть — да, но что именно?»

«Впрочем, из лабиринта довольно легко выбраться; вам нужно лишь ухватиться за одну-единственную нить, неважно за какую — хотя бы за его ораторское искусство, если оно взято само по себе — и придерживаться ее на протяжении всей вашей нынешней речи. У вас будет предостаточно материала; его ораторское искусство не периклова типа. Перикл мог блистать и греметь, и он мог попасть точно в цель; так говорит нам предание; но у нас нет ничего, чтобы судить самим, несомненно потому, что, помимо мимолетного впечатления, в его выступлениях не было элемента постоянства, ничего, что могло бы выдержать строгую проверку временем. Но что касается работ Демосфена — ну, это будет вашей задачей, если ваш выбор падет на это».

«Или, если вы предпочитаете его характер или его политику, будет хорошо выделить какую-то конкретную деталь — если вы жадны, можете выбрать две или три — чего вам будет вполне достаточно для начала; столь велик он был во всем. И для такой специализации у нас есть пример Гомера; комплименты, которые он расточает своим героям, привязаны к их частям тела, их ногам, головам, волосам, даже их щитам или чему-то, что у них есть; и Боги, кажется, не имели ничего против того, чтобы поэты основывали свои похвалы лишь на прялке, луке или эгиде; конечность или качество должны проходить еще легче; а что касается добрых дел, то невозможно составить их исчерпывающий список. Демосфен, соответственно, не осудит вас за то, что вы ограничите свою похвалу одним из его достоинств, тем более что достойно воспеть их все было бы выше даже его собственных сил».

Когда Терагор закончил эту тираду, я заметил: «Ваше намерение ясно; вы хотите убедить меня, что вы больше, чем хороший поэт; поэтому вы сконструировали своего прозаического Демосфена как дополнение к своему стихотворному Гомеру». «Нет, нет, — сказал он, — что заставило меня так долго говорить, так это мысль, что если я смогу облегчить ваш ум, показав, как легка ваша задача, я обеспечу себе слушателя». «Тогда позвольте мне сказать вам, что ваша цель не была достигнута, а мое положение только усугубилось». «Кажется, я плохой врач!» — сказал он. «Не зная, в чем заключается трудность, — продолжил я, — вы врач, который ошибается в недуге пациента и лечит его от другого». «Как так?»

«Вы прописывали лекарства от проблем, которые сопровождали бы первую попытку; к несчастью, прошли годы и годы с тех пор, как я миновал эту стадию, и ваши средства совершенно устарели». «Ну, тогда, — воскликнул он, — исцеление завершено; никто не нервничает на дороге, каждый дюйм которой он знает».

«Ах, но ведь я твердо решил повторить подвиг, который Анникерид из Кирены продемонстрировал Платону и его друзьям. Чтобы показать, какой он искусный возница, он объезжал Академию раз за разом, точно попадая в свой собственный след, который после этого выглядел так, будто по нему проехали лишь однажды. Теперь мое стремление прямо противоположно — избегать своих старых следов; а удержаться вне колей отнюдь не так просто». «Тогда вам подойдет трюк Паусона», — сказал он. «Что это? Я никогда о нем не слышал».

«Художнику Паусону заказали нарисовать валяющегося коня. Он нарисовал скачущего в облаке пыли. Когда он работал над этим, пришел заказчик и пожаловался, что это не то, что он заказывал. Паусон просто перевернул картину вверх ногами и велел своему человеку держать ее так для осмотра; там был конь, валяющийся на спине». «О, наивный ты человек! — сказал я. — Неужели ты думаешь, что я все эти годы держал свою картину в одном положении? Ее сдвигали и наклоняли под всеми мыслимыми углами, пока я не начал опасаться, что закончу как Протей». «И как же это?» «О, я имею в виду исход его попыток уклониться от человеческого наблюдения; когда он исчерпал все формы животных, растений и стихий, не найдя больше метаморфоз, ему пришлось снова стать Протеем».

«У вас больше уловок, чем было у Протея, — сказал он, — чтобы избежать прослушивания моей поэмы».

«О, не говори так, — сказал я, — мое бремя забот уходит, и я к твоим услугам. Возможно, когда ты преодолеешь свои собственные муки деторождения, ты проявишь больше сочувствия к моему деликатному состоянию».

Ему понравилось это предложение, мы уселись на удобной каменной ступени, и я прослушал несколько превосходных стихов. Посреди чтения его осенила идея, он сложил свои таблички и сказал: «Ты получишь плату слушателя, столь же заслуженную, как у афинянина после дня в суде или народном собрании. Поблагодари меня, пожалуйста». «Я делаю это, еще не зная за что. Но что это может быть?» «Именно в македонских королевских архивах я наткнулся на эту книгу; я был в восторге от нее в то время и приложил немало усилий, чтобы заполучить ее; мне только что пришло в голову, что она у меня дома. Она содержит, среди подробностей управления Антипатром своим домом, факты о Демосфене, которые, я думаю, вы сочтете достойными вашего самого пристального внимания». «Ты получишь оплату на месте, — сказал я, — в виде аудитории для остальных твоих стихов; и более того, я не расстанусь с тобой, пока твое обещание не будет выполнено. Ты устроил мне роскошный гомеровский обед в честь дня рождения; и, кажется, тебе придется оплатить и демосфеновский».

Он дочитал до конца, мы оставались достаточно долго, чтобы я мог воздать поэме должное, а затем отправились к нему домой, где после некоторых поисков книга была найдена. Я забрал ее с собой и при дальнейшем знакомстве был настолько впечатлен ею, что не буду делать никакой редакции, а прочту ее вам totidem verbis. Асклепий не менее почитаем, если его поклонники, за неимением оригинальных сочинений, исполняют перед ним гимны Изодема или Софокла; в наши дни наблюдается нехватка новых пьес для Диониса; но те, кто ставит произведения старых мастеров в надлежащее время, все равно получают заслугу почитания Бога.

Эта книга, таким образом (часть государственных записей, которая нас касается, — это разговор, который я вам передам), — книга сообщает нам, что имя Архия было объявлено Антипатру. На случай, если кто-то из моих молодых слушателей еще не знает этого факта, этот Архий был обвинен в аресте всех изгнанников. В частности, он должен был доставить Демосфена из Калаврии к Антипатру, но скорее убеждением, чем силой. Антипатр был взволнован этим, надеясь, что Демосфен может прибыть в любой день. Поэтому, услышав, что Архий прибыл из Калаврии, он отдал приказ о немедленном допуске.

Когда он вошел — но вы получите разговор в том виде, в каком он есть.

Архий. Антипатр

Ар. Хорошо ли тебе, Антипатр?

Ант. Хорошо, если ты привез Демосфена.

Ар. Я привез его, как мог. У меня урна, в которой хранятся его останки.

Ант. Ха? Мои надежды рухнули. Что толку от пепла и урн, если у меня нет Демосфена?

Ар. Душа, о царь, не может быть заточена против воли человека.

Ант. Почему ты не взял его живым?

Ар. Мы взяли его.

Ант. И он умер по дороге?

Ар. Он умер там, где был, в Калаврии.

Ант. Виновата твоя небрежность; ты не позаботился о нем должным образом.

Ар. Нет, это не наша вина.

Ант. Что ты имеешь в виду? Это загадки, Архий; ты взял его живым, и у тебя его нет?

Ар. Разве не было твоего приказа, чтобы мы сначала не применяли силу? Хотя, по правде, нам было бы не лучше, если бы мы ее применили; мы действительно намеревались это сделать.

Ант. Вы поступили нехорошо даже в намерении; возможно, ваше насилие убило его.

Ар. Нет, мы не убивали его; но если мы не могли убедить его, ничего не оставалось, кроме силы. Но, о царь, что бы ты выиграл, если бы он приехал живым? Ты не мог бы сделать ничего больше, как убить его.

Ант. Помолчи, Архий! Мне кажется, ты не понимаешь ни природы Демосфена, ни моего ума. Ты думаешь, что в поимке Демосфена нет ничего большего, чем в охоте на таких негодяев, как Гимерай, Аристоник или Эвкрат; они подобны бурным потокам — ничтожные люди сами по себе, которым мимолетная буря придает кратковременную важность; они производят бравое впечатление, пока длится беспорядок; но они так же верно исчезнут, как ветер стихнет к вечеру. Отступник Гиперид — другой случай, эгоистичный демагог, который не стыдился заискивать перед толпой, клевеща на Демосфена, и делать себя ее инструментом для целей, которые его обманутые последователи вскоре пожелали бы никогда не достигать; ибо клевета недолго приносила свои плоды, прежде чем оклеветанный был восстановлен с большей честью, чем сам Алкивиад. Но что до того Гипериду? Он не погнушался использовать против того, что когда-то было ему дороже всего, язык, который он заслужил, даже этим беззаконием, потерять.