«Жизнеописания поэтов: Сэмюэл Джонсон»

На это, как говорят, Поуп ответил с большой остротой и суровостью, упрекая Аддисона в постоянной зависимости и в злоупотреблении теми качествами, которые он приобрел за государственный счет, и обвиняя его в низких попытках препятствовать продвижению восходящего таланта. Спор разгорелся настолько, что в конце концов они расстались, не обменявшись ни единым любезным словом.

Первый том Гомера был вовремя опубликован в 1715 году; и соперничающая версия первой книги «Илиады» — ибо время их появления неизбежно сделало их соперниками — была немедленно напечатана под именем Тикелла. Вскоре стало заметно, что среди последователей Аддисона предпочтение отдавалось Тикеллу, и критики с поэтами разделились на фракции. «Я, — говорит Поуп, — имею на своей стороне город, то есть чернь; но нередко бывает, что меньшая партия восполняет усердием то, чего ей недостает в численности. Я взываю к народу как к своим законным судьям, и пока они не склонны осуждать меня, я не буду бояться высокомерных крикунов из «Баттонс»». Эту оппозицию он немедленно приписал Аддисону и пожаловался на нее в достаточно негодующих выражениях Крэггсу, их общему другу.

Когда спросили мнение Аддисона, он объявил, что обе версии хороши, но версия Тикелла — лучшая из всех, что когда-либо были написаны; а иногда говорил, что обе они хороши, но в версии Тикелла больше от Гомера.

Поуп был теперь достаточно раздражен; его репутация и его интересы оказались под угрозой. Однажды он намеревался напечатать вместе четыре версии — Драйдена, Мэйнверинга, Поупа и Тикелла, — чтобы их можно было легко сравнить и справедливо оценить. Этот замысел, по-видимому, был сорван отказом Тонсона, который был владельцем трех других версий.

В другой раз Поуп намеревался подвергнуть перевод Тикелла строгой критике и пометил экземпляр, который я видел, во всех местах, которые казались ему дефектными. Но пока он обдумывал защиту или месть, его противник пал перед ним без единого удара; голос публики недолго оставался разделенным, и предпочтение было повсеместно отдано работе Поупа.

Сложив одно обстоятельство с другим, он убедился, что другой перевод был работой самого Аддисона; но если он и знал это при жизни Аддисона, то не похоже, чтобы он об этом рассказывал. Он оставил своего прославленного антагониста на наказание тем, что считается самым болезненным из всех размышлений, — воспоминанием о преступлении, совершенном впустую.

Другие обстоятельства их ссоры были изложены Поупом следующим образом.

«Филипса, по-видимому, поощряли оскорблять меня в кофейнях и в разговорах: а Гилдон написал нечто о Уичерли, в чем он очень грубо оскорбил и меня, и моих родственников. Лорд Уорик сам сказал мне однажды, что мне бесполезно пытаться быть в хороших отношениях с мистером Аддисоном; что его ревнивый нрав никогда не допустит прочной дружбы между нами; и, чтобы убедить меня в сказанном, заверил, что Аддисон поощрял Гилдона опубликовать эти скандалы и дал ему десять гиней после того, как они были опубликованы. На следующий день, будучи разгоряченным услышанным, я написал письмо мистеру Аддисону, чтобы дать ему понять, что я не в неведении относительно этого его поведения; что если бы я стал сурово отзываться о нем в ответ, то сделал бы это не таким грязным способом; что я предпочел бы прямо и честно сказать ему о его недостатках, признав при этом его достоинства; и что это было бы примерно в таком духе: затем я приложил первый набросок того, что с тех пор называют моей сатирой на Аддисона. С тех пор мистер Аддисон обращался со мной очень любезно».

Стихи об Аддисоне, когда их отправили Аттербери, были сочтены им самыми превосходными из произведений Поупа; и автору посоветовали, раз уж он знает, в чем его сила, не оставлять ее без применения.

В этом году, 1715-м, получив благодаря подписке возможность жить более по своему выбору, убедив отца продать их поместье в Бинфилде, он приобрел, кажется, только на срок своей жизни, тот дом в Туикенеме, проживание в котором впоследствии принесло ему столько славы, и переехал туда с отцом и матерью.

Здесь он посадил виноградные лозы и квинкункс, о которых упоминают его стихи; и, будучи вынужденным проложить подземный ход в сад на другой стороне дороги, он украсил его окаменелостями и удостоил титулом грота — места тишины и уединения, из которого он пытался убедить своих друзей и самого себя, что заботы и страсти могут быть исключены.

Грот не часто является желанием или удовольствием англичанина, которому чаще приходится искать солнце, чем скрываться от него; но раскопка Поупа была необходима как вход в его сад, и, как некоторые люди пытаются гордиться своими недостатками, он извлек украшение из неудобства, и тщеславие создало грот там, где необходимость заставила проложить проход. Часто можно заметить, что люди ученые и склонные к размышлениям гордятся пустяками и что их развлечения кажутся легкомысленными и ребяческими; то ли потому, что люди, сознающие свою великую репутацию, считают себя выше досягаемости критики и в безопасности, допуская небрежные поблажки, то ли потому, что человечество ожидает от высокого гения единообразия величия и следит за его деградацией со злорадным удивлением; подобно тому, кто, проследив глазом за орлом в облаках, стал бы сокрушаться, что тот когда-либо спустился на насест.

Пока тома его Гомера публиковались ежегодно, он собрал свои прежние работы в 1717 году в один том кварто, к которому предпослал предисловие, написанное с большой живостью и элегантностью, которое впоследствии было перепечатано с добавлением некоторых отрывков, которые он поначалу опустил; другие подобные дополнения на полях он сделал в поздних изданиях своих поэм. Уоллер замечает, что поэты теряют половину своей похвалы, потому что читатель не знает, что они вычеркнули. Алчность Поупа к славе научила его искусству получения накопленной чести как от того, что он опубликовал, так и от того, что он подавил.

В этом году его отец внезапно скончался на семьдесят пятом году жизни, проведя двадцать девять лет в уединении. Он известен лишь по характеристике, которую дал ему сын. Если деньги, с которыми он удалился от дел, были заработаны им самим, то он торговал очень успешно в те времена, когда внезапное богатство было редко достижимым.

Публикация «Илиады» была наконец завершена в 1720 году. Блеск и успех этой работы нажили Поупу много врагов, которые пытались умалить его способности. Бернет, который впоследствии стал судьей с немалой репутацией, осудил его в произведении под названием «Гомериды» еще до того, как оно было опубликовано. Дакет также пытался выставить его смешным. Деннис был постоянным преследователем всех его занятий. Но кто бы ни были его критики, их сочинения утрачены, а имена, которые сохранились, сохранились в «Дунсиаде».

В этом катастрофическом 1720 году национального безумия, когда от Компании Южных морей ожидали больше богатств, чем может похвастаться Перу, когда зараза алчности поразила каждый ум и даже поэты жаждали богатства, Поуп был охвачен всеобщей страстью и рискнул частью своих денег. Акции выросли в цене, и некоторое время он считал себя обладателем тысяч. Но этот сон о счастье длился недолго; и он, кажется, проснулся достаточно рано, чтобы выйти из дела с потерей лишь того, что, как он когда-то думал, он выиграл, а возможно, и не полностью того.

В следующем году он опубликовал несколько избранных поэм своего друга доктора Парнелла с очень элегантным посвящением графу Оксфорду, который после всех своих невзгод и опасностей жил тогда в уединении, все еще под гнетом победившей фракции, которая не могла найти удовольствия в том, чтобы слышать его похвалу.

В том же 1721 году он выпустил издание Шекспира. Его имя теперь имело такой авторитет, что Тонсон счел себя вправе, приложив его, потребовать подписку в шесть гиней за пьесы Шекспира в шести томах кварто; и его ожидание не сильно обмануло его, ибо из семисот пятидесяти экземпляров, которые он напечатал, он распространил большое количество по предложенной цене. Репутация этого издания, правда, впоследствии упала так низко, что сто сорок экземпляров были проданы по шестнадцать шиллингов каждый.

Об этом предприятии, к которому Поупа побудило вознаграждение в двести семнадцать фунтов двенадцать шиллингов, он, кажется, никогда впоследствии не вспоминал без досады; ибо Теобальд, человек тяжелого усердия, с весьма скудными способностями, сначала в книге под названием «Восстановленный Шекспир», а затем в формальном издании, обнаружил его недостатки со всей дерзостью победы; и поскольку он был теперь достаточно высоко, чтобы его боялись и ненавидели, Теобальд получил от других всю помощь, которую можно было предоставить из желания унизить высокомерный характер.

С этого времени Поуп стал врагом редакторов, составителей, комментаторов и словесных критиков; и надеялся убедить мир, что он потерпел неудачу в этом предприятии лишь из-за того, что его ум был слишком велик для столь мелких занятий.

Поуп в своем издании, несомненно, сделал много вещей неправильно и оставил многое недоделанным; но пусть он не будет лишен должной похвалы. Он был первым, кто знал, по крайней мере первым, кто сказал, с помощью каких средств можно улучшить текст. Если он осматривал ранние издания небрежно, он научил других быть более точными. В своем предисловии он с большим мастерством и элегантностью расширил характеристику, данную Шекспиру Драйденом; и он привлек внимание публики к его работам, которые, хотя о них часто упоминали, мало читали.

Вскоре после появления «Илиады», решив не давать остыть всеобщему расположению, он опубликовал предложения о переводе «Одиссеи» в пяти томах за пять гиней. Он был готов, однако, теперь иметь помощников в своем труде, будучи либо утомленным трудом над чужими мыслями, либо услышав, как сообщает Раффхед, что Фентон и Брум уже начали работу, и предпочитая иметь их союзниками, а не соперниками.

В патенте, вместо того чтобы сказать, что он «перевел» «Одиссею», как он говорил об «Илиаде», он говорит, что «предпринял» перевод; а в предложениях подписка, как сказано, предназначена не только для его собственного пользования, но и для «двух его друзей, которые помогали ему в этой работе».

В 1723 году, пока он был занят этой новой версией, он предстал перед лордами на памятном процессе епископа Аттербери, с которым жил в большой близости и частой переписке. Аттербери честно рекомендовал ему изучение папистской полемики в надежде на его обращение; на что Поуп ответил в манере, которая не может сильно рекомендовать его принципы или его суждение. В вопросах и проектах обучения они соглашались лучше. Его вызвали на суд, чтобы дать отчет о домашней жизни и частных занятиях Аттербери, чтобы стало ясно, как мало времени у него оставалось для заговоров. У Поупа было мало слов, чтобы высказаться, и в этих немногих он допустил несколько ошибок.

Его письма к Аттербери выражают величайшее уважение, нежность и благодарность; «возможно, — говорит он, — не только в этом мире у меня может быть причина помнить епископа Рочестерского». На их последней встрече в Тауэре Аттербери подарил ему библию.

Из «Одиссеи» Поуп перевел только двенадцать книг; остальные были работой Брума и Фентона: примечания были написаны целиком Брумом, который был вознагражден не слишком щедро. Публику тщательно держали в неведении относительно различных долей; и в заключении был приложен отчет, который теперь известен как не соответствующий действительности. Первый экземпляр книг Поупа вместе с книгами Фентона можно увидеть в Музее. Части Поупа менее исправлены, чем «Илиада», а последние книги «Илиады» менее, чем первые. Он стал ловким благодаря практике, и каждый лист позволял ему писать следующий с большей легкостью. Книги Фентона имеют очень мало исправлений рукой Поупа. Книги Брума не были найдены; но Поуп жаловался, как сообщается, что у него было много хлопот с их исправлением.

Его контракт с Линтотом был таким же, как на «Илиаду», за исключением того, что ему должны были платить только сто фунтов за каждый том. Число подписчиков составило пятьсот семьдесят четыре, а копий — восемьсот девятнадцать; так что его прибыль, после того как он расплатился с помощниками, была все еще весьма значительной. Работа была закончена в 1725 году; и с того времени он решил больше не делать переводов.

Продажи не оправдали ожиданий Линтота; и тогда он притворился, что обнаружил некое мошенничество со стороны Поупа, и начал или пригрозил судебным иском в Канцлерском суде.

На английскую «Одиссею» была опубликована критика Спенсом, в то время лектором поэзии в Оксфорде; человеком, чьи познания были не очень велики, а ум не очень силен. Его критика, однако, была обычно справедливой; то, что он думал, он думал правильно; и его замечания были рекомендованы его хладнокровием и беспристрастностью. В нем Поуп получил первый опыт критика без злобы, который считал своим долгом как показывать достоинства, так и разоблачать недостатки; который осуждал с уважением и хвалил с готовностью.

Этой критикой Поуп был так мало оскорблен, что искал знакомства с автором, который с того времени жил с ним в большой близости, присутствовал при его последних часах и составил записи его бесед. Расположение Поупа рекомендовало его великим и могущественным; и он получил очень ценные церковные должности.

Вскоре после этого Поуп возвращался домой после визита в карете друга, которая при проезде через мост перевернулась в воду; окна были закрыты, и, будучи не в силах открыть их, он был в опасности неминуемой смерти, когда форейтор вытащил его, разбив стекло, осколки которого порезали два его пальца таким образом, что он потерял их подвижность.

Вольтер, который тогда был в Англии, прислал ему письмо с утешением. Его принимал Поуп за своим столом, где он говорил с такой грубостью, что миссис Поуп была вынуждена выйти из комнаты. Поуп обнаружил с помощью хитрости, что он был шпионом двора, и никогда не считал его человеком, достойным доверия.

Вскоре после этого, в 1727 году, он объединился со Свифтом, который тогда был в Англии, чтобы опубликовать три тома «Смеси», в которые, среди прочего, он вставил «Мемуары приходского клерка», высмеивающие важность Бернета в его собственной истории, и «Дебаты о черных и белых лошадях», написанные со всеми формальностями судебного процесса с помощью, как говорят, мистера Фортескью, впоследствии хранителя свитков. Перед этими «Смесями» стоит предисловие, подписанное Свифтом и Поупом, но, по-видимому, написанное Поупом; в котором он делает нелепую и романтическую жалобу на грабежи, совершаемые над авторами путем тайного захвата и продажи их бумаг. Он рассказывает в трагических тонах, как «кабинеты больных и шкафы мертвых были взломаны и разграблены»; как будто эти насилия часто совершаются ради бумаг неопределенной и случайной ценности, которые редко провоцируются настоящими сокровищами; как будто эпиграммы и эссе находятся в опасности там, где золото и бриллианты в безопасности. Кот, на которого охотятся из-за его мускуса, по словам Поупа, является лишь эмблемой остроумца, которого преследуют книготорговцы.

Его жалоба, однако, получила некоторое подтверждение; ибо в том же году письма, написанные им мистеру Кромвелю в юности, были проданы миссис Томас Керллу, который их напечатал.

В этих «Смесях» было впервые опубликовано «Искусство погружения в поэзии», которое, в силу такой цепи последствий, как это обычно бывает в литературных ссорах, в скором времени, по словам Поупа, послужило поводом к «Дунсиаде».

В следующем году, 1728-м, он начал применять совет Аттербери на практике; и показал свои сатирические способности, опубликовав «Дунсиаду», одно из своих величайших и наиболее тщательно проработанных произведений, в котором он попытался погрузить в презрение всех писателей, которыми был атакован, и некоторых других, которых считал неспособными защитить себя.

Во главе дураков он поставил бедного Теобальда, которого обвинил в неблагодарности; но чьим настоящим преступлением, как предполагалось, было то, что он пересмотрел Шекспира более удачно, чем он сам. Эта сатира возымела эффект, на который он рассчитывал, очернив характеры, которых она коснулась. Ральф, который без необходимости вмешался в ссору и получил место в последующем издании, жаловался, что некоторое время был под угрозой голодной смерти, так как книготорговцы больше не имели никакого доверия к его способностям.

Распространение этой поэмы было постепенным и медленным; план, если не совсем новый, был мало понятен обычным читателям. Многие аллюзии требовали пояснения; имена часто выражались только начальными и конечными буквами, и, если бы они были напечатаны полностью, были такими, которые мало кто знал или помнил. Сам предмет не имел ничего общеинтересного, ибо кого волновало знать, что тот или иной писака — дурак? Если бы, следовательно, было возможно для тех, кто подвергся нападкам, скрыть свою боль и негодование, «Дунсиада» могла бы пробивать себе путь в мире очень медленно.

Этого, однако, ожидать не приходилось: каждый человек важен для самого себя, а следовательно, по его собственному мнению, и для других; и, полагая, что мир уже знаком со всеми его удовольствиями и страданиями, он, возможно, первым публикует обиды или несчастья, о которых никто никогда не узнал бы, если бы он не рассказал о них сам, и над которыми те, кто их слышит, будут только смеяться; ибо никто не сочувствует страданиям тщеславия.

История «Дунсиады» очень подробно изложена самим Поупом в посвящении, которое он написал лорду Мидлсексу от имени Сэвиджа.

«Я расскажу о войне дураков (ибо так ее обычно называли), которая началась в 1727 году и закончилась в 1730-м».

«Когда доктор Свифт и мистер Поуп сочли уместным, по причинам, указанным в предисловии к их «Смесям», опубликовать такие свои небольшие произведения, которые случайно попали в свет, к ним был добавлен трактат о «Батосе», или «Искусстве погружения в поэзии». Случилось так, что в одной главе этого произведения различные виды плохих поэтов были распределены по классам, перед которыми были поставлены почти все буквы алфавита; (большая часть их — наугад;) но таково было число поэтов, выдающихся в этом искусстве, что кто-то да принимал каждую букву на свой счет: все впали в такую ярость, что в течение полугода или более обычные газеты (в большинстве из которых они имели некоторую долю собственности, будучи наемными писателями) были заполнены самыми оскорбительными ложью и сквернословием, какие только могли придумать; свобода, которой ничуть не стоит удивляться у этих людей и в этих газетах, которые в течение многих лет, во время бесконтрольной лицензии прессы, поносили почти всех великих людей эпохи, и это безнаказанно, так как их собственные личности и имена были совершенно секретны и неизвестны».

«Это навело мистера Поупа на мысль, что у него теперь есть возможность сделать добро, обнаружив и вытащив на свет этих общих врагов человечества; поскольку для того, чтобы обесценить эту всеобщую клевету, достаточно было показать, какими презренными людьми были ее авторы. Он не терял надежды, что, проявив тупость тех, кому нечего было рекомендовать, кроме злобы, либо книготорговцы не найдут выгоды в их найме, либо сами люди, будучи обнаруженными, не наберутся смелости продолжать столь незаконное занятие. Именно это породило «Дунсиаду»; и он считал счастьем, что благодаря недавнему потоку клеветы на него самого он приобрел такое особое право на их имена, которое было необходимо для этого замысла».

«12 марта 1729 года в Сент-Джеймсе эта поэма была представлена королю и королеве (которые ранее изволили прочитать ее) достопочтенным сэром Робертом Уолполом; и несколько дней спустя весь тираж был взят и распространен несколькими дворянами и лицами первого ранга».

«Это, безусловно, верное наблюдение, что никто так не нетерпим к критике, как те, кто является величайшими клеветниками, что было удивительно продемонстрировано по этому случаю. В день, когда книга была впервые выставлена на продажу, толпа авторов осадила магазин; мольбы, советы, угрозы судом и побоями, даже крики о государственной измене — все было использовано, чтобы помешать выходу «Дунсиады»; с другой стороны, книготорговцы и разносчики приложили не меньшие усилия, чтобы достать ее. Что могли сделать несколько бедных авторов против такого огромного большинства, как публика? Нельзя было остановить поток пальцем; так что она вышла».

«Ее сопровождало много комичных обстоятельств. Дураки (ибо так их называли) проводили еженедельные клубы, чтобы совещаться о враждебных действиях против автора; один написал письмо великому министру, уверяя его, что мистер Поуп — величайший враг, который есть у правительства; а другой купил его изображение из глины, чтобы казнить его в чучеле; этим печальным родом удовлетворения джентльмены были немного утешены».

«Поскольку некоторые ложные издания книги имели сову на фронтисписе, истинное, чтобы отличиться, поместило вместо нее осла, нагруженного авторами. Затем, когда было напечатано еще одно подложное издание с тем же ослом, новое издание в октаво вернулось для отличия снова к сове. Отсюда возникло великое состязание книготорговцев против книготорговцев и объявлений против объявлений; одни рекомендовали издание с совой, а другие — издание с ослом; по этим названиям их и стали различать, к великой чести также джентльменов из «Дунсиады»».

Поуп, судя по этому повествованию, созерцал свою победу над дураками с большим ликованием; и таков был его восторг от шума, который он поднял, что на время его естественная чувствительность была приостановлена, и он читал упреки и инвективы без эмоций, рассматривая их лишь как необходимые последствия той боли, которую он радовался причинить.

Нельзя, однако, скрыть, что, по его собственному признанию, он был агрессором; ибо никто не верит, что буквы в «Батосе» были расставлены наугад; и можно обнаружить, что, когда он думает, что скрыт, он потакает обычному тщеславию обычных людей и торжествует по поводу тех отличий, которые он делал вид, что презирает. Он гордится тем, что его книга была представлена королю и королеве достопочтенным сэром Робертом Уолполом; он гордится тем, что они читали ее раньше; он гордится тем, что издание было раскуплено знатью и лицами первого ранга.

Издание, о котором он говорит, было, я полагаю, тем, которое, указывая в тексте имена, а в примечаниях — характеры тех, кого он высмеял, было сделано понятным и занимательным. Критики теперь объявили о своем одобрении плана, и обычный читатель начал любить его без страха; те, кто был чужд мелкой литературе и, следовательно, неспособен расшифровать инициалы и пропуски, теперь получили имена и лица, представленные их взору; и наслаждались видимым эффектом тех стрел злобы, которые они до сих пор созерцали как выпущенные в воздух.

Деннис, после новой провокации, теперь данной ему, возобновил вражду, которая на время была умиротворена взаимными любезностями; и опубликовал замечания, которые до тех пор скрывал, на «Похищение локона». Многие другие ворчали втайне или изливали свое негодование в газетах эпиграммами или инвективами.

Дакет, действительно, будучи упомянутым как любящий Бернета с «благочестивой страстью», притворился, что его моральный характер был задет, и некоторое время заявлял о своем решении отомстить с дубинкой. Но Поуп успокоил его, изменив «благочестивую страсть» на «сердечную дружбу»; и примечанием, в котором он яростно отрицает злонамеренность смысла, приписываемого первому выражению.

Аарон Хилл, который был представлен как ныряющий за призом, объяснялся с Поупом в манере, настолько превосходящей всякое низкое выпрашивание, что Поуп был вынужден юлить и увертываться, иногда отрицая, а иногда извиняясь; он сначала пытается ранить, а затем боится признать, что имел в виду удар.

«Дунсиада» в полном издании адресована доктору Свифту: часть примечаний была написана доктором Арбетнотом; и было предпослано апологетическое письмо, подписанное Клеландом, но, как предполагается, написанное Поупом.

После этой всеобщей войны с тупостью он, кажется, некоторое время предавался спокойствию; но его последующие произведения доказывают, что он не бездельничал. Он опубликовал в 1731 году поэму о «Вкусе», в которой он очень подробно и сурово критикует дом, обстановку, сады и развлечения Тимона, человека большого богатства и малого вкуса. Под Тимоном все повсеместно подразумевали, а граф Берлингтон, которому была адресована поэма, в частном порядке говорил, что он имел в виду герцога Чандоса; человека, возможно, слишком увлеченного пышностью и показухой, но доброго и благодетельного нрава, и который, следовательно, имел голос публики в свою пользу.

Поэтому был поднят яростный крик против неблагодарности и вероломства Поупа, который, как говорили, был обязан покровительству Чандоса подарком в тысячу фунтов и который получил возможность оскорбить его благодаря любезности его приглашения.

Получение тысячи фунтов Поуп публично отрицал; но от упрека, который навлекла на него атака на столь любезный характер, он пытался уйти всеми средствами. Имя Клеланда снова было использовано в оправдании, которым никто не был удовлетворен; и в конце концов он был вынужден укрыть свою дерзость за притворством и попытаться сделать так, чтобы не верили в то, что он никогда не имел уверенности открыто отрицать. Он написал оправдательное письмо герцогу, на которое ответили с большим великодушием, как человек, который принял его извинение, не веря его заверениям. Он сказал, что высмеять его вкус или его постройки было бы безразличным действием для другого человека; но что для Поупа, после взаимной любезности, которая была обменена между ними, это было менее легко извинительно.

Поуп в одном из своих писем, жалуясь на обращение, которое нашла его поэма, «признает, что такие критики могут запугать его, даже почти убедить его больше не писать, что является комплиментом, которого заслуживает этот век». Человек, который угрожает миру, всегда смешон; ибо мир может легко обойтись без него и через короткое время перестанет скучать по нему. Я слышал об идиоте, который имел обыкновение мстить за свои досады, лежа всю ночь на мосту. «Нет ничего, — говорит Ювенал, — во что человек не поверил бы в свою пользу». Поупа льстили до тех пор, пока он не возомнил себя одной из движущих сил в системе жизни. Когда он говорил о том, чтобы отложить перо, те, кто сидел вокруг него, умоляли и просили; и самолюбие не позволяло ему заподозрить, что они уходили и смеялись.

Следующий год лишил его Гея, человека, которого он знал давно и которого, казалось, любил с большей нежностью, чем любого другого из своих литературных друзей. Поупу было теперь сорок четыре года; возраст, в котором ум начинает менее легко допускать новое доверие, а воля становится менее гибкой; и когда, следовательно, уход старого друга ощущается очень остро.

В следующем году он потерял мать, не от неожиданной смерти, ибо она дожила до девяноста трех лет; но она не умерла неоплаканной. Сыновняя почтительность Поупа была в высшей степени любезной и образцовой; его родители имели счастье жить до тех пор, пока он не достиг вершины поэтической репутации, пока он не был обеспечен в своем состоянии и не имел соперника в своей славе, и не находили уменьшения его уважения или нежности. Какова бы ни была его гордость, перед ними он был послушен; и какова бы ни была его раздражительность, с ними он был нежен. Жизнь имеет среди своих успокаивающих и тихих утешений немного вещей, которые лучше дать, чем такой сын.

Одним из эпизодов жизни Поупа, который, кажется, заслуживает некоторого исследования, была публикация писем между ним и многими его друзьями, которые, попав в руки Керлла, алчного книготорговца с недоброй славой, были им напечатаны и проданы. Этот том, содержащий некоторые письма от дворян, побудил Поупа к преследованию его в палате лордов за нарушение привилегий, и он сам присутствовал, чтобы разжечь негодование своих друзей. Керлл появился в суде и, зная, что ему не грозит большая опасность, говорил о Поупе с очень малым почтением. «У него, — сказал Керлл, — есть талант к стихосложению, но в прозе я считаю себя равным ему». Когда приказы палаты были изучены, ни один из них, по-видимому, не был нарушен; Керлл ушел торжествующим, а Поуп остался искать какое-то другое средство.

Версия Керлла заключалась в том, что однажды вечером человек в одежде священника, но с адвокатским воротником, принес и предложил на продажу ряд печатных томов, которые оказались «Эпистолярной перепиской» Поупа; что он не спрашивал имени и не получил его, но дал требуемую цену и счел себя уполномоченным использовать свою покупку для собственной выгоды.

Тому, что Керлл дал правдивый отчет о сделке, разумно верить, потому что никакой лжи никогда не было обнаружено; и когда, несколько лет спустя, я упомянул об этом Линтоту, сыну Бернарда, он заявил, что его мнение таково, что Поуп знал лучше кого-либо другого, как Керлл получил копии, потому что другая посылка была в то же время отправлена ему самому, за которую никогда не требовали платы, так как он объявил о своем решении не платить носильщику и, следовательно, не иметь дела с безымянным агентом.

Такая забота была проявлена, чтобы сделать их публичными, что они были отправлены сразу двум книготорговцам; Керллу, который, вероятно, захватил бы их как добычу; и Линтоту, от которого можно было ожидать, что он даст Поупу информацию о кажущемся ущербе. Линтот, я полагаю, ничего не сделал; а Керлл сделал то, что ожидалось. То, что целью было сделать их публичными, можно разумно предположить, потому что количество, предложенное на продажу частными посланниками, показало, что надежда на прибыль не могла быть мотивом печати.

Кажется, что Поуп, желая напечатать свои письма и не зная, как сделать без обвинения в тщеславии то, что в этой стране делалось очень редко, придумал видимость принуждения; чтобы, когда он мог пожаловаться, что его письма были опубликованы тайно, он мог пристойно и в целях защиты опубликовать их сам.

Частная переписка Поупа, таким образом обнародованная, наполнила нацию похвалами его искренности, нежности и доброжелательности, чистоте его намерений и верности его дружбы. Были некоторые письма, которые очень хороший или очень мудрый человек пожелал бы скрыть; но, поскольку они уже были выставлены напоказ, было непрактично теперь их отозвать.

После прочтения этих писем мистер Аллен впервые ощутил желание узнать его; и с таким рвением он культивировал дружбу, которую только что сформировал, что, когда Поуп рассказал о своем намерении защитить свою собственность подлинным изданием, он предложил оплатить расходы.

Это, однако, Поуп не принял; но со временем запросил подписку на том кварто, который появился в 1737 году, я полагаю, с достаточной прибылью. В предисловии он говорит, что его письма были помещены в библиотеке друга, как говорят, графа Оксфорда, и что украденная оттуда копия была отправлена в печать. История, несомненно, была встречена с разной степенью доверия. Можно подозревать, что предисловие к «Смесям» было написано, чтобы подготовить публику к такому инциденту; и чтобы усилить это мнение, Джеймс Уорсдейл, художник, который был занят в тайных переговорах, но чья правдивость была очень сомнительной, заявил, что он был посланником, который принес по указанию Поупа книги Керллу.

Когда они были таким образом опубликованы и признаны, поскольку они имели отношение к недавним фактам и лицам, либо тогда живым, либо еще не забытым, можно предположить, что они нашли читателей; но поскольку факты были мелкими, а характеры, будучи частными или литературными, были мало известны или мало уважаемы, они не вызвали никакого народного расположения или негодования; книга никогда не становилась предметом разговоров; некоторые читали ее как современную историю, а некоторые, возможно, как образец эпистолярного языка; но те, кто читал ее, не говорили о ней. Не много, следовательно, было добавлено ею к славе или зависти; и я не помню, чтобы она вызвала либо публичную похвалу, либо публичное порицание.

Она имела, однако, в некоторой степени рекомендацию новизны. Наш язык имел мало писем, за исключением писем государственных деятелей. Хауэлл, действительно, около века назад опубликовал свои письма, которые хвалит Морхоф и которые одни из его ста томов продолжают его память. Письма Лавдея были напечатаны только один раз; письма Герберта и Саклинга едва известны. Письма миссис Филлипс (Оринды) одинаково заброшены. А письма Уолша кажутся написанными как упражнения и никогда не были отправлены ни одной живой возлюбленной или другу. Эпистолярное превосходство Поупа имело открытое поле; у него не было английского соперника, живого или мертвого.

Поуп предстает в этом сборнике как связанный с другими современными остроумцами и, безусловно, не терпит позора в сравнении; но следует помнить, что у него была возможность благоприятствовать самому себе; он мог изначально иметь в виду публикацию и писать с осторожностью, или впоследствии выбрать те, которые он наиболее удачно задумал или наиболее усердно проработал; и я не знаю, не кажется ли в его произведениях что-то более обдуманное и искусственное, чем в остальных, за исключением одного длинного письма Болингброка, составленного со всем мастерством и усердием профессионального автора. Действительно, нелегко отличить аффектацию от привычки; тот, кто однажды старательно сформировал стиль, редко пишет впоследствии с полной легкостью. Можно сказать, что Поуп всегда пишет со своей репутацией в голове; Свифт, возможно, как человек, который помнил, что пишет Поупу; но Арбетнот — как тот, кто позволяет мыслям падать с его пера по мере того, как они возникают в его уме.

Перед появлением этих писем он опубликовал первую часть того, что убедил себя считать системой этики, под названием «Опыт о человеке»; который, если его письмо к Свифту от 14 сентября 1725 года правильно объяснено комментатором, был восемь лет под его рассмотрением и успеха которого он, кажется, желал с большой заботой. У него теперь было много открытых и, несомненно, много тайных врагов. Дураки все еще страдали от войны; и превосходство, которое он публично присваивал, располагало мир желать его унижения.

Все это он знал и против всего этого он принял меры. Его собственное имя и имя его друга, которому посвящена работа, были в первых изданиях тщательно скрыты; и поэма, будучи нового рода, приписывалась то одному, то другому, как определяло расположение или блуждала догадка; ее приписывали, говорит Уорбертон, каждому человеку, кроме того единственного, кто мог ее написать. Те, кто любит только тогда, когда им нравится автор, и кто находится под властью имени, осуждали ее; и те восхищались ею, кто готов разбрасывать похвалу наугад, которая, пока она не присвоена, не вызывает зависти. Те друзья Поупа, которым доверили секрет, ходили, расточая почести новорожденному поэту и намекая, что Поуп никогда не был в такой опасности от какого-либо прежнего соперника.

Тем авторам, которых он лично оскорбил, и тем, чье мнение мир считал решающим, и которых он подозревал в зависти или злобе, он послал свое эссе в подарок до публикации, чтобы они могли победить свою собственную вражду похвалами, которые они не могли впоследствии пристойно взять назад.

С этими предосторожностями в 1733 году была опубликована первая часть «Опыта о человеке». Некоторое время ходил слух, что Поуп занят системой морали; но этот замысел не был обнаружен в новой поэме, которая имела форму и название, с которыми ее читатели были незнакомы. Ее прием не был единообразным; некоторые считали ее очень несовершенным произведением, хотя и не без хороших строк. Пока автор был неизвестен, некоторые, как это всегда бывает, благоволили ему как авантюристу, а некоторые осуждали его как самозванца; но все считали его выше пренебрежения; продажи росли, и издания множились.

Последующие издания первого послания продемонстрировали два памятных исправления. Сначала, поэт и его друг,

Свободно блуждают по этой сцене человека, Могучий лабиринт прогулок без плана.

Для чего он написал впоследствии,

Могучий лабиринт, но не без плана:

ибо, если бы не было плана, было бы тщетно описывать или прослеживать лабиринт.

Другое изменение было в этих строках:

И вопреки гордости, и вопреки твоему разуму, Одна истина ясна, что бы ни было, то правильно;

но, обнаружив впоследствии или получив указание, что «истина», которая существует «вопреки разуму», не может быть очень «ясной», он заменил,

И вопреки гордыне, / вопреки заблуждающемуся разуму.

Подобным упущениям подвержен самый энергичный ум, когда он одновременно занят и аргументацией, и поэзией.

Вторая и третья эпистолы были опубликованы; и Поупа, полагаю, все больше подозревали в их авторстве; наконец, в 1734 году он признал четвертую и заявил о своей чести быть поэтом-моралистом.

В заключении достаточно ясно признается, что доктрина «Опыта о человеке» была заимствована у Болингброка, который, как говорят, в кругу своих доверенных лиц высмеивал Поупа за то, что тот принял и развил принципы, последствий которых не осознавал, и слепо распространял мнения, противоречащие его собственным. Утверждалось, будто эти идеи были сведены в стройную систему, изложенную и переданную Поупу, от которого она вернулась лишь преобразованной из прозы в стихи, но это вряд ли может быть правдой. Опыт явно выглядит творением поэта: то, что предоставил Болингброк, могло быть лишь первоначальными принципами; порядок, иллюстрации и украшения — все это должно принадлежать Поупу.

Не моя задача очищать эти принципы от неясности, догматизма или лжи; однако они не были подвергнуты немедленному анализу; у философии и поэзии нечасто бывают одни и те же читатели; и опыт изобиловал блестящими амплификациями и сверкающими фразами, которые читали и которыми восхищались, не уделяя особого внимания их конечной цели; его цветы приковывали взгляд, не замечавший того, что скрывала яркая листва, и некоторое время они процветали в лучах всеобщего одобрения. Настолько мало было обнаружено каких-либо дурных тенденций, что, поскольку невинность не знает подозрений, многие читали его как руководство к благочестию.

Его репутация вскоре привлекла переводчика. Сначала он был переложен на французскую прозу, а затем, Ренелем, — в стихи. Оба перевода попали в руки Круза, который сначала, имея версию в прозе, написал общее порицание, а впоследствии переиздал версию Ренеля с особыми замечаниями к каждому параграфу.

Круз был швейцарским профессором, известным своим трактатом по логике и «Исследованием пирронизма»; и, как бы мало его ни знали или ни ценили здесь, он был не слабым противником. Его ум был одним из тех, в которых философия и благочестие счастливо сочетаются. Он привык к спорам и исследованиям и, возможно, стал слишком склонен к поиску ошибок; но его намерения всегда были благими, суждения — твердыми, а религия — чистой.

Его неустанная бдительность в деле укрепления благочестия заставляла его с недоверием смотреть на все метафизические системы теологии и все чисто рациональные схемы добродетели и счастья; и поэтому вскоре он убедился, что положения Поупа, поскольку они по большей части сводились к естественной религии, были призваны отвратить человечество от откровения и представить весь ход вещей как необходимую цепь нерасторжимого фатализма; и неоспоримо, что во многих местах религиозный взгляд легко может обнаружить выражения, не слишком благоприятные для морали или свободы.

Примерно в это время Уорбертон начал появляться в первых рядах ученых. Это был человек энергичных способностей, с пылким и неистовым умом, подпитываемым неустанными и безграничными изысканиями, с удивительной широтой и разнообразием знаний, которые, однако, не подавляли его воображение и не затуманивали проницательность. В каждую работу он привносил память, полную сведений, наряду с фантазией, богатой оригинальными сочетаниями, и одновременно проявлял силы ученого, мыслителя и остроумца. Но его знания были слишком многообразны, чтобы быть всегда точными, а его изыскания — слишком поспешны, чтобы быть всегда осторожными. Его способности придавали ему высокомерную уверенность, которую он не считал нужным скрывать или смягчать; а его нетерпимость к возражениям располагала его обращаться со своими противниками с таким презрительным превосходством, что читатели обычно становились его врагами и возбуждали против защитника пожелания тех, кто симпатизировал делу. Похоже, он принял решение римского императора «пусть ненавидят, лишь бы боялись»; он не использовал никаких приманок мягкого языка, а желал скорее принудить, чем убедить.

Его стиль многословен без отбора и силен без изящества; он брал слова, которые приходили на ум: его дикция груба и нечиста, а предложения не соразмерены.

В ранний период жизни он тешил себя вниманием второстепенных остроумцев и состоял в переписке с врагами Поупа. Было предъявлено письмо, о котором, возможно, он сам уже забыл, в котором он говорит Конканену: «Драйден, я замечаю, заимствует из-за недостатка досуга, а Поуп — из-за недостатка гения; Мильтон — из гордости, а Аддисон — из скромности». И когда Теобальд опубликовал Шекспира в противовес Поупу, лучшие примечания были предоставлены Уорбертоном.

Но пришло время, когда Уорбертону предстояло изменить свое мнение; и Поуп должен был найти защитника в том, кто внес столь большой вклад в возвышение его соперника.

Высокомерие Уорбертона вызвало против него всяческие ухищрения, и поэтому можно предположить, что его союз с Поупом порицался как лицемерное непостоянство; но, безусловно, можно легко допустить, что в разное время можно думать по-разному о поэтических достоинствах. Такие мнения часто принимаются и отбрасываются без тщательного рассмотрения. Кто из нас не находил причин изменить свое мнение по вопросам гораздо более важным?

Уорбертон, каков бы ни был его мотив, взялся без всякой просьбы спасти Поупа из когтей Круза, освободив его от обвинения в потворстве фатализму или отвержении откровения; и из месяца в месяц продолжал защищать «Опыт о человеке» в литературном журнале того времени под названием «Республика словесности».

Поуп, который, вероятно, начал сомневаться в направленности своей собственной работы, был рад, что положения, полного смысла которых он, как он сам понимал, не знал, могли при любом способе толкования быть истолкованы в хорошем ключе. Насколько он был доволен своим добровольным защитником, ясно показывает следующее письмо:

«11 апреля 1732 г.

«Милостивый государь, — я только что получил от мистера Р. еще два ваших письма. Пишу это в величайшей спешке; но не могу не поблагодарить вас в особенности за ваше третье письмо, которое настолько чрезвычайно ясно, кратко и полно, что я думаю, мистер Круз не должен был получать другого ответа, да и не заслуживал столь хорошего. Могу лишь сказать, что вы оказываете ему слишком много чести, а мне — слишком много справедливости, как бы странно ни звучало это выражение; ибо вы сделали мою систему такой ясной, какой я должен был ее сделать, но не смог. Это, действительно, та же система, что и моя, но проиллюстрированная вашим собственным лучом, как говорят, что наше естественное тело остается тем же, когда оно прославлено. Я уверен, что она мне нравится больше, чем прежде, и так будет с каждым. Я знаю, что имел в виду именно то, что вы объясняете; но я не объяснил свой собственный смысл так хорошо, как вы. Вы понимаете меня так же хорошо, как я сам; но вы выражаете меня лучше, чем я мог бы выразить себя. Пожалуйста, примите мои искреннейшие признания. Не могу не пожелать, чтобы эти письма были собраны в одну книгу, и намерен (с вашего позволения) добиться перевода по крайней мере части или всех их на французский язык; но я не сделаю ни шагу без вашего согласия и мнения и т. д.»

Этим нежным и поспешным принятием оправдательного комментария Поуп засвидетельствовал, что, каков бы ни был кажущийся или реальный смысл принципов, полученных им от Болингброка, он не нападал на религию намеренно; и Болингброк, если он намеревался сделать его, без его собственного согласия, орудием зла, обнаружил его теперь вовлеченным, с открытыми глазами, на стороне истины.

Известно, что Болингброк скрывал от Поупа свои истинные взгляды. Однажды он открыл их мистеру Хуку, который пересказал их Поупу, и тот ответил ему, что он, должно быть, неправильно понял смысл услышанного; а Болингброк, когда беспокойство Поупа побудило его потребовать объяснений, заявил, что Хук его неверно понял.

Болингброк ненавидел Уорбертона, который увел у него ученика; и незадолго до смерти Поупа у них произошел спор, после которого они расстались с взаимной неприязнью.

С этого времени Поуп жил в теснейшей близости со своим комментатором и щедро вознаграждал его доброту и рвение; ибо он представил его мистеру Мюррею, благодаря чьему интересу тот стал проповедником в Линкольнс-Инн; и мистеру Аллену, который отдал ему свою племянницу и свое поместье, а следовательно, и епископство. Умирая, он оставил ему права на свои сочинения; наследство, которое можно разумно оценить в четыре тысячи фунтов.

Привязанность Поупа к «Опыту о человеке» проявилась в его желании его распространения. Добсон, завоевавший репутацию своим переводом «Соломона» Прайора, был нанят им для перевода его на латинские стихи и некоторое время жил для этой цели в Туикенеме; но он оставил свою работу, какова бы ни была причина, незаконченной; и по приглашению Бенсона взялся за более долгую задачу — «Потерянный рай». Затем Поуп попросил своего друга найти ученого, который переложил бы его опыт на латинскую прозу; но подобного труда так и не появилось.

Поуп жил в это время «среди великих» с тем приемом и уважением, на которые давали право его произведения и которые он не омрачил никаким личным проступком или партийной предвзятостью. Хотя Болингброк был его другом, Уолпол не был его врагом; но относился к нему с таким вниманием, что по его просьбе ходатайствовал и получил от французского министра аббатство для мистера Саудкота, которого он считал обязанным вознаградить этим проявлением своего влияния за ту пользу, которую получил от его помощи во время долгой болезни.

Говорили, что когда двор был в Ричмонде, королева Каролина объявила о своем намерении посетить его. Это могло быть лишь небрежным излиянием, о котором больше не вспоминали: однако слух о таком внимании вскоре был у многих на устах; и, если я не забыл или неверно понял рассказ Сэвиджа, Поуп, притворяясь, что отклоняет то, что еще не было предложено, на время покинул свой дом, полагаю, не по какой-либо иной причине, кроме как из страха, что его сочтут остающимся дома в ожидании чести, которая не будет оказана. Поэтому он был сердит на Свифта, который изображает его «отказывающимся от визитов королевы», потому что знал, что то, что никогда не предлагалось, никогда не было отвергнуто.

Помимо общей системы морали, предположительно содержащейся в «Опыте о человеке», он намеревался написать отдельные поэмы о различных обязанностях или условиях жизни; одна из них — эпистола лорду Батерсту, 1733 года, «Об использовании богатства», произведение, на которое, как он заявлял, было потрачено много труда.

В эту поэму исторически вплетены некоторые инциденты и введены некоторые известные персонажи, наряду с другими, о которых трудно сказать, насколько они реальны или вымышлены; но похвала Кирлу, человеку из Росса, заслуживает особого рассмотрения, который, после долгого и напыщенного перечисления своих общественных работ и частной благотворительности, как говорят, распространял все эти блага, имея «пятьсот в год». Чудеса охотно рассказывают и охотно слушают. Истина в том, что Кирл был человеком известной честности и активного благородства, чьими стараниями богатых убеждали делать взносы на его благотворительные проекты; это влияние он приобрел примером щедрости, проявляемой в полной мере своих возможностей, и таким образом смог давать больше, чем имел. Этот отчет мистер Виктор получил от священника того места: и я сохранил его, чтобы похвала хорошему человеку, став более правдоподобной, могла быть более весомой. Повествования о романтической и невыполнимой добродетели будут читать с удивлением, но то, что недостижимо, рекомендуется напрасно; чтобы к добру можно было стремиться, оно должно быть показано как возможное.

Это единственное произведение, в котором автор дал намек на свою религию, высмеяв церемонию сожжения папы и упомянув с некоторым негодованием надпись на памятнике.

Когда эта поэма была впервые опубликована, диалог, не имея указательных писем, был запутанным и неясным. Поуп, кажется, писал без сколько-нибудь отчетливого замысла; ибо он называет «Эпистолой к Батерсту» то, в чем Батерст представлен говорящим.

Впоследствии, в 1734 году, он посвятил лорду Кобэму свои «Характеры людей», написанные с пристальным вниманием к работе ума и модификациям жизни. В этой поэме он попытался утвердить и проиллюстрировать свою любимую теорию «господствующей страсти», под которой он понимает изначальную направленность желания к какому-то конкретному объекту; врожденную привязанность, которая придает всякому действию определенную и неизменную тенденцию и воздействует на всю систему жизни, либо открыто, либо более скрыто, через посредство какой-либо случайной или подчиненной склонности.

В существовании любой страсти, столь врожденной и непреодолимой, можно разумно усомниться. Человеческие характеры отнюдь не постоянны; люди меняются при смене места, состояния, знакомств; тот, кто в одно время является любителем удовольствий, в другое — любитель денег. Те, конечно, кто достигает какого-либо совершенства, обычно проводят жизнь в одном стремлении: ибо совершенство нечасто достигается на более легких условиях. Но к конкретному виду совершенства людей направляет не восходящая планета или преобладающий темперамент, а первая прочитанная книга, какой-то ранний разговор, который они слышали, или случай, который возбудил пыл и соревнование.

Следует, по крайней мере, признать, что эта «господствующая страсть», предшествующая разуму и наблюдению, должна иметь объект, независимый от человеческого замысла; ибо не может быть естественного желания искусственного блага. Ни один человек, следовательно, не может родиться, в строгом понимании, любителем денег; ибо он может родиться там, где денег не существует: не может он родиться и, в моральном смысле, любителем своей страны; ибо общество, политически регулируемое, есть состояние, противопоставленное естественному состоянию; и любое внимание к тому объединению интересов, которое составляет счастье страны, возможно только для тех, кому исследование и размышление позволили его постичь.

Эта доктрина сама по себе пагубна, а также ложна; ее тенденция заключается в том, чтобы породить веру в своего рода моральное предопределение или господствующий принцип, которому нельзя сопротивляться; тот, кто признает это, готов подчиниться любому желанию, которое вызовут каприз или случай, и льстить себе тем, что он подчиняется лишь законному владычеству природы, повинуясь непреодолимой власти своей «господствующей страсти».

Поуп сформировал свою теорию с таким малым мастерством, что в примерах, которыми он ее иллюстрирует и подтверждает, он смешал страсти, аппетиты и привычки.

К «Характерам людей» он добавил вскоре после этого, в эпистоле, предположительно адресованной Марте Блаунт, но которую последнее издание у нее отобрало, «Характеры женщин». Эта поэма, над которой трудились с большим усердием и, по мнению автора, с большим успехом, была проигнорирована при первой публикации, как полагает комментатор, потому что публика была проинформирована объявлением, что она содержит «ни одного характера, списанного с натуры»; утверждение, в которое Поуп, вероятно, не ожидал и не желал, чтобы поверили, и в котором он вскоре дал своим читателям достаточный повод усомниться, сказав им в примечании, что работа несовершенна, потому что часть его предмета — «порок слишком высокого полета», чтобы быть еще разоблаченным.

Время, однако, вскоре пришло, когда стало безопасно выставить герцогиню Мальборо под именем Атоссы; и ее характер был вставлен без особой чести для благодарности писателя.

Он публиковал время от времени, между 1730 и 1740 годами, имитации различных поэм Горация, обычно со своим именем, а однажды, как подозревали, без него. То, что он по моральным принципам стыдился признать, он должен был подавить. В этих произведениях бесполезно устанавливать даты, так как они редко имели большое отношение к современности и, возможно, долго были у него в руках.

Этот способ имитации, при котором древние становятся привычными путем адаптации их чувств к современным темам, путем заставления Горация говорить о Шекспире то, что он первоначально говорил об Эннии, и приспособления его сатир на Пантолаба и Номентана к льстецам и расточителям нашего времени, был впервые применен в правление Карла II Олдемом и Рочестером, по крайней мере, я не помню более древних примеров. Это своего рода средняя композиция между переводом и оригинальным замыслом, которая нравится, когда мысли неожиданно применимы, а параллели удачны. Похоже, это было любимое развлечение Поупа; ибо он довел его дальше, чем любой прежний поэт.

Он опубликовал также возрождение, в более гладких стихах, сатир доктора Донна, что было рекомендовано ему герцогом Шрусбери и графом Оксфордом. Они не произвели большого впечатления на публику. Поуп, кажется, знал об их слабости и поэтому подавил их, пока еще стремился к росту репутации, но рискнул ими, когда посчитал, что их недостатки скорее будут приписаны Донну, чем ему самому.

Эпистола к доктору Арбетноту, которая, по-видимому, происходит в своем первоначальном замысле от «Обращения к своему духу» Буало, была опубликована в январе 1735 года, примерно за месяц до смерти того, кому она посвящена. Следует сожалеть, что Арбетнот был лишен либо чести, либо удовольствия; человек, достойный уважения за свою ученость, любезный в жизни и почтенный за свое благочестие.

Арбетнот был человеком великого понимания, искусным в своей профессии, сведущим в науках, знакомым с античной литературой и способным оживить свою массу знаний ярким и активным воображением; ученый с большим блеском остроумия; остроумец, который в толпе жизни сохранил и обнаружил благородный пыл религиозного рвения.

В этой поэме Поуп, кажется, сводит счеты с публикой. Он оправдывается от порицаний; и с достоинством, скорее, чем с высокомерием, подкрепляет свои собственные притязания на доброту и уважение.

В эту поэму вплетены несколько параграфов, которые были ранее напечатаны как фрагмент, и среди них сатирические строки об Аддисоне, из которых последний двустишие был дважды исправлен. Сначала было,

Кто не улыбнется, если такой человек есть? / Кто не рассмеется, если это Аддисон?

Затем,

Кто не опечалится, если такой человек есть? / Кто не рассмеется, если это Аддисон?

Наконец стало,

Кто не рассмеется, если такой человек есть? / Кто не заплачет, если это Аттик?

Он был в это время в открытой войне с лордом Херви, который отличился как стойкий приверженец министерства; и, будучи оскорблен презрительным ответом на один из своих памфлетов, вызвал Палтни на дуэль. Кто из них — он или Поуп — сделал первый выпад, пожалуй, теперь нелегко узнать: он написал инвективу против Поупа, которого называет «твердым, как твое сердце, и таким же безвестным, как твое рождение»; и намекает, что его отец был шляпником. На это Поуп написал ответ в стихах и прозе; стихи находятся в этой поэме; а проза, хотя она никогда не была отправлена, напечатана среди его писем; но для хладнокровного читателя нынешнего времени не представляет ничего, кроме утомительной злобы.

Его последние сатиры общего рода были двумя диалогами, названными по году их публикации: «Семнадцатьсот тридцать восьмой». В этих поэмах многих хвалят, а многих порицают. Поуп был тогда запутан в оппозиции; последователь принца Уэльского, который обедал в его доме, и друг многих, кто препятствовал и порицал поведение министров. Его политическая предвзятость была слишком явно показана: он забыл осторожность, с которой он проходил в свои ранние годы, неповрежденным и невинным, через гораздо более жестокие конфликты фракций.