«Сочинения достопочтенного Эдмунда Бёрка, том 7»

Но каково бы ни было состояние других частей Европы, общепризнано, что состояние Британии было хуже всех. Некоторые писатели утверждали, что, за исключением тех, кто нашел убежище в горах Уэльса и в Корнуолле или бежал в Арморику, британская раса была в некотором роде уничтожена. Что необычно, мы находим Англию в весьма сносном состоянии населения менее чем через два столетия после первого вторжения саксов; и трудно представить, чтобы переселение или прирост этого единственного народа могли быть столь краткими для заселения столь обширной территории. Другие говорят о бриттах не как об истребленных, а как о низведенных до состояния рабства; и здесь эти писатели фиксируют происхождение личного и поземельного рабства в Англии.

Я честно изложу читателю все, что мне удалось обнаружить относительно существования или состояния этого несчастного народа. То, что они были гораздо более сломлены и сокращены, чем любая другая нация, попавшая под германскую власть, я думаю, можно сделать вывод из двух соображений. Во-первых, что во всех других частях Европы древний язык сохранялся после завоевания и в конце концов слился с языком завоевателей; тогда как в Англии саксонский язык получил мало или вовсе не получил влияния от валлийского; и кажется, даже среди самых низших слоев населения, он продолжал оставаться диалектом чистого тевтонского языка до времени, когда он сам был смешан с норманнским. Во-вторых, что на континенте христианская религия после северных нашествий не только сохранилась, но и процветала. Она была очень рано и повсеместно принята господствующим народом. В Англии она была настолько полностью искоренена, что, когда Августин предпринял свою миссию, не представляется, что среди всех саксов был хотя бы один человек, исповедующий христианство.

500 г. н. э. Внезапное исчезновение древней религии и языка, по-видимому, достаточно показывает, что Британия должна была пострадать больше, чем любая из соседних наций на континенте. Но нельзя скрывать, что существуют также доказательства того, что британская раса, хотя и значительно уменьшившаяся, не была полностью истреблена, и что те, кто остался, не были, просто как бритты, низведены до рабства. Ибо они упоминаются как существующие в некоторых из более ранних саксонских законов. В этих законах им разрешается компенсация наравне с низшим сортом англичан; и им даже разрешается, как и англичанам, выйти из этого низкого ранга в более свободное состояние. Это деградация, но не рабство. [27] Дела всего того периода, однако, покрыты мраком, который невозможно рассеять. У бриттов было мало досуга или способности написать справедливый отчет о войне, которой они были разорены; а англосаксы, которые сменили их, внимательные только к оружию, до своего обращения не знали употребления букв.

Именно на этом затемненном театре некоторые старые писатели ввели тех персонажей и действия, которые дали столь обильный материал поэтам и столько недоумения историкам. Это сказочный и героический век нашей нации. После естественных и справедливых представлений римской сцены, сцена снова переполнена чародеями, великанами и всеми экстравагантными образами самой дикой и отдаленной древности. Ни один персонаж не занимает столь заметного места в этих историях, как король Артур: принц, британского или римского происхождения, рожденный на этом острове или в Арморике, неизвестно; но представляется, что он противостоял саксам с замечательной добродетелью и немалой степенью успеха, что сделало его и его подвиги столь большим предметом романтики, что оба почти отрицаются историей. Свет едва начинает брезжить до введения христианства, которое, принося с собой использование букв и искусства гражданской жизни, дает одновременно более справедливый отчет о вещах и фактах, которые более достойны изложения: и нет, действительно, никакой революции столь примечательной в английской истории.

Епископы Рима некоторое время вынашивали планы обращения англосаксов. Папа Григорий, прозванный Великим, преследовал этот благочестивый замысел с необычайным рвением; и в конце концов он нашел обстоятельство, весьма благоприятное для него, в браке дочери Хариберта, короля франков, с правящим монархом Кента. Эта возможность побудила папу Григория поручить Августину, монаху из Реймса и человеку выдающегося благочестия, предпринять это трудное предприятие.

600 г. н. э. В 600 году от Христа, через 150 лет после прихода первых саксонских колоний в Англию, Этельберт, король Кента, получил известие о прибытии в его владения группы людей в иностранном одеянии, практикующих несколько странных и необычных церемоний, которые просили провести их к присутствию короля, заявляя, что у них есть вещи, которые они должны сообщить ему и его народу, имеющие величайшее значение для их вечного благополучия. Это был Августин с сорока соратниками своей миссии, которые теперь высадились на острове Танет, в том же месте, через которое саксы вошли ранее, когда они искоренили христианство.

Король выслушал их под открытым небом, чтобы предотвратить [28], согласно принципу друидического суеверия, последствия их чар. Августин говорил через франкского переводчика. Франки и саксы были одного происхождения и использовали в то время один и тот же язык. Он был благосклонно принят; и место в городе Кентербери, столице Кента, было выделено для проживания его и его спутников. Они вошли в Кентербери в процессии, предшествуемые двумя людьми, которые несли серебряный крест и изображение Христа, написанное на доске, распевая по пути литании, чтобы отвратить гнев Божий от этого города и народа.

Король был среди их первых новообращенных. Основная часть его знати, как обычно, последовала этому примеру, движимая, как рассказывается, многими знамениями чудес, но, несомненно, необычайным рвением миссионеров и благочестивой строгостью их жизни. Новая религия, под покровительством столь уважаемого принца, который держал под своим владычеством или влиянием все страны к югу от Хамбера, распространилась с большой быстротой. Язычество, после слабого сопротивления, повсюду уступило место. И, действительно, главные трудности, с которыми пришлось столкнуться христианству, возникли не столько из борьбы противоположных религиозных предрассудков, сколько из грубых и распущенных нравов варварского народа. Один из саксонских принцев изгнал христиан со своей территории, потому что священник отказался дать ему немного того белого хлеба, который он видел, как раздавали его пастве.

Вероятно, что орден друидов либо вовсе не существовал среди англосаксов, либо в это время он не мало пришел в упадок от своего древнего авторитета и репутации; иначе трудно представить, как они так легко допустили новую систему, которая одним ударом отсекла от их характера всю его важность. Мы даже находим некоторых вождей языческого жречества среди первых, кто подчинился новому учению. При первой проповеди Евангелия в Нортумбрии языческий понтифик той территории немедленно сел на лошадь, что для людей его ордена было незаконным, и, ворвавшись в священное ограждение, изрубил в куски идола, которому он так долго служил. [29]

Если орден друидов и не существовал среди саксов, то главные объекты их религии, по-видимому, были заимствованы из этого источника. Они, действительно, поклонялись нескольким идолам в различных формах людей и зверей; и те боги, которым они посвящали дни недели, имели в своих атрибутах и в конкретных днях, которые были освящены им, хотя и не в своих именах, близкое сходство с божествами древнего Рима. Но все же великие и главные объекты их поклонения были взяты из друидизма — деревья, камни, элементы и небесные тела. [30] Это были их основные преданности, которые сильнее всего удерживали их умы и сопротивлялись прогрессу христианской религии с наибольшим упорством: ибо мы находим эти суеверия запрещенными среди последних саксонских законов. Поклонение, которое нуждается в памяти изображений или книг для своей поддержки, может погибнуть, когда они уничтожены; но когда суеверие установлено на тех великих объектах Природы, которые постоянно привлекают чувства, чрезвычайно трудно отвратить ум от вещей, которые сами по себе поразительны и которые всегда присутствуют. Среди объектов этого класса следует считать богиню Эостре, которая, по этимологии имени, а также по сезону, священному для нее, была, вероятно, той прекрасной планетой, которой греки и римляне поклонялись под именами Люцифера и Венеры. Именно от этой богини в Англии пасхальный фестиваль называется Пасхой (Easter). [31] К ним они присоединили почитание различных подчиненных гениев, или демонов, фей и гоблинов — фантастических идей, которые в состоянии необученной Природы растут спонтанно из диких фантазий или страхов людей. Таким образом, они поклонялись своего рода богине, которую называли Мара, сформированной из тех пугающих явлений, которые угнетают людей во сне; и это имя до сих пор сохраняется среди нас. [32]

Что касается нравов англосаксов, они были такими, каких можно ожидать от грубого народа — свирепыми и грубо простой простоты. Их одежда была короткой. Поскольку все варвары очень увлечены внешней формой, а также преимуществами и различиями, которые дарованы Природой, саксы придавали большое значение красоте человека и много учились, чтобы улучшить ее. Примечательно, что закон короля Ины предписывает, чтобы уход и воспитание подкидышей регулировались их красотой. [33] Они отращивали свои волосы до большой длины и были чрезвычайно горды и ревнивы к этому естественному украшению. Некоторые из их великих людей отличались прозвищем, взятым от длины их волос. [34] Тянуть за волосы было наказуемо; [35] и насильственно отрезать или повредить их считалось в том же преступном свете, что и отрезание носа или выкалывание глаз. В том же замысле варварского украшения их лица обычно были раскрашены и покрыты шрамами. Они были настолько привязаны к цепям и браслетам, что дали прозвище некоторым из своих королей за их щедрость в даровании таких знаков благосклонности. [36]

Мало что обнаруживает состояние искусств среди людей более определенно, чем подарки, которые делают им иностранцы. Папа, во время своей первой миссии в Нортумбрию, послал королеве той страны несколько тканей с золотыми украшениями, гребень из слоновой кости, инкрустированный тем же металлом, и серебряное зеркало. Потребность королевы в таких женских украшениях и утвари показывает, что искусства в это время мало культивировались среди саксов. Это те виды подарков, которые обычно посылают варварскому народу.

Таким образом, невежественные в науках и искусствах, не обученные торговле или производству, военные упражнения, война и подготовка к войне были их занятием, охота — их удовольствием. Они жили в коттеджах из плетня, обмазанных глиной и крытых камышом, где они сидели со своими семьями, своими офицерами и домочадцами вокруг огня, разведенного посреди дома. Таким образом жили их величайшие принцы среди руин римского величия. Но введение христианства, которое, в какой бы форме оно ни было, всегда приносит такие неоценимые блага человечеству, вскоре произвело заметное изменение в этих грубых и свирепых нравах.

Отнюдь не невозможно, что для цели столь достойной Провидение в некоторых случаях могло непосредственно вмешаться. Книги, которые содержат историю этого времени и перемены, — это не что иное, как повествование о чудесах — часто, однако, с такими очевидными признаками слабости или замысла, что они дают мало поощрения настаивать на них. Они тогда принимались со слепой доверчивостью: они были с тех пор отвергнуты с таким же неразборчивым пренебрежением. Но поскольку в мои планы или склонности, и, действительно, в мои силы, не входит ни установление, ни опровержение этих историй, достаточно заметить, что реальность или мнение о таких чудесах было главной причиной раннего принятия и быстрого прогресса христианства на этом острове. Другие причины, несомненно, сопутствовали; и будет более полезно для нашей цели рассмотреть некоторые из человеческих и политических путей, которыми религия продвигалась в этой нации, и те, более конкретно, которыми монашеское учреждение, тогда переплетенное с христианством и делающее равный прогресс с ним, достигло столь высокой степени собственности и власти, так что в чрезвычайно короткое время сформировало своего рода орден, и не самый незначительный, в государстве.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[27] Leges Inæ, 32, De Cambrico Homine Agrum possidente.—Id. 54

[28] "Veteri usus augurio," говорит Генрих Хантингдонский, стр. 321.

[29] Беда, Hist. Eccl. Lib. II. c 13.

[30] Deos gentiles, et solem vel lunam, ignem vel fluvium, torrentem vel saxa, vel alicujus generis arborum ligna.—L. Cnut. 5.—Superstitiosus ille conventus, qui Frithgear dicitur, circa lapidem, arborem, fontem.—Leg. Presb. Northumb.

[31] Глоссарий Спелмана, Tit. eod.

[32] Ночной кошмар.

[33] L. Inæ, 26.

[34] Oslacus ... promissâ cæsarie heros.—Chron. Saxon. 123.

[35] L. Ælfred. 31. L. Cnut. apud Brompt. 27.

[36] Eadgarus nobilibus torquium largitor.—Chron. Sax. 123 Bed. Hist. Eccl. Lib. IV. c. 29.

ГЛАВА II. УСТАНОВЛЕНИЕ ХРИСТИАНСТВА — О МОНАШЕСКИХ УЧРЕЖДЕНИЯХ — И ОБ ИХ ПОСЛЕДСТВИЯХ.

Брак Этельберта с христианской принцессой был, как мы видели, средством введения христианства в его владениях. То же влияние способствовало распространению его в других королевствах Гептархии, суверены которых обычно обращались своими женами. Среди древних народов Германии женский пол обладал не только своим естественным и обычным влиянием, но считался особенно священным [37] и одаренным более частыми откровениями Божественной воли; поэтому женщин слушали с необычайным вниманием во всех обсуждениях, и особенно в тех, которые касались религии. Языческое суеверие Севера предоставило в этом случае принцип, который способствовал его собственному разрушению.

При смене религии были приняты меры к тому, чтобы переход от лжи к истине был как можно менее насильственным. Хотя первыми прозелитами были короли, не похоже, чтобы имели место какие-либо преследования. Папа Григорий, под чьим покровительством проводилась эта миссия, предписал не разрушать языческие храмы, особенно если они были хорошо построены, — но, предварительно удалив идолов, освящать их заново более святыми обрядами и для более благих целей, дабы предрассудки народа не были слишком грубо оскорблены явным осквернением того, что они так долго почитали священным, и чтобы, повсюду видя те же места, куда они прежде обращались за религиозным утешением, они могли постепенно примириться с новыми доктринами и церемониями, которые там вводились; а поскольку жертвоприношения, совершавшиеся в языческом богослужении, всегда сопровождались пиршествами и, следовательно, были весьма приятны толпе, Папа распорядился, чтобы быков, как обычно, забивали возле церкви, а людям позволяли наслаждаться их древним празднеством. Те народные обычаи язычества, которые оказывались абсолютно несовместимыми с христианством, были сохранены; и некоторые из них продолжали существовать вплоть до самого позднего периода. В определенное время года в собор Святого Павла в Лондоне приносили оленей и клали их на алтарь; и этот обычай сохранялся до самой Реформации. Названия некоторых церковных праздников были с аналогичной целью заимствованы у тех языческих, которые отмечались в то же время года. Ничто не могло быть более благоразумным, чем эти предписания: они были, по сути, сформированы на основе совершенного понимания человеческой природы.

В то время как простой народ таким образом незаметно приводился к лучшему порядку, пример и поддержка знати завершали это дело. Ибо саксонские короли и правители приняли религию с таким явным и для их ранга столь необычным рвением, что во многих случаях они даже жертвовали ради ее продвижения главными объектами своих амбиций. Вульфхер, король западных саксов, пожаловал остров Уайт королю Сассекса, чтобы убедить его принять христианство. Это рвение действовало таким же образом и в пользу их наставников. Величайшие короли и завоеватели часто слагали с себя короны и запирались в монастырях. Когда короли становились монахами, высокий блеск отражался на монашеском сословии, и большой авторитет приписывался силе их учения, способного производить столь необычайные эффекты на лиц, на которых религия обычно имеет самое слабое влияние.

Рвению миссионеров также во многом способствовало их превосходство в искусствах гражданской жизни. Во время их первой проповеди в Сассексе эта страна была доведена до величайшего бедствия засухой, которая продолжалась три года. Варварское население, лишенное каких-либо средств облегчить голод, в эпидемическом приступе отчаяния часто собиралось группами по сорок и пятьдесят человек и, взявшись за руки, бросалось со скал, где они либо тонули, либо разбивались о камни. Будучи морским народом, они не умели ловить рыбу; и это невежество, вероятно, проистекало из остатков друидического суеверия, которое запрещало употребление такого рода пищи. В этом бедствии епископ Уилфрид, их первый проповедник, собрав сети, во главе своих спутников бросился в море; и, открыв этот великий источник пропитания, он примирил отчаявшихся людей с жизнью, а их умы — с духовной заботой тех, кто проявил себя столь внимательным к их земному сохранению.

Такое же внимание к благополучию народа проявлялось во всех их действиях. Христианские короли иногда делали пожертвования Церкви в виде земель, отвоеванных у их языческих врагов. Духовенство немедленно крестило и отпускало на волю своих новых вассалов. Таким образом, они внушали всем слоям людей любовь к доктринам и учителям, которые могли смягчить суровый закон завоевания; и они радовались, видя, как религия и свобода продвигаются с равным успехом. И ни в чем монахи того времени не были более достойны похвалы, чем в своем рвении к личной свободе. В каноне, в котором они предусматривали меры против отчуждения своих земель, среди других благотворительных исключений из этого ограничения они особо выделяют выкуп свободы. В их сделках со знатью этот же вопрос всегда упорно отстаивался. Когда они налагали епитимью, они были удивительно снисходительны к лицам этого ранга; но они всегда заставляли их искупать телесную суровость актами благотворительности. Они побуждали своих могущественных кающихся к освобождению собственных рабов и к выкупу тех, что принадлежали другим; они направляли их на ремонт дорог и на строительство церквей, мостов и других работ общего пользования. Они извлекали плоды добродетели даже из преступлений; и всякий раз, когда знатный человек искупал свои частные проступки, он тем же актом заботился об общественном счастье. Монастыри были тогда единственными корпоративными органами в королевстве; и если кто-либо желал увековечить свою благотворительность через фонд для помощи больным или нуждающимся, не было иного пути, кроме как доверить это попечение какому-либо монастырю. Монахи были единственным каналом, через который щедрость богатых могла течь непрерывным потоком к бедным; и народ обращался к ним во всех своих бедах. Мы должны заметить, что монахи того времени, особенно те, что были из Ирландии, которые принимали значительное участие в обращении всех северных частей, не проявляли той алчной жажды богатства, которая долго позорила, а в конечном итоге погубила их преемников. Они не только не искали, но, казалось, даже избегали подобных пожертвований. Это предотвращало ту тревогу, которая могла возникнуть из-за ранней и явной алчности. В то время самые ревностные и святые отшельники удалялись в места, наиболее отдаленные от человеческого общения и помощи, в самые пустынные и бесплодные ситуации, которые даже своим ужасом казались особенно подходящими для людей, отрекшихся от мира. Многие следовали за ними, чтобы приобщиться к их наставлениям и молитвам или чтобы сформировать себя по их примеру. Мнение об их чудесах после смерти привлекало еще большее число людей. Постепенно создавались поселения. Монашеская жизнь была скромной, а управление — умеренным. Эти причины вызывали постоянный приток людей. Освященные пустыни обретали новый облик; болота осушались, а земли возделывались. И поскольку эта революция казалась скорее следствием святости места, чем какими-либо естественными причинами, это повышало их авторитет; и каждое улучшение влекло за собой новое пожертвование. Таким образом, великие аббатства Кройленд и Гластонбери, и многие другие, от самых скромных начал были возвышены до степени богатства и великолепия, немногим уступающих королевским.

В эти суровые века управление еще не было основано на твердых принципах, и все было полно смятения и раздоров. Поскольку монастыри были лучше защищены от насилия своим характером, чем любые другие места законами, многие знатные люди и даже суверенные принцы были вынуждены искать убежища в монастырях; и когда, благодаря более счастливому повороту в их судьбе, они восстанавливались в своих прежних достоинствах, они считали, что никогда не смогут в достаточной мере отплатить за безопасность, которой они наслаждались под священным гостеприимством этих кровов. Не довольствуясь тем, что обогащали их обширными владениями, чтобы и другие могли разделить ту защиту, которую они испытали, они официально объявляли эти монастыри и прилегающую к ним территорию убежищем. Так что все, кого тревожили их преступления, их несчастья или суровость их господ, стекались в это прибежище; и, довольные тем, что живут под управлением, которому подчинялись их умы, они повышали значимость своих господ своей численностью, своим трудом и, прежде всего, нерушимой привязанностью.

Монастырь всегда был местом погребения величайших лордов и королей. Это добавляло к другим причинам почитания своего рода святость, которая, по всеобщему мнению, всегда сопровождает места упокоения мертвых: и они приобретали тем самым также более особую защиту от великих и могущественных; ибо кто стал бы осквернять гробницу своих предков или свою собственную? Не было неестественной слабостью думать, что некоторая польза может быть извлечена из пребывания в святых местах и среди святых людей: и это суеверие разжигалось с величайшим усердием и искусством. Монахи Гластонбери распространяли мнение, что почти невозможно, чтобы был проклят человек, чье тело покоится на их кладбище. Это должно рассматриваться как подспорье к самому обширному из их ресурсов — молитве за умерших.

Но не было никакой части их политики, какого бы рода она ни была, которая принесла бы им больший или более заслуженный авторитет, чем их развитие образования и полезных искусств: ибо, если монахи и способствовали упадку науки в Римской империи, несомненно, что введение образования и цивилизованности в этот Северный мир целиком и полностью обязано их трудам. Это правда, что они развивали науки лишь второстепенным образом, как вспомогательные для религии. Но система христианства такова, что она почти неизбежно требует внимания ко многим видам знаний. Ибо Священное Писание отнюдь не является не связанной системой моральных и божественных истин; но оно стоит в связи со столь многими историями, и с законами, мнениями и нравами столь многих различных видов людей, и в столь разные времена, что совершенно невозможно достичь какого-либо сносного знания о нем, не прибегая к обширным внешним исследованиям: по этой причине прогресс этой религии всегда был отмечен прогрессом наук. Были еще два обстоятельства в то время, которые не в меньшей степени способствовали возрождению образования. Священные писания не были переведены ни на один народный язык, и даже обычное церковное богослужение все еще продолжалось на латыни; поэтому все, кто готовился к служению и надеялся достичь в нем какого-либо положения, были в некотором роде вынуждены изучать писателей изящной древности, чтобы подготовить себя к своим самым обычным функциям. Таким образом, практика, сама по себе вызывающая большие возражения, сыграла значительную роль в сохранении обломков литературы и была одним из средств передачи нашим временам тех бесценных памятников, которые в противном случае, в смятении варварского хаоса, с одной стороны, и необразованного благочестия, с другой, неизбежно погибли бы. Второе обстоятельство, паломничества той эпохи, если рассматривать его само по себе, было столь же уязвимо для возражений, как и первое; но оно оказалось столь же полезным для дела литературы. Главной целью этих благочестивых путешествий был Рим, который содержал все то немногое, что осталось в Западном мире от древнего образования и вкуса. Другой великой целью этих паломничеств был Иерусалим: это приводило их в Греческую империю, которая все еще существовала на Востоке с великим величием и силой. Здесь греки не только не прекратили древние занятия, но и добавили к запасу искусств многие изобретения любопытства и удобства, которые были неизвестны древности. Когда впоследствии сарацины возобладали в той части мира, паломники также имели возможность извлечь пользу из достижений этого трудолюбивого народа; и как бы мало большинство этих благочестивых путешественников ни имело таких целей в виду, что-то полезное неизбежно должно было к ним пристать; немногие, конечно, видели с большей проницательностью и делали свои путешествия полезными для своей страны, привозя другие вещи, помимо чудес и легенд. Таким образом, была открыта связь между этим отдаленным островом и странами, о которых он в противном случае едва ли мог бы тогда слышать; и паломничества таким образом сохраняли то общение между людьми, которое сейчас формируется политикой, торговлей и ученым любопытством.

Не совсем недостойно наблюдения, что Провидение, которое, по-видимому, решительно намеревалось обеспечить постоянное смешение человечества, никогда не оставляет человеческий разум лишенным принципа для его осуществления. Эта цель иногда достигается своего рода миграционным инстинктом, иногда духом завоевания; в одно время алчность гонит людей из их домов, в другое — ими движет жажда знаний; там, где ни одна из этих причин не может действовать, святость определенных мест привлекает людей из самых отдаленных краев. Именно этот мотив посылал тысячи людей в те века в Иерусалим и Рим, а теперь, полным потоком, ежегодно влечет полмира в Мекку.

Благодаря этим путешествиям семена различных видов знаний и улучшений в разное время завозились в Англию. Они культивировались в досуге и уединении монастырей; иначе они не могли бы культивироваться вовсе: ибо было совершенно необходимо отвлечь определенных людей от общего грубого и свирепого общества и полностью поставить барьер между ними и варварской жизнью остального мира, чтобы подготовить их к учебе и развитию искусств и наук. Соответственно, мы повсюду находим в первых институтах для распространения знаний среди любого народа, что те, кто следовал этому, были отделены и изолированы от массы общества.

Великая церковная кафедра этого королевства почти столетие занималась иностранцами. Они назначались Папами, которые в ту эпоху были достаточно справедливы или политичны, чтобы назначать лиц, чьи заслуги в некоторой степени соответствовали этой важной должности. Через эту череду иностранных и ученых прелатов постоянно пополнялся первоначально скудный запас английской литературы. Самое большое и самое ценное из этих пополнений было сделано во время и заботами Теодора, седьмого архиепископа Кентерберийского. Он был греком по рождению, человеком высокого честолюбивого духа, с более либеральным умом и лучше развитыми талантами, чем обычно выпадало на долю западных прелатов. Он первым ввел изучение своего родного языка на этом острове. Он привез с собой множество ценных книг по многим факультетам, и среди них великолепную копию произведений Гомера, самого древнего и лучшего из поэтов, и лучше всего выбранного для того, чтобы вдохнуть в народ, только что приобщившийся к письму, пламенную любовь и истинный вкус к наукам. Под его влиянием в Кентербери была сформирована школа; и таким образом, другой великий источник знаний, греческий язык, был открыт в Англии в год от Рождества Христова 669.

Южные части Англии получали свои улучшения непосредственно через канал Рима. Королевство Нортумбрия, как только оно было обращено, начало соперничать с южными провинциями в соревновании благочестия и образования. Духовенство там также поддерживало и извлекало выгоду из своих связей с Римом; но свои основные ресурсы знаний они находили из другого и более необычного источника. Остров Хи, или Колумбкилл, — это небольшая и бесплодная скала в Западном океане. Но в те дни он был высоко ценим как место монастыря, который приобрел большую славу строгостью своих занятий и суровостью своей аскетической дисциплины. Его власть распространялась на все северные части Британии и Ирландии; и монахи Хи даже осуществляли епископскую юрисдикцию над всеми этими регионами. Они принимали значительное участие как в религиозном, так и в литературном становлении нортумбрийцев. Другой остров, еще меньшего значения, в устье Тиса [Твида?], называемый Линдисфарн, был около этого времени освящен аскетизмом отшельника по имени Катберт. Он вскоре также стал очень знаменитым монастырем. Из страха перед набегами пиратов он был перенесен сначала на прилегающую часть континента, а по той же причине в конечном итоге в Дарем. Главы этого монастыря не упускали ничего, что могло бы способствовать славе их основателя и достоинству их дома, который стал, в очень короткое время, благодаря их усердным стараниям, самой значительной школой, возможно, в Европе.

Величайшей и самой справедливой гордостью этого монастыря является достопочтенный Беда, который получил там образование и провел всю свою жизнь. Описание его трудов — это описание английского образования той эпохи, взятое в его наиболее выгодном свете. Многие из его работ сохранились, и он писал как в прозе, так и в стихах, и на всевозможные темы. Его теология составляет самую значительную часть его трудов. Он написал комментарии почти ко всему Писанию и несколько гомилий на главные праздники Церкви. Как комментарии, так и проповеди в целом аллегоричны в построении текста и просто моральны в применении. В этих рассуждениях многое кажется натянутым и причудливым; но в этом он полностью следовал манере ранних отцов, у которых большая часть его богословия не столько имитируется, сколько извлекается. Систематический и логический метод, который, по-видимому, был впервые введен в теологию Иоанном Дамаскиным и который впоследствии стал известен под названием Схоластического богословия, тогда не был в употреблении, по крайней мере в Западной Церкви, хотя вскоре после этого он сделал удивительный прогресс. В этой схеме аллегорическое уступило место буквальному толкованию, воображение имело меньше простора, а чувства были менее затронуты. Но она возобладала благодаря более солидному и философскому виду, более научному порядку и готовности применения как для решения, так и для возбуждения сомнений и трудностей.

Они также культивировали в этом монастыре изучение естественной философии и астрономии. От Беды остались одна целая книга и несколько разрозненных эссе по этим предметам. Эта книга, De Rerum Natura, лаконична и методична и содержит весьма недурной абстракт физики, которая преподавалась в период упадка Римской империи. Было несколько неудачно, что младенчество английского образования поддерживалось дряхлостью римского, и что даже источник, из которого они черпали свои наставления, был сам по себе испорчен. Однако труды великих мастеров древней науки все еще оставались; но в естественной философии худшее было самым модным. Эпикурейская физика, наиболее приближающаяся к рациональной, давно потеряла всякий авторитет, будучи сделанной опорой нечестивого богословия и свободной морали. Прекрасные видения Платона впали в некоторую немилость из-за злоупотреблений, которые совершали с ними еретики; и труды Аристотеля, по-видимому, были тогда единственными, к которым относились с большим вниманием, даже в естественной философии, в которой одной лишь области науки они недостойны его. Беда полностью следует его системе. Явления Природы объясняются материей и формой, а также четырьмя вульгарными элементами, на которые воздействуют четыре предполагаемых качества: горячее, сухое, влажное и холодное. Его астрономия основана на общей системе древних, достаточной для немногих целей, к которым они ее применяли, но в остальном несовершенной и грубо ошибочной. Он делает Луну больше Земли; хотя размышление о природе затмений, которые он понимал, могло бы убедить его в обратном. Но ему приходилось так много копировать, что у него было мало времени на проверку. Эти спекуляции, как бы ошибочны они ни были, все же были полезны; ибо, хотя люди ошибаются в определении причин естественных операций, труды Природы этим путем вовлекаются в их рассмотрение, что невозможно сделать без расширения ума. Наука может быть ложной или легкомысленной; улучшение будет реальным. Здесь можно заметить, что вскоре после этого монахи начали применять себя к астрономии и хронологии из-за споров, которые велись с таким жаром и с таким малым эффектом относительно надлежащего времени празднования Пасхи; и англичане обязаны развитием этих благородных наук одному из самых тривиальных споров церковной дисциплины.

Беда не ограничивал свое внимание этими высшими науками. Он писал о музыке, риторике, грамматике, искусстве стихосложения и арифметике, как с помощью букв, так и на пальцах; и его работа на эту последнюю тему — единственная, в которой сохранился этот предмет античного любопытства. Все это короткие произведения; некоторые из них написаны в катехизическом методе и, по-видимому, предназначены для непосредственного использования учениками в его монастыре, чтобы снабдить их некоторыми ведущими идеями в основах этих искусств, тогда только что введенных в его стране. Он также составил, и, вероятно, с той же целью, очень обширную и ценную коллекцию коротких философских, политических и моральных максим Аристотеля, Платона, Сенеки и других мудрецов языческой древности. Он составил отдельную книгу блестящих общих мест и примечательных отрывков, извлеченных из трудов Цицерона, большим поклонником которого он был, хотя, по-видимому, не был счастливым или прилежным подражателем в своем стиле. Из обзора этих произведений мы можем составить представление о том, какой запас знаний англичане в то время имели и каких успехов они достигли. Та работа Беды, которая наиболее известна и наиболее почитаема, — это Церковная история английского народа. Опозоренная отсутствием выбора и часто запутанным, дурным расположением материала, и запятнанная степенью доверчивости, близкой к младенческой, она все же является ценным и для того времени удивительным произведением. Книга открывается описанием этого острова, которое не опозорило бы классического автора; и он предпослал ей хронологическое сокращение священной и светской истории, соединенное от начала мира, которое, хотя и не критически приспособлено к его главному замыслу, имеет гораздо большую внутреннюю ценность и, действительно, демонстрирует обширный фонд исторической эрудиции. В целом, хотя этот отец английского образования, кажется, был лишь гением среднего класса, ни возвышенным, ни тонким, и тем, кто писал в низком стиле, простом, но не элегантном, все же, когда мы размышляем о времени, в которое он жил, месте, в котором он провел всю свою жизнь, в стенах монастыря, в столь отдаленной и дикой стране, невозможно отказать ему в похвале за невероятное трудолюбие и благородную жажду знаний.

Тот факт, что нация, которая не пятьдесят лет назад только начала выходить из варварства столь совершенного, что они не были обеспечены даже алфавитом, за столь короткое время основала столь процветающую семинарию образования и произвела столь выдающегося учителя, является обстоятельством, которым, я полагаю, ни одна другая нация, кроме Англии, не может похвастаться.

До сих пор мы говорили только об их латинской и греческой литературе. Они культивировали также свой родной язык, который, по мнению самых адекватных судей, не был лишен ни энергии, ни красоты и обладал такой счастливой гибкостью, что был способен выражать с изяществом и эффектом любую новую техническую идею, введенную теологией или наукой. Они любили поэзию; они пели на всех своих пирах; и считалось крайне позорным не быть способным принять участие в этих выступлениях, даже когда они вызывали друг друга на внезапное проявление поэтического духа. Кэдмон, впоследствии один из самых выдающихся их поэтов, был таким образом пристыжен к проявлению скрытого гения. Его попросили в свою очередь спеть, но, будучи невежественным и полным природной чувствительности, он в замешательстве удалился из компании и благодаря немедленному и напряженному приложению сил вскоре стал выдающимся мастером в этом искусстве.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[37] Они даже считают, что в них есть нечто священное и провидческое; и они не пренебрегают ни их советами, ни их ответами. — Тацит. О происхождении германцев, гл. 8.

[38] Беда. Церковная история, кн. I, гл. 30.

[39] Там же, гл. там же.

[40] История собора Святого Павла Дагдейла.

[41] Беда. Церковная история, кн. IV, гл. 13.

[42] Беда. Церковная история, кн. IV, гл. 13.

[43] Спелман. Соборы, стр. 329.

[44] Пусть он также восстановит церковь Божью; ... и пусть восстановит общественные дороги мостами через глубокие воды и через грязные пути; ... пусть отпустит на волю своих собственных рабов и выкупит рабов других людей на свободу. — Законы Эдгара, 14.

[45] Айдан, Финан, Колман были удивительной святости и бережливости.... И настолько священники того времени были свободны от алчности, что не принимали территорий, если их не принуждали. — Генрих Хантингдонский, кн. III, стр. 333. Беда. Церковная история, кн. III, гл. 26.

[46] Икоумкилл, или Иона.

ГЛАВА III. СЕРИЯ АНГЛО-САКСОНСКИХ КОРОЛЕЙ ОТ ЭТЕЛЬБЕРТА ДО АЛЬФРЕДА: С ВТОРЖЕНИЕМ ДАТЧАН.

Христианская религия, однажды пустив корни в Кенте, с большой быстротой распространилась по всем другим саксонским королевствам в Англии. Нравы саксов претерпели заметное изменение с этой переменой в их религии: их свирепость значительно уменьшилась; они стали более мягкими и общительными; и их законы начали разделять мягкость их нравов, повсюду рекомендуя милосердие и нежность к христианской крови. Никогда не было народа, который принимал бы религию с более пламенным рвением, чем англосаксы, и с большей простотой духа. Их история долгое время показывает нам замечательный конфликт между их наклонностями и их принципами. Этот конфликт не производил никакого среднего пути, потому что они были абсолютно противоположны, и оба действовали с почти равной силой. Великие преступления и экстравагантные епитимьи, грабеж и полное отречение от мирских благ, изнасилования и обеты вечного целомудрия сменяли друг друга в одних и тех же лицах. Не было ничего, что насилие их страстей не могло бы побудить их совершить; ничего, чему они не подчинились бы, чтобы искупить свои проступки, когда размышление давало возможность покаяться. Но постепенно санкции религии начали перевешивать; и поскольку монахи в это время привлекали все религиозное почитание, религия повсюду начала отдавать монастырем: возобладали неактивный дух и дух сомнений; они боялись предать смерти величайшего преступника; они стеснялись участвовать в каких-либо мирских функциях. Король саксов боялся, что Бог призовет его к ответу за время, которое он проводил в своих светских делах и украл у молитвы. Часто короли отправлялись в паломничество в Рим или Иерусалим, пешком и в условиях больших лишений. Несколько королей сложили свои короны, чтобы посвятить себя религиозному созерцанию в монастырях, — больше в то время и в этой нации, чем во всех других нациях и во все времена. Это, поскольку оно внесло большую мягкость в темпераменты людей, сделало их менее воинственными и, следовательно, подготовило путь к формированию ими одного тела под властью Эгберта и к другим изменениям, которые последовали.

Королевство Уэссекс, благодаря мудрости и мужеству короля Ины, величайшего законодателя и политика тех времен, поглотило Корнуолл, на время убежище для некоторых из старых бриттов, вместе с маленьким королевством южных саксов. Благодаря этому приращению оно простиралось от Лендс-Энда до границ Кента, Темза текла на севере, океан омывал его на юге. Благодаря своему положению народ Уэссекса естественно пришел к тому, чтобы захватить ту небольшую торговлю, которая тогда питала доходы Англии; и их умы были несколько открыты иностранным общением, благодаря чему они стали более цивилизованными и лучше знакомыми с искусствами войны и управления. Таково было состояние королевства Уэссекс, когда Эгберт был призван на трон своих предков. Гражданские смуты, которые некоторое время преобладали, рано изгнали этого принца в полезное изгнание. Он был почетно принят при дворе Карла Великого, где имел возможность изучать управление в лучшей школе и формировать себя по самому совершенному образцу. В то время как Карл Великий сводил континент Европы в одну империю, Эгберт сводил Англию в одно королевство. Состояние его собственных владений, идеально объединенных под его властью, с другими преимуществами, которые мы только что упомянули, и состояние соседних саксонских правительств сделали это сведение менее трудным. Помимо Уэссекса, в Англии было только два королевства, заслуживающих внимания, — Мерсия и Нортумбрия. Они были достаточно могущественны в преимуществах Природы, но доведены до великой слабости своими разделениями. Поскольку нет ничего более важного для любой страны, чем установить преемственность своего правительства на ясных и неизменных принципах, саксонские монархии, которые не поддерживались никакими такими принципами, постоянно шатались. Право управления иногда рассматривалось как принадлежащее старшему сыну, иногда всем; иногда воля умершего принца распоряжалась короной, иногда народные выборы даровали ее. Следствием этого были частое разделение и частое воссоединение одной и той же территории, которые были продуктивны бесконечного вреда; многие различные принципы преемственности давали титулы одним, претензии другим; и заговоры, клики и преступления не могли не быть у всех претендентов. Так была разорвана на части Мерсия; и королевство Нортумбрия, атакованное с одной стороны шотландцами и разоренное с другой датскими нашествиями, не могло оправиться от долгой анархии, в которую его погрузили внутренние разделения. Эгберт знал, как извлечь выгоду из этих разделений: разжигая их своей политикой сначала и подавляя их впоследствии своим мечом, он подчинил эти два королевства своему управлению. Та же сила, которая завоевала Мерсию и Нортумбрию, сделала легким подчинение Кента и Эссекса, — народ со всех сторон охотнее подчинялся, потому что не было сделано никаких изменений в их законах, нравах или форме их правления.

Эгберт, когда он подчинил всю Англию своему господству, сделал валлийцев данниками и с успехом вел свои армии в Шотландию, принял титул Монарха всей Британии. Южная часть острова была теперь впервые достоверно известна под именем Англии и по всем признакам обещала достичь счастливого момента для формирования постоянной и блестящей монархии. Но Эгберт не правил семь лет в мире, когда датчане, которые ранее показывались в некоторых разрозненных отрядах и совершали некоторые незначительные высадки, вошли в королевство грозным телом. Этот народ пришел из того же места, откуда произошли сами англичане, и они отличались от них немногим, кроме того, что все еще сохраняли свое первоначальное варварство и язычество. Они, при поддержке норвежцев и других народов Скандинавии, были последним потоком северных разорителей, который затопил Европу. Что примечательно, они атаковали Англию и Францию, когда эти два королевства были в зените своего величия, — Франция при Карле Великом, Англия, объединенная Эгбертом. Удача Эгберта встретила свое первое препятствие от этих людей, которые разбили его силы с большой резней возле Чармута в Дорсетшире. Обычно случается, что новая нация, с новым методом ведения войны, преуспевает против народа, упражнявшегося в оружии только своими собственными гражданскими раздорами. Кроме того, Англия, недавно объединенная, не была лишена тех ревностей и того недовольства, которые дают такое большое преимущество захватчику. Но бдительность и мужество Эгберта исправили это поражение; он отбил датчан; и умер вскоре после этого в Винчестере, полный лет и славы.

Он оставил великое, но находящееся под угрозой преемство своему сыну Этельвульфу, который был мягким и добродетельным принцем, полным робкого благочестия, которое совершенно не подходит для управления; и он начал править в то время, когда требовались величайшие способности. Датчане вливаются со всех сторон; король пробуждается от своей летаргии; битвы ведутся с переменным успехом, о которых было бы бесполезно и утомительно рассказывать. Событие, кажется, состояло в том, что в некоторых уголках королевства датчане получили несколько незначительных поселений; остальная часть королевства, после того как была ужасно разорена, была оставлена на некоторое время для восстановления, чтобы быть разграбленной заново. Но слабый принц не воспользовался этим временем, чтобы согласовать регулярный план обороны или пробудить должный дух в своем народе. Отдаваясь полностью умозрительной преданности, он полностью пренебрег своими делами и, чтобы завершить разорение своего королевства, покинул его в таких критических обстоятельствах, чтобы совершить паломничество в Рим. В Риме он вел себя так, как подобало его малому гению, делая благотворительные фонды и расширяя Римский скот, или Петрову пенсию, которую глупость некоторых принцев Гептархии даровала для своих частных владений, на все Королевство. Его позорное дезертирство из своей страны вызвало столь всеобщее недовольство, что в его отсутствие его собственный сын, с главными из его знати и епископами, вступил в заговор против него. По возвращении он обнаружил, однако, что многие все еще придерживались его; но здесь, тоже неспособный действовать со строгостью, он согласился на соглашение, которое возложило корону на голову его мятежного сына и оставило ему самому сферу управления столь же узкую, как его гений, — округ Кент, куда он удалился, чтобы наслаждаться бесславным уединением с женой, на которой он женился во Франции.

После его смерти его сын Этельред все еще удерживал корону, которую он занял своим мятежом и которую он осквернил новым пятном. Он женился на вдове своего отца. Запутанная история этих времен не дает ясного отчета ни о преемственности королей, ни об их действиях. Во время правления этого принца и его преемников Этельберта и Этельреда народ в нескольких частях Англии, по-видимому, отделился от королевства Уэссекс и возродил свою прежнюю независимость. Это, добавленное к слабости правительства, открыло путь новым роям датчан, которые ворвались в этот плохо управляемый и разделенный народ, разоряя всю страну ужасным образом, но главным образом направляя свою ярость против каждого памятника цивилизованности или благочестия. Они теперь сформировали регулярное поселение в Нортумбрии и получили очень значительный плацдарм в Мерсии и Восточной Англии; они кружили над каждой частью королевства со своими флотами; и будучи обосновавшимися во многих местах в сердце страны, ничто, казалось, не могло им противостоять.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[47] Ни одного саксонского монарха до Этельстана.

ГЛАВА IV. ПРАВЛЕНИЕ КОРОЛЯ АЛЬФРЕДА.

Именно посреди этих отвлечений Альфред наследовал скипетр, который угрожал быть вырванным из его рук в любой момент. Ему было тогда всего двадцать два года, но он был упражняем с младенчества в бедах и войнах, которые формировали и проявляли его добродетель. Некоторые из его лучших провинций были оторваны от его королевства, которое сжалось до древних границ Уэссекса; и то, что осталось, было ослаблено раздорами, долгой войной, свирепой чумой и окружено врагами, чьи числа казались неисчерпаемыми и чья ярость была одинаково увеличена победами или поражениями. Все эти трудности служили только для увеличения силы его ума. Он вышел в поле без промедления; но был разбит со значительными потерями. Это зловещее поражение полнее проявило величие его мужества и способностей, которые нашли в отчаянных надеждах и разоренном королевстве столь мощные ресурсы. Вскоре после этого он был в состоянии, чтобы его уважали: но он не был увлечен амбициями молодого воина. Он не пренебрег никакими мерами, чтобы обеспечить мир для своей страны, которая нуждалась в передышке от бедствий, которые долго угнетали ее. Мир был заключен для Уэссекса. Затем датчане повернули свои лица еще раз к Мерсии и Восточной Англии. Они до этого лишили жителей всего их движимого имущества, и теперь они приступили без сопротивления к захвату их земель. Их успех поощрил новые рои датчан стекаться, которые, обнаружив все северные части Англии занятыми своими друзьями, устремились в Уэссекс. Они были авантюристами под разными и независимыми лидерами; и мир, мало уважаемый той конкретной партией, которая его заключила, не имел никакого влияния вовсе на других. Альфред противостоял этому шоку с такой твердостью, что варвары прибегли к стратегии: они притворились, что ведут переговоры; но, воспользовавшись перемирием, они разгромили корпус западно-саксонской кавалерии, который был застигнут врасплох, сели на своих лошадей и, пересекая страну с удивительной быстротой, застали врасплох город Эксетер. Это было приобретение бесконечного преимущества для их дел, так как оно обеспечило им порт посреди Уэссекса.

Альфред, уязвленный этой чередой несчастий, ясно осознал, что ничто не может выбить датчан или исправить их постоянные набеги, кроме мощного флота, который мог бы перехватить их в море. Отсутствие этого, главным образом, дало начало успеху этого народа. Они использовали внезапную высадку и разорение части страны; когда сила противостояла им, они отступали к своим кораблям и переходили в другую часть, которую подобным же образом разоряли, а затем отступали, как прежде, пока страна, полностью измученная, разграбленная и опустошенная этими набегами, не была уже в состоянии сопротивляться им. Тогда они осмеливались безопасно входить в опустошенную и обескураженную страну и обосновываться в ней. Эти соображения заставили Альфреда решиться на оснащение флота. В этом предприятии представлялись только трудности: его доход был скудным, а его подданные совершенно неквалифицированными в морских делах, как в строительстве, так и в навигации кораблей. Он, однако, не отчаялся. С большими обещаниями, сопровождающими немного денег, он привлек на свою службу ряд фризских моряков, соседей датчан, и пиратов, какими они были. Он привез тем же путем кораблестроителей с континента. Он сам присутствовал при всем; и, выполнив роль короля в сборе припасов всякого рода, он спустился с не меньшим достоинством в художника, — улучшая конструкцию, изобретая новые машины и восполняя величием своего гения дефекты и несовершенства искусств в тот суровый период. Благодаря его неутомимому приложению сил первый английский флот был в очень короткое время готов выйти в море. В то время датский флот из ста двадцати пяти кораблей стоял с полными парусами на Эксетер; они встретились; но, с предзнаменованием, благоприятным для новой военно-морской силы, датский флот был полностью побежден и рассеян. Этот успех привел к сдаче Эксетера и миру, который Альфред очень хотел, чтобы привести дела своего королевства в порядок.

Этот мир, однако, длился недолго. Поскольку датчане постоянно вливались в какую-то часть Англии, они обнаружили большинство частей уже в датских руках; так что все эти партии естественно направляли свой курс к единственному английскому королевству. Все датчане сговорились поставить их в обладание им, и, ворвавшись неожиданно с объединенной силой всего своего тела на Уэссекс, Альфред был полностью подавлен и вынужден бежать перед штормом своей судьбы. Он бежал в маскировке в укрепление на острове Ателни, где оставался четыре месяца в низшем состоянии нищеты, поддерживаемый героическим смирением и тем духом благочестия, который ни превратная судьба, ни процветание не могли преодолеть. Очень жаль, что характер, столь сформированный, чтобы интересовать всех людей, вовлеченный в повороты судьбы, которые составляют самую приятную и полезную часть истории, должен быть воспеваем только перьями, столь мало подходящими достоинству предмета. Эти революции столь мало подготовлены, что мы не можем отчетливо различить ни причины, которые потопили его, ни те, которые снова подняли его к власти. Несколько голых фактов — весь наш запас. Из них мы видим Альфреда, поддерживаемого случайным успехом одного из своих дворян, выходящего из своего убежища; он возглавляет мощную армию еще раз, побеждает датчан, изгоняет их из Уэссекса, следует своему удару, изгоняет их из Мерсии, покоряет их в Нортумбрии и делает их данниками в Восточной Англии; и таким образом, установленный рядом побед в полном мире, он представлен нам в том характере, который делает его почтенным для потомства. Это освежение, посреди такой мрачной пустыни варварства и опустошения, наткнуться на столь прекрасное и возделанное место.

Когда Альфред снова воссоединил королевства своих предков, он обнаружил весь облик вещей в самом отчаянном состоянии: не было соблюдения закона и порядка; религия не имела силы; не было честной промышленности; самая грязная бедность и грубейшее невежество распространились по всему королевству. Альфред сразу же предпринял исцеление всех этих зол. Чтобы исправить беспорядки в правительстве, он возродил, улучшил и переварил все саксонские институты, настолько, что его обычно почитают как основателя наших законов и Конституции.

Шир он разделил на сотни, сотни на титинги; каждый свободный человек был обязан быть записан в какой-либо титинг, члены которого были взаимно связаны друг за друга для сохранения мира и избежания краж и грабежей. Для обеспечения свободы подданного он ввел метод дачи залога, самую верную защиту от злоупотреблений властью. Было замечено, что правления слабых принцев — времена, благоприятные для свободы; но мудрейший и храбрейший из всех английских принцев — отец их свободы. Этот великий человек был даже ревнив к привилегиям своих подданных; и поскольку вся его жизнь была потрачена на их защиту, его последнее завещание дышит тем же духом, объявляя, что он оставил свой народ столь же свободным, как их собственные мысли. Он не только собрал с большой заботой полный свод законов, но и написал комментарии к ним для обучения своих судей, которые были в целом, по несчастью времени, невежественны. И если он заботился исправить их невежество, он был строг к их коррупции. Он строго расследовал их поведение, он лично слушал апелляции; он часто проводил свои Витенагемоты, или Парламенты; и держал каждую часть своего правительства в здоровье и бодрости.

Не менее заботливым он был для защиты, чем он показал себя для регулирования своего королевства. Он питал с особой заботой новую военно-морскую силу, которую он установил; он строил форты и замки на самых важных постах; он установил маяки, чтобы распространять тревогу по прибытии врага; и приказал своему ополчению таким образом, что всегда была большая сила, готовая к маршу, хорошо оснащенная и хорошо дисциплинированная. Но чтобы подходящий доход не отсутствовал для поддержки его флотов и укреплений, он оказал большое поощрение торговле, которая из-за пиратства на побережьях и грабежей и несправедливости, осуществляемых людьми внутри, долгое время стала чужаком на этом острове.

Посреди этих различных и важных забот он уделил особое внимание образованию, которое из-за ярости последних войн было полностью истреблено в его королевстве. "Очень немногие были" (говорит этот монарх) "по эту сторону Хамбера, кто понимал свои обычные молитвы, или кто был способен перевести любую латинскую книгу на английский, — так мало, что я не помню даже одного квалифицированного к югу от Темзы, когда я начал свое правление". Чтобы вылечить это плачевное невежество, он был неутомим в своих усилиях привести в Англию людей образования во всех отраслях из каждой части Европы и безграничен в своей щедрости к ним. Он постановил законом, что каждый человек, владеющий двумя гайдами земли, должен посылать своих детей в школу до шестнадцати лет. Мудро обдумывая, где положить конец своей любви даже к либеральным искусствам, которые подходят только для либерального состояния, он предпринял еще больший замысел, чем формирование растущего поколения, — обучать даже взрослых: предписывая всем своим эрлдорменам и шерифам немедленно применить себя к обучению или оставить свои должности. Чтобы облегчить эти великие цели, он сделал регулярное основание университета, который с большим основанием считается, что был в Оксфорде. Какую бы трудность он ни брал на себя, чтобы распространить блага образования среди своих подданных, он показал пример сам и применил себя к культивации своего ума с беспрецедентным усердием и успехом. Он не мог ни читать, ни писать в двенадцать лет; но он улучшил свое время таким образом, что стал одним из самых знающих людей своего века, в геометрии, в философии, в архитектуре и в музыке. Он применил себя к улучшению своего родного языка; он перевел несколько ценных работ с латыни; и написал огромное количество стихов на саксонском языке с удивительной легкостью и счастьем. Он не только преуспел в теории искусств и наук, но обладал великим механическим гением для исполнительной части; он улучшил манеру кораблестроения, ввел более красивую и удобную архитектуру и даже научил своих соотечественников искусству изготовления кирпичей, — большинство зданий были из дерева до его времени. Одним словом, он охватил в величии своего ума все правительство и все его части сразу, и, что самое трудное для человеческой слабости, был в то же время возвышенным и мелочным.

Религия, которая при отце Альфреда была столь пагубна для государственных дел, не уступая при этом в своем рвении и пылкости, у него самого приняла более возвышенный и благородный характер; будучи отнюдь не помехой его правлению, она, по-видимому, служила тем принципом, который поддерживал его в столь многочисленных трудах и питал, словно обильный источник, его гражданские и военные добродетели. Своим религиозным упражнениям и занятиям он посвящал полную треть своего времени. Приятно прослеживать гений даже в его мельчайших проявлениях — в том, как он измерял и распределял свое время для множества дел, которыми был занят. Согласно своему строгому и методичному обыкновению, он приказал изготовить своего рода восковые свечи разного цвета и разной толщины, в зависимости от времени, отведенного на каждое конкретное дело; поскольку он носил их с собой повсюду, то для того, чтобы они горели ровно, он изобрел роговые фонари. Нельзя не изумляться тому, что государь, живший в столь неспокойные времена, лично командовавший в пятидесяти четырех генеральных сражениях, которому приходилось приводить в порядок столь расстроенную провинцию, который был не только законодателем, но и судьей, и который постоянно осуществлял надзор за своими армиями, флотами, торговлей своего королевства, своими доходами и поведением всех своих чиновников, мог уделять столь много времени религиозным упражнениям и умозрительному знанию; но напряжение всех его способностей и добродетелей, по-видимому, придавало взаимную силу каждой из них. Так все историки отзываются об этом государе, вся история которого была одним сплошным панегириком; и какие бы темные пятна человеческой слабости ни присущи были такому характеру, они полностью скрыты в блеске его многочисленных сияющих качеств и великих добродетелей, которые проливают славу на тот темный период, в который он жил и который лишь по этой причине достоин нашего изучения.