«Величайшие книги мира: Религия и философия»

Услышав это, учитель сказал: «Знает ли меня этот чиновник? Будучи низкого происхождения в молодости, я освоил много ремесел, но в этом не было ничего великого. Благородный муж может преуспеть только в одном деле, а не во многих».

Когда он пожелал отправиться жить среди девяти диких племен Востока, один из его друзей стал возражать учителю и сказал: «Они низкие. Как вы можете поехать и жить среди них?» На что он ответил: «Ничто низкое не может уцелеть там, где находится добродетельный и воспитанный человек».

После того как я вернулся из Вэй в Лу, я обнаружил, что музыка была реформирована и каждой песне было отведено надлежащее место.

Учитель сказал: «Служить министрам и вельможам, когда находишься в чужих краях, отцам и старшим братьям, когда находишься дома, избегать небрежности в приношениях умершим и не быть рабом вина: чего из этого я достиг?»

Конфуций дома и при дворе

В своей деревне Конфуций выглядел просто и искренне, словно ему нечего было сказать; но в храме предков и при дворе он был красноречив, хотя и осторожен в словах.

Ожидая при дворе, он откровенно разговаривал с младшими чиновниками, но с высшими — более мягко и точно. Когда присутствовал государь, он был уважителен, но непринужден, торжественен, но собран. Когда государь приказывал ему принять посетителей, его лицо менялось, а ноги, казалось, подгибались. Кланяясь тем, кто был рядом, он поправлял свои одежды спереди и сзади, спеша вперед с локтями, расставленными, как крылья птицы. Когда гость удалялся, он докладывал князю: «Гость больше не оглядывается». Входя в дворцовые ворота, он казался сгорбленным, словно они были недостаточно высоки для него. Поднимаясь на помост, приподнимая одежды обеими руками, он задерживал дыхание, словно переставал дышать. Когда он спускался, его лицо расслаблялось после первого шага и выглядело более непринужденным. Внизу ступеней он ускорял шаг, расставляя локти, как крылья, а заняв свое место, сидел сосредоточенно, как и прежде.

Он никогда не одевался в темно-пурпурные или красно-коричневые одежды. Даже дома он не носил ничего красного или красноватого цвета. В жаркую погоду он носил одну одежду из тонкой ткани, но всегда поверх нижней одежды. Поверх овечьего меха он носил черную одежду, поверх оленьего меха — белую, а поверх лисьего меха — желтую. Его одежда для сна была в полтора раза длиннее его тела. В первый день месяца он всегда отправлялся ко двору в придворных одеждах. В постные дни он носил одежду бледных тонов, менял пищу и вносил изменения в свои покои.

Он любил, чтобы рис был тщательно очищен, а мясной фарш мелко нарублен. Он не ел рис, испорченный жарой или сыростью, или прокисший, не мог есть рыбу или мясо, которые испортились. Он не ел ничего, что изменило цвет, имело неприятный запах или не было по сезону. Он не ел плохо нарезанное мясо или мясо, поданное с неправильным соусом. Никакой выбор мяса не мог заставить его съесть больше, чем он считал правильным.

После жертвоприношения в храме предков он никогда не оставлял мясо там на ночь и не хранил его дома более трех дней. Если по какой-то случайности оно хранилось дольше, его не ели.

Он никогда не разговаривал во время еды и не произносил ни слова в постели. Хотя на столе не было ничего, кроме грубого риса и овощного супа, он всегда благоговейно предлагал часть этого своим предкам. Если его циновка не была прямой, он не садился на нее.

Об учении и добродетели

Чжун-гун спросил о добродетели. Учитель сказал: «Она состоит в следующем: относиться к тем, кто вне твоего дома, так, словно ты приветствуешь великого гостя; относиться к людям так, словно ты помогаешь при великом жертвоприношении; не делать другим того, чего не хочешь, чтобы они делали тебе; не поощрять никаких злодеяний в государстве или в доме».

Учителя однажды спросили: «Кто такой добродетельный человек?» Он ответил: «Тот, у кого нет ни тревоги, ни страха, ибо он не находит зла в своем сердце. Что же тогда может вызвать тревогу или страх?»

Учитель, когда один из его учеников однажды спросил его: «От чего зависит искусство управления?», ответил: «От достаточного количества пищи, войск и лояльного народа». «Если, однако, — спросил тот же ученик, — от чего-то одного из трех пришлось бы отказаться, что из этого можно было бы лучше всего сократить?» «Войска», — сказал учитель. «А что, — спросил затем ученик, — из двух оставшихся можно было бы лучше сократить?» «Пищу», — сказал учитель.

Цзы-чжан спросил учителя: «Когда ученого или чиновника можно назвать выдающимся?» Учитель спросил: «Что ты подразумеваешь под выдающимся?» На что тот ответил: «Быть известным во всем государстве и во всем своем клане». «Но это, — сказал учитель, — слава, а не выдающееся положение. По-настоящему выдающийся человек искренен и прямодушен; он любит праведность, взвешивает слова людей и смотрит на их лица. Он смиряет себя перед другими и искренне желает помочь всем. Вот кто такой выдающийся человек, даже если он не является знаменитым».

Если правитель может управлять собой, он, вероятно, сможет управлять своим народом. Но как человек, не владеющий собой, может держать свой народ в подчинении?

Цзы-гун спросил: «Правильно ли, что человек должен нравиться всем своим соседям?» «Конечно, нет», — сказал учитель. «Правильно ли тогда, — спросил тот же, — чтобы человека ненавидели все его соседи?» «Решительно нет, — сказал учитель. — Доброго человека любят его добрые соседи и ненавидят плохие».

Добродетельному человеку трудно угодить, но ему легко служить. Ничто из того, что ты делаешь, чтобы угодить ему, не удовлетворяет его, если это не строго соответствует правде. Но во всех своих требованиях к слугам он ожидает в соответствии с их способностями и доволен, если слуга делает все, что может, даже если это немного. Плохому человеку легко угодить, но трудно служить. Он доволен всем, что ему нравится, даже если это не правильно; и он требует от своих слуг всего, что ему нужно, не делая скидки на способности.

Ученый, чей ум устремлен на комфорт, не достоин этого имени.

«Где есть воля, — сказал учитель, — там есть путь».

Воздержаться от разговора с человеком, который готов слушать, — значит обидеть человека; говорить с человеком, который не готов слушать, — значит тратить слова впустую.

«Как можно вкратце выразить весь долг человека?»

«Не является ли взаимность таким словом? — сказал учитель. — То есть, чего ты не хочешь, чтобы другие делали тебе, того не делай другим».

Есть три вещи, которых добродетельный человек должен остерегаться. В юности — похоти; в зрелости — раздоров; в старости — алчности.

Высший класс людей — это те, кто рождаются мудрыми; следующие — те, кто становятся мудрыми благодаря учебе; третьи — те, кто много учится, не обладая большими природными способностями. Низший класс людей — это те, у кого нет ни природных способностей, ни упорства. Люди очень похожи при рождении; именно потом возникают большие различия.

Только самые мудрые и самые глупые люди никогда не меняют своих мнений.

«Дети мои, — сказал однажды учитель своим ученикам, — почему вы не изучаете "Книгу поэзии" [Ши цзин]? Она стимулировала бы ваш ум, поощряла самоанализ, научила бы вас любить ближних и быть терпимыми ко всем. Она показала бы вам ваш долг перед отцами и вашим царем; и вы также узнали бы из нее названия многих птиц, зверей, растений и деревьев».

Да сюэ, или Учение для взрослых

Введение

«Да сюэ», или «Учение для взрослых», также переводимое как «Великое учение», на самом деле является трактатом, посвященным этическим и, особенно, политическим вопросам, обязанностям правителей, министров и т. д. Обычно его частично приписывают «учителю» и частично Цзэн Цаню, одному из самых прославленных его учеников. Это составляет 39-ю главу «Ли цзи», или «Книги ритуалов», и лучшие ученые признают ее подлинным образцом учения Конфуция, хотя никто не верит, что «учитель» является автором книги в том виде, в каком она существует сейчас. Наиболее вероятное предположение об авторстве — то, которое приписывает настоящий трактат, а также «Чжун юн» (№ 28 из «Ли цзи») Кун Цзи, внуку Конфуция.

Великий китайский философ Чжан сказал об этой книге: «"Учение для взрослых" — это книга, принадлежащая конфуцианской школе, образующая ворота, через которые юные ученики входят в великий храм добродетели. Мы не смогли бы установить методы обучения, которым следовали древние, если бы эта книга и труды Мэн-цзы не были сохранены. Начинающим следует начинать свое обучение с этой книги, а затем переходить к более сложным книгам, после чего следует читать и обдумывать Пятикнижие».

Цель «Да сюэ» — проиллюстрировать выдающуюся добродетель, способствовать любви к людям и их совершенствованию в морали и манерах. Чтобы эти результаты были достигнуты, этот трактат должен изучаться терпеливо, спокойно и вдумчиво.

Как улучшить Империю

Древние, желая сделать свою империю совершенной, сначала стремились сделать совершенными свои государства. Для этой последней цели они прилагали усилия к улучшению своих семей, и для этого они прикладывали большие усилия к совершенствованию своего личного характера. Чтобы улучшить свой личный характер, они стремились очистить свои сердца и сделать свои мысли искренними.

От Сына Неба [Императора] до народных масс совершенствование личного характера рассматривалось как корень всякого улучшения. Знание этого называлось знанием «корня», что является совершенством знания.

На ванне Тана были выгравированы такие слова:

«Обновляйся день за днем, да, каждый день обновляйся». В начале своего правления Тан был призван обновлять свой народ.

В «Книге поэзии» сказано, что, хотя Кау было древним государством, оно рассматривало повеления Неба как вечно новые. В той же книге мы читаем, что мысли Императора Вана были глубокими, а его поведение — твердым. Во всех своих отношениях он был благоговеен и правдив. Как государь он был доброжелателен; как министр — почтителен; как сын — проявлял сыновнюю почтительность; как отец — был добр и внимателен; по отношению к своим подданным он был неизменно верен. Этот добродетельный и образованный государь, Ван, прикладывал большие усилия, чтобы отточить свой интеллект и сделать свое сердце более чувствительным ко всем обязательствам. Как величествен, как славен он был; его всегда будут помнить благодарные люди в храме предков.

«Совершенствование личного характера зависит от регулирования ума». Что это значит? Если страсти человека не находятся под контролем, он будет формировать неправильные суждения о действиях и никогда не будет иметь уравновешенного ума. Поэтому человек должен регулировать свой ум, чтобы совершенствовать себя. «Управление семьей зависит от совершенствования личного характера». Что это значит? Там, где есть привязанность, суждение искажается. Мы видим хорошие качества тех, кого любим, но слепы к плохим. Мы видим плохие качества тех, кого ненавидим, но слепы к хорошим. Чтобы иметь возможность правильно управлять семьей, мы должны тренировать свои умы судить справедливо и беспристрастно о тех, кто ближе всего к нам — т. е. требуется тщательная самотренировка, чтобы быть способным тренировать семью.

«Мы должны быть способны управлять семьей, прежде чем сможем править государством». Что это значит? Если человек не может научить членов своей семьи быть послушными и лояльными своему главе, как он может научить нацию быть единой, послушной и лояльной?

Яо и Шунь правили с любовью, и люди становились любящими. Цзе и Чжоу правили с насилием, и люди становились жестокими. Государь должен обладать и проявлять те же качества, которые он хочет, чтобы его подданные развивали в себе. И он не имеет права ожидать, что его народ будет свободен от плохих качеств, которые есть в нем самом. Правитель сам должен быть тем, кем он хочет видеть свой народ. Таким образом, управление государством покоится на правильном управлении семьей.

«То, что империя должна иметь мир и процветание, зависит от управления составляющими ее государствами». Что это значит?

Когда правители и министры относятся к своим старикам так, как должны, жители в целом становятся почтительными к родителям. Точно так же жители учатся проявлять уважение к своим старшим и сочувствие к молодым, когда их начальники подают им правильный пример в этих вопросах. Ни один человек не должен относиться к своим подчиненным так, как он не хотел бы, чтобы его начальники относились к нему. Того, что он не одобряет в своих подчиненных, пусть он не проявляет в своих отношениях с начальством.

В «Книге поэзии» написано: «Родители народа заслуживают больших поздравлений. Государь, чьи симпатии и антипатии совпадают с таковыми у его народа, является отцом своего народа». Завоевать народ — значит завоевать государство; поэтому главной заботой правителя должна быть его собственная честность, ибо тем самым он завоевывает лояльность своего народа, и через эту лояльность он получает государство, а вместе с ним и богатство всей страны.

Добродетель — это корень, богатство — лишь ветви. Поэтому сначала заботься о корне.

В «Записях царства Чу» читаем: «Государство Чу ценит людей, а не драгоценные камни или одежды».

Страна богата, если она потребляет меньше, чем производит, и богат тот человек, чей доход превышает его расходы.

Добродетельный правитель собирает богатство из-за репутации, которую оно может ему принести. Злой правитель ищет богатства ради него самого, жертвуя даже добродетелью, чтобы получить его.

Доброжелательный государь делает народ справедливым. Когда народ справедлив, дела государя процветают. Процветание государства заключается в праведности, а не в богатстве.

Чжун юн, или Учение о середине

Введение

«Чжун юн» правильнее переводить как «Состояние равновесия и гармонии» (Легг и др.), чем как «Учение о середине», его обычное название. Другие предложенные названия: «Справедливая середина», «Истинная середина», «Золотая середина» и «Постоянная середина». Слово «чжун» означает «середина», «юн» означает «курс» или «путь». Следовательно, «Чжун юн» буквально означает «Срединный путь». Сравните с аристотелевским учением о «Середине» («Этика», книга II).

Этот трактат является 28-й главой «Ли цзи» и китайскими учеными был признан самой ценной частью «Книги ритуалов». Здесь мы имеем наиболее полное из существующих изложение философии и этики учителя. Помимо своей ценности в этом качестве, «Чжун юн» чрезвычайно интересен как памятник учения древних китайцев. В своем нынешнем виде «Чжун юн» разделен на пять частей, содержащих в общей сложности тридцать три главы. В приведенных ниже сокращениях не делается попыток сохранить эти разделы и главы. Об авторстве и дате этой третьей книги см. то, что сказано во введении к «Да сюэ».

Путь доброго человека

Чувство долга было вложено в человека Небом. Путь долга — это жизнь в соответствии с этой вложенной Небом интуицией. Каждый человек должен всегда идти по этому пути; истинное учение учит, как это осуществить. Добрый человек всегда будет начеку, чтобы не отклониться ни на волосок от правильного пути.

Психическое состояние равновесия достигается, когда человек свободен от отвлекающих влияний гнева и доброй воли, радости и печали. Когда эти эмоции существуют в должной пропорции и мере, достигается состояние гармонии. Из первого происходят все великие человеческие начинания. Состояние гармонии — это путь, по которому пойдут все добрые люди. Когда состояния равновесия и гармонии существуют в своей полноте, боги и люди получают свое, и наступают процветание и счастье.

Кун-ни сказал: «Добродетельный человек воплощает в себе состояния равновесия и гармонии, но низкий человек не знает ни того, ни другого». Это совершенное состояние человеческого характера, в котором есть полное равновесие и гармония, достигается лишь немногими. Почему это так? Потому что те, кто мудры, считают эти идеальные состояния слишком обыденными и стремятся к вещам, которые мир ценит выше. Низкий человек, с другой стороны, копошится в пыли и никогда не поднимается к более высоким мыслям или более благородным целям. Люди могли бы, если бы захотели, отличить достойного от недостойного, точно так же, как здоровым нёбом они могут отличить хорошую пищу от плохой. Но моральная проницательность людей была притуплена жизнью в чувственности и грехе, точно так же, как физическое нёбо теряет способность чувствовать вкус, находясь в болезненном состоянии.

Чтобы найти Середину, наш Отец Шунь, блаженной памяти, имел обыкновение опрашивать людей и изучать их ответы, даже поверхностные. Он поощрял их высказываться, делая вид, что ценит самые слабые ответы. Он брал самые крайние высказывания, которые слышал, и из них выводил Середину.

Трудно придерживаться срединного пути: люди правят королевствами и принимают почести и вознаграждения, но при этом явно не смогли управлять собой по правилам Середины.

Амбиция доброго человека — не совершать подвиги, которые поражают мир и приносят ему славу, а скорее жить жизнью умеренного и гармоничного человека; но как часто из-за отсутствия истинной проницательности он терпит неудачу! Этот срединный путь, однако, не скрыт от искренних и чистых; даже простые мужчины и женщины могут знать его, хотя в своих высших проявлениях он сбивает с толку самых мудрых. Величайшие, мудрейшие и лучшие находят в себе нереализованные идеалы. Тот, кто упорно стремится к реализации этих идеалов, даже если он терпит неудачу, близок к правильному пути.

«У доброго человека есть четыре трудности, — сказал учитель, — и я сам не смог их преодолеть. (1) Служить отцу так, как я хотел бы, чтобы мой сын служил мне. (2) Служить своему правителю так, как я хотел бы, чтобы он служил мне, если бы я был его правителем. (3) Служить старшему брату так, как я хотел бы, чтобы он служил мне, если бы он был моим младшим братом. (4) Поступать по отношению к другу так, как я хотел бы, чтобы он поступал по отношению ко мне, если бы наши отношения поменялись местами».

Добрый человек сообразует свое поведение со своим положением в жизни. Если он обладает богатством и высоким постом, он ведет себя достойно, никогда не обращаясь со своими подчиненными с суровостью или презрением. Если он беден и непризнан, он никогда не ропщет на небо, не тоскует о своей доле, не пресмыкается перед начальством и не делает ничего аморального ради аплодисментов или выгоды. Добродетельный человек принимает дары неба с благодарностью и без жалоб.

Чтобы достичь срединного пути, мы должны тщательно выполнять обязанности, которые лежат ближе всего к нам, не ожидая возможности совершить великие дела. В «Книге поэзии» мы читаем о любви к жене, детям и братьям. Культивируй эту любовь в домашнем очаге, и твое милосердие расширится и охватит человечество. [Заметьте, как милосердие, хотя и начинается дома, распространяется далеко.]

Шунь проявлял свою сыновнюю почтительность в огромных масштабах и принес великую честь своим родителям и самому себе. Неудивительно, что такая сыновняя почтительность, как у него, была вознаграждена властью, богатством и славой. Хорошо сказано в «Книге поэзии»: «Добрый человек получает благословение Неба».

Император Ван был единственным человеком, у которого не было причин для скорби, так как его отцом был достойный Ки, а сыном — столь же достойный У. Отец заложил фундамент всего этого совершенства, а сын передал его своему собственному сыну. Император У сохранил честь и достоинство своих предков Тая, Кая и Вана. Он обладал достоинством истинного Сына Неба и владел всем в пределах Четырех Морей. Он регулярно приносил жертвы в храме предков, и после смерти его преемники приносили жертвы ему. Герцог Кау продолжил славные традиции, переданные У. Оба этих великих правителя реализовали чаяния и желания своих предков, восстанавливая и улучшая храм предков, обновляя священные сосуды и принося жертвы, соответствующие каждому году. Другими способами они также увековечивали добрые дела своих предков, соблюдали свои религиозные обряды, поощряли изучение музыки и поэзии, чтили достойных и любили любимых. Они проявляли должное уважение к своим усопшим и тем самым выполняли свой долг перед живыми и мертвыми.

Труды Мэн-цзы

Введение

Мэн-цзы — это латинизированная форма «Мэн-цзы», что означает «философ Мэн», Мэн (или Мэн-сунь) — имя одного из трех великих домов Лу, чьи узурпации вызывали такое возмущение у Конфуция. Его личное имя было Ко, хотя оно не встречается в его собственных трудах. Он родился в 372 г. до н. э. и умер в 289 г. до н. э. в возрасте 83 лет, на двадцать шестом году правления императора Наня, которым закончилось долгое правление династии Кау (Чжоу). Таким образом, он был современником Платона (чьи последние двадцать три года совпали с его первыми двадцатью тремя), Аристотеля, Зенона, Эпикура и Демосфена, и он вполне достоин того, чтобы стоять в одном ряду с этими прославленными людьми.

Мэн-цзы воспитывался овдовевшей матерью, чья добродетель и мудрость до сих пор являются пословицей в Китае. Первые сорок лет его жизни практически являются для нас белым пятном, поэтому мы очень мало знаем о его раннем образовании. Однако говорят, что он учился у Кун Цзи, внука Конфуция.

За сто шесть лет между смертью Конфуция (478 г. до н. э.) и рождением Мэн-цзы (372 г. до н. э.) политическое и моральное состояние Китая значительно ухудшилось. Меньшие феодальные государства были поглощены большими, князья постоянно воевали друг с другом, и было мало лояльности к тому, кто занимал императорский трон; более того, моральный стандарт вещей значительно снизился. Примерно в возрасте сорока пяти лет Мэн-цзы стал министром при князе Сюане из государства Ци. Но поскольку его господин отказался проводить реформы, на которых он настаивал, он ушел со своего поста и путешествовал по многим землям, давая советы правителям и министрам, с которыми встречался. В 319 г. до н. э. он возобновил свою прежнюю должность в государстве Ци, снова уйдя в отставку восемь лет спустя. Теперь он посвятил себя жизни учебы и преподавания, подготавливая труды, которые будут рассмотрены далее. Его главной целью было разъяснить и утвердить учение Конфуция. Но его собственное учение стоит на более низком уровне, чем учение учителя, ибо он рассматривает благополучие человека скорее с точки зрения политической экономии. Чао Чи справедливо назвал его «Вторым Святым или Пророком» — имя, под которым Китай знает его до сих пор.

Трактат под названием «Труды Мэн-цзы» представляет собой сборник бесед и мнений Мэн-цзы, имеющий такое же отношение к этому великому философу, какое «Аналекты» (или «Лунь юй») имеют к Конфуцию. Он состоит из семи книг. Согласно традиции, работа в своем нынешнем виде такова, какой она вышла от самого философа.

Добродетель, а не прибыль, должна быть главным стремлением

Когда Мэн-цзы посетил царя Хуэя из Ляна, тот спросил его, какой совет он может дать, чтобы принести пользу его королевству. Философ ответил: «Почему ваше величество использует слово "прибыль"? Единственное, что я могу посоветовать, — это праведность и добрая воля. Если царь ищет главным образом прибыли для своего королевства, великие чиновники будут искать прибыли для своих семей, а простой народ — для своих. Главные вещи, к которым должны стремиться царь и народ, — это добродетель и благожелательность. Все остальное — ничто. Ни один доброжелательный человек не пренебрегал своими родителями, и ни один добродетельный человек не пренебрегал своим государем».

«Как же так, — спросил царь, — что мое государство Цинь пришло в упадок с тех пор, как я стал его правителем, и что на него обрушились многие и великие бедствия?» Мэн-цзы ответил: «При такой обширной территории, как у тебя, процветание должно быть легко достижимым; но чтобы обеспечить его, ваше величество должно справедливо и по-доброму управлять своими подданными, смягчая наказания, облегчая налоги, поощряя таким образом их промышленность, увеличивая их комфорт, а также уменьшая их бремя, углубляя верность людей друг другу и трону. Тогда твой народ будет лоялен к тебе и грозен для твоих врагов. Ты сделаешь своих подданных верными друзьями, ибо у доброжелательного человека нет врагов».

Процветающий правитель — друг и отец своего народа

Однажды император Сюань из Ци посетил Мэн-цзы в Снежном дворце и спросил его: «Находят ли люди удовольствие в музыке и охоте?» «Конечно, — ответил Мэн-цзы, — именно тогда, когда правитель и народ разделяют радости и печали друг друга, государь достигает своего высшего достоинства. Более того, правитель, передвигаясь среди своего народа, должен подражать древним государям. В старые добрые времена, когда правитель совершал инспекционную поездку среди своего народа, его везде встречали с великим ликованием, ибо радость и веселье следовали за ним. Весной он инспектировал пахоту и поставлял все, чего не хватало в плане семян. Осенью он проверял жатву и восполнял любой недостаток урожая. Во времена династии Ся была поговорка: "Если Император не посетит нас, что с нами будет?" Но теперь, позвольте мне сказать вашему величеству, дела обстоят совсем иначе, ибо в наши дни, когда правитель посещает свой народ, его сопровождает огромная армия, которую вместе с ним и его свитой должен содержать посещаемый народ. И так получается, что у голодных отнимают пищу, а труженики изнурены дополнительными задачами, возложенными на них. Если правитель хочет иметь сердца своего народа и чтобы его считали их отцом, он должен учитывать их нужды и стремиться удовлетворить их».

Мэн-цзы использует стратегию, чтобы донести до Императора его вину

Мэн-цзы сказал однажды Сюаню, царю Ци: «Представь, что один из твоих министров доверил свою семью во время своего отсутствия подчиненному, и что последний пренебрег своим долгом, так что жена и дети подверглись великим страданиям и опасности. Что должен сделать этот министр?»

«Уволить его немедленно», — был королевский ответ.

«Но, — продолжил философ, — представь, что управление твоим собственным королевством было плохим, люди страдали, были разобщены и нелояльны из-за плохого правления их царя. Что тогда следует сделать?» Царь, посмотрев в ту и другую сторону, перевел разговор на другие темы.

Может быть правильным убить государя

Царь Сюань спросил Мэн-цзы: «Правда ли, что Тан изгнал своего собственного государя, Цзе [последнего царя династии Ся], и что У напал на тирана императора Кау-синя и убил его?» «Это правда, — сказал Мэн-цзы, — ибо так написано в "Шу цзин". Но если государь ведет себя так, как Цзе, он больше не государь, а разбойник, и с ним следует поступать как с таковым. А если правитель, подобно Кау-синю, является врагом своего народа, он больше не их правитель, и поэтому его следует убрать, и как лучше, чем смертью?»

Дары, которые можно и которые нельзя принимать

Чан Цзинь сказал Мэн-цзы следующее:

«Царь Ци однажды предложил тебе подарок, и ты отказался от него, но принял дары, предложенные в Сун и Се. Почему такая непоследовательность? Если было правильно отказаться в первом случае, было столь же правильно отказаться в двух других. Если было правильно принять в двух последних случаях, было столь же правильно принять в первом случае». Философ ответил: «Я поступил правильно и последовательно. Дары в Сун предназначались для того, чтобы обеспечить меня всем необходимым для долгого путешествия, которое я собирался предпринять. Почему я должен был отказываться от таких даров, когда они были нужны? В Се я находился в некоторой личной опасности и нуждался в помощи, чтобы приобрести средства самообороны. Дары предназначались для того, чтобы позволить мне приобрести оружие. Почему я должен был отказываться от такой необходимой помощи? Но в Ци мне не нужны были деньги, и поэтому я отказался от них, когда их предложили, ибо принять деньги, когда они не нужны, — значит принять взятку. Почему я должен был брать такие деньги?»

Неправильные действия следует немедленно прекратить

Выдающийся чиновник из Сун по имени Тай Ин-чи посетил Мэн-цзы и сказал: «Я пока не в силах отказаться от налога на товары и пошлин, взимаемых на пограничных заставах и рынках, хотя это было бы правильным и достойным поступком. Однако я намерен до следующего года снизить налог и пошлины, а в следующем году я отменю их вовсе». Философ ответил: «Представьте человека, который ежедневно крадет по два десятка кур у своего соседа. Кто-то делает ему замечание, и, чувствуя вину за свою нечестность, он говорит: "Я знаю, что воровать — это плохо, но в будущем я ограничусь одной курицей в месяц. А в следующем году я вовсе перестану воровать кур". Если, — продолжил Мэн-цзы, — этот налог и эти пошлины, как вы сами признаете, несправедливы, отмените их немедленно. Зачем вам ждать целый год?»

Врожденная доброта человеческой природы

Гао-цзы сказал Мэн-цзы: «Человеческая природа подобна бегущей воде, которая течет на восток или на запад в зависимости от того, где найдет выход. Поэтому человеческая природа в равной степени склонна как к добру, так и к злу». «Верно, — ответил Мэн-цзы, — что вода течет безразлично на восток или на запад. Но она не течет безразлично вверх или вниз; она может течь только вниз. Склонность человеческой природы направлена к добру, подобно тому как склонность воды — течь вниз. Конечно, можно, разбрызгивая воду, заставить ее брызнуть вверх, но это значит принуждать ее вопреки ее истинной сути. Точно так же, когда человек становится склонным к злу, это происходит потому, что его вложенная Небом природа была отклонена от своего истинного пути».

Народ — прежде всего, цари — в последнюю очередь

«Народ, — сказал Мэн-цзы, — важнее всего; затем идут боги. Цари — последние и наименее значимые».

Каждый человек должен принять свою судьбу

Мэн-цзы сказал: «Судьба каждого человека предопределена, и признаком мудрости является принятие ее без жалоб. Тот, кто поступает так, встречает несчастье и даже смерть невозмутимо».

В чем больше всего находит радость добродетельный царь

«Добродетельный царь, — сказал Мэн-цзы, — рад иметь обширную территорию и многочисленный народ, которым он правит; но сердце его не привязано к этим вещам. Возглавлять великое царство и видеть свой народ верным, единым и процветающим — это доставляет доброму царю радость; но сердце его не привязано к этим вещам. Сердце доброго царя устремлено к человеколюбию, справедливости, благопристойности и знанию».

Влияние примера

Мэн-цзы сказал: «В добрые времена древности в стране было в изобилии людей добродетельных и талантливых, и их влияние на ближних было велико. Но теперь, увы, массы людей невежественны и порочны, и их доминирующее влияние пагубно».

Советники должны любить праведность больше, чем богатство

Мэн-цзы сказал: «Те, кто дает советы людям, занимающим высокое положение, должны испытывать презрение к их пышности и показухе. Я не желаю огромных и роскошных залов, изысканной еды с сотнями слуг, игристого вина или обворожительных женщин. Я не ценю эти вещи; что я ценю, так это правила благопристойности, переданные нам древними».

ФРАНСУА ФЕНЕЛОН

Существование Бога

Франсуа де Салиньяк де ла Мот Фенелон родился 6 августа 1651 года в замке Фенелон, в древней провинции Перигор, Франция. В двадцать четыре года он стал священником. В течение многих лет он был другом своего знаменитого современника Боссюэ, но позже Боссюэ выступил с нападками на духовное и немирское произведение Фенелона, который был осужден Папой. Он скончался 17 января 1715 года, оставив после себя множество книг, среди которых «Трактат о существовании Бога», впервые опубликованный в 1713 году, является шедевром. Это благородное и глубокое произведение, хотя и принимает «аргумент от замысла», который открытие универсальной эволюции неизбежно видоизменяет, делает это с такой редкой философской проницательностью, что навсегда остается далеко выше любых других работ подобного рода. Фенелона едва ли можно назвать мистиком, ибо его разум был превосходен и никогда не отказывался от своих притязаний; но, будучи строго рациональным мыслителем, он обладал проницательностью мистика или идеалиста, который видит во внешней природе, как и в человеческом разуме, то, что Гёте называл «живой одеждой Бога».

I. Рука, которая создает всё

Я не могу открыть глаза, не восхищаясь искусством, которое сияет во всей природе; малейшего взгляда достаточно, чтобы я ощутил Руку, которая создает всё.

Люди, наименее упражнявшиеся в рассуждении и наиболее цепляющиеся за предрассудки чувств, могут всё же одним взглядом обнаружить Того, Кто запечатлел Себя во всех Своих творениях. Мудрость и сила, которые Он вложил во всё, что создал, видны, словно в зеркале, тем, кто не может созерцать Его в Его собственной идее. Это доступная и популярная философия, способная быть понятой любым человеком, свободным от страстей и предрассудков.

Если большое число людей с тонким и проницательным умом не обнаружили Бога одним взглядом на природу, это не удивительно, ибо либо страсти, которыми они были обуреваемы, делали их неспособными к какому-либо сосредоточенному размышлению, либо ложные предрассудки, порожденные страстями, подобно густому облаку, встали между их глазами и этим благородным зрелищем.

Человек, глубоко погруженный в дело огромной важности, которое должно занимать всё внимание его ума, может провести несколько дней в комнате, занимаясь своими делами, не замечая пропорций помещения, украшений камина и картин вокруг него — все эти объекты постоянно находятся перед его глазами, и всё же ни один из них не производит на него никакого впечатления. Именно так люди проводят свои жизни. Всё предлагает Богу предстать перед их взором, и всё же они нигде Его не видят.

Они проводят свои жизни, не замечая этого чувственного представления Божества. Таково очарование мирских пустяков, которые затуманивают их взор. Более того, зачастую они даже не хотят открыть глаза, а скорее делают вид, что держат их закрытыми, чтобы не найти Того, Кого они не ищут. Короче говоря, то, что должно больше всего помогать им открыть глаза, служит лишь для того, чтобы закрыть их еще плотнее. Я имею в виду постоянную длительность и регулярность движений, которые Верховная Мудрость вложила во вселенную.

Но, в конце концов, вся природа показывает бесконечное искусство своего Творца. Когда я говорю об искусстве, я имею в виду совокупность надлежащих средств, выбранных специально для достижения определенной цели; или, если угодно, это порядок, метод, усердие или заранее продуманный замысел. Случай, напротив, есть слепая и необходимая причина, которая ничего не упорядочивает и не выбирает, и не имеет ни воли, ни понимания. Теперь я утверждаю, что вселенная несет на себе характер и печать бесконечно могущественной и искусной причины; и, в то же время, что случай — то есть случайное стечение причин, лишенных разума, — не мог сформировать эту вселенную.

Кто поверит, что такая совершенная поэма, как «Илиада» Гомера, не была продуктом гения великого поэта, а что буквы алфавита, будучи в беспорядке перемешаны и смешаны, были случайно, словно при броске игральных костей, собраны в таком порядке, который необходим для описания, в стихах, полных гармонии и разнообразия, столь многих великих событий; чтобы расположить и связать их так хорошо вместе; чтобы нарисовать каждый объект со всеми его самыми изящными, самыми благородными и самыми волнующими атрибутами; короче говоря, чтобы заставить каждого персонажа говорить в соответствии с его характером столь естественным и убедительным образом? Пусть люди сколько угодно изощряются в этом вопросе, но они никогда не убедят здравомыслящего человека в том, что «Илиада» была лишь результатом случая. Как же тогда здравомыслящего человека можно склонить поверить в отношении вселенной в то, во что его разум никогда не позволит ему поверить в отношении «Илиады»?

II. Земля, мать всего живого

После этих сравнений, относительно которых я лишь прошу читателя посоветоваться с самим собой, без какой-либо аргументации, я думаю, самое время перейти к деталям природы. Я не претендую на то, чтобы проникнуть во всё. Кто способен на это? Я также не претендую на то, чтобы входить в какие-либо физические дискуссии. Такой способ рассуждения требует определенных глубоких знаний, которые множество остроумных и здравомыслящих людей никогда не приобретают; и поэтому я не предложу им ничего, кроме простого созерцания лика природы. Я не буду развлекать их ничем, кроме того, что знает каждый, что требует лишь немного спокойного и серьезного внимания.

Давайте, во-первых, остановимся на великом объекте, который первым поражает наш взор — я имею в виду общее устройство вселенной. Давайте бросим взгляд на эту землю, которая носит нас.

Кто подвесил и уравновесил этот неподвижный земной шар? Кто заложил его основание? Ничто не кажется более низким и презренным, ибо самые жалкие бедняки попирают ее ногами; но всё же именно ради обладания ею мы расстаемся с величайшими сокровищами. Если бы она была тверже, чем есть, люди не смогли бы вскрыть ее недра, чтобы возделывать их; а если бы она была менее твердой, она не смогла бы носить их, и они проваливались бы повсюду, как в песке или болоте. Именно из неисчерпаемых недр земли мы извлекаем то, что наиболее ценно. Эта бесформенная, низкая и грубая масса принимает самые разнообразные формы и одна, по очереди, дает все блага, которые мы можем желать. Эта грязная почва превращается в тысячу прекрасных объектов, которые очаровывают глаз. В течение одного года она превращается в ветви, побеги, почки, листья, цветы, плоды и семена, чтобы, благодаря этим разнообразным формам, приумножить свою щедрость по отношению к человечеству.

Ничто не истощает землю; чем больше мы терзаем ее недра, тем более она щедра. Спустя столько веков, в течение которых она производила всё, она еще не износилась. Она не чувствует упадка от старости, и ее недра по-прежнему содержат те же сокровища. Тысячи поколений прошли и вернулись в ее лоно.

Всё стареет, за исключением ее одной; ибо она молодеет каждый год весной. Она никогда не отказывает людям; но неразумные люди отказывают самим себе, пренебрегая ее возделыванием. Именно из-за своей лени и расточительности они позволяют терновнику и колючкам расти вместо винограда и зерна. Они борются за благо, которое позволяют погибнуть. Завоеватели оставляют невозделанной землю, ради обладания которой они принесли в жертву жизни столь многих тысяч людей и потратили свои собственные в спешке и тревогах. У людей перед глазами огромные пространства земли, необитаемые и невозделанные, а они переворачивают человечество вверх дном из-за одного клочка этой заброшенной земли, находящейся в споре. Земля, если ее хорошо возделывать, прокормила бы в сто раз больше людей, чем сейчас. Даже неровность почвы, которая поначалу кажется дефектом, превращается либо в украшение, либо в прибыль. Горы поднялись, а долины опустились на место, которое определил для них Господь. Эти различные почвы имеют свои особые преимущества в зависимости от различных аспектов солнца. В этих глубоких долинах растет свежая и нежная трава для кормления скота. Рядом с ними открывается обширная равнина, покрытая богатым урожаем. Здесь холмы поднимаются, как амфитеатр, и увенчаны виноградниками и фруктовыми деревьями. Там высокие горы несут свои ледяные вершины к самым облакам, а потоки, стекающие с них, становятся истоками рек. Скалы, которые показывают свои скалистые вершины, поддерживают землю гор так же, как кости поддерживают плоть в человеческих телах.

Почти нет такого клочка земли, который был бы абсолютно бесплодным, если человек не устает копать и поворачивать ее к животворящему солнцу, и если он не требует от нее большего, чем она способна дать. Среди камней и скал иногда встречается отличный пастбищный корм, а их полости имеют жилы, которые, будучи пронизаны пронзительными лучами солнца, снабжают растения самыми вкусными соками для кормления стад и отар. Даже морские побережья, которые кажутся наиболее бесплодными и дикими, иногда приносят либо восхитительные фрукты, либо самые полезные лекарства, которых не хватает в самых плодородных странах. Кроме того, это результат мудрого всеобъемлющего Провидения, что никакая земля не дает всего, что полезно для человеческой жизни. Ибо нужда побуждает людей к торговле, чтобы снабжать друг друга необходимым. Именно поэтому нужда является естественной связью общества между народами; в противном случае все люди на земле были бы ограничены одним видом пищи и одежды, и ничто не побуждало бы их узнавать и посещать друг друга.

Всё, что производит земля, будучи испорченным, возвращается в ее лоно и становится источником нового производства. Таким образом, она возобновляет всё, что дала, чтобы дать снова. Таким образом, разложение растений и животных, которых она кормит, питает ее и улучшает ее плодородие. Таким образом, чем больше она дает, тем больше она возобновляет; и она никогда не истощается, при условии, что те, кто возделывает ее, возвращают ей то, что она дала. Всё исходит из ее лона, всё возвращается в него, и ничто в нем не теряется. Более того, все семена умножаются там.

Восхищайтесь растениями, которые произрастают из земли; они дают пищу для здоровых и лекарства для больных. Их виды и свойства бесчисленны. Они украшают землю, дают зелень, ароматные цветы и восхитительные плоды. Видите ли вы те огромные леса, которые кажутся такими же старыми, как мир? Эти деревья уходят корнями в землю так же глубоко, как их ветви тянутся к небу. Их корни защищают их от ветров и доставляют, словно по подземным трубам, все соки, предназначенные для питания ствола. Сам ствол покрыт жесткой корой, которая защищает нежную древесину от повреждений воздуха. Ветви распределяют по нескольким трубам сок, который корни собрали в стволе. Летом ветви защищают нас своей тенью от палящих лучей солнца.

Чем дальше мы ищем по вселенной, тем вернее ее учение. То, что мы узнали от земли и от растений, преподается нам снова водой, воздухом и огнем. Это урок небес, солнца и звезд. Весь животный мир учит нас тому же. Если мы отвлечемся от вещей больших, мы найдем чудеса не меньшие в бесконечно малом; если мы перейдем от тел животных к изучению их инстинктов, их сна, их пищи, постоянства их рас из века в век — хотя все индивидуумы смертны — мы снова найдем свидетельство мастерства и силы Автора всех вещей.

Еще более удивительно тело человека, его кожа и вены, его кости и суставы, его чувства, язык и зубы, пропорции его тела и, прежде всего, его душа, которая одна среди всех творений мыслит, знает и является суверенным хозяином над телом.

Именно этот разум, который есть в человеке, прежде всего доказывает пребывание Бога в нас.

III. Бог в разуме человека

Нельзя сказать, что человек дает себе мысли, которых у него не было раньше; еще меньше можно сказать, что он получает их от других людей, поскольку несомненно, что он ни делает, ни может допустить что-либо извне, если не находит этого в своем собственном основании, советуясь внутри себя с принципами разума, чтобы проверить, согласуется ли то, что ему говорят, с ними или противоречит им. Следовательно, существует внутренняя школа, в которой человек получает то, чего он не может ни дать себе сам, ни ожидать от других людей, которые живут на доверии так же, как и он сам.

Вот, значит, два разума, которые я нахожу внутри себя, один из которых — это я сам, другой — выше меня. Тот, который есть я сам, очень несовершенен, предвзят, подвержен ошибкам, изменчив, упрям, невежественен и ограничен; короче говоря, он не обладает ничем, кроме того, что заимствовано. Другой является общим для всех людей и превосходит их. Он совершенен, вечен, неизменен, всегда готов сообщить себя во всех местах и исправить все умы, которые заблуждаются и ошибаются; короче говоря, неспособен быть когда-либо исчерпанным или разделенным, хотя он сообщает себя всем, кто этого желает.

Где этот совершенный разум, который так близок мне и в то же время так отличен от меня? Конечно, это должно быть что-то реальное, ибо ничто не может быть ни совершенным, ни делать совершенными несовершенные природы. Где этот высший разум? Не есть ли это тот самый Бог, Которого я ищу?

Мы видели следы Божества, или, говоря более точно, печать и клеймо Самого Бога во всём, что называется делами природы. Когда человек не вдается в философские тонкости, он с первого взгляда замечает руку, которая была первым двигателем во всех частях вселенной и привела в движение все колеса великой машины. Всё показывает и провозглашает порядок, точную меру, искусство, мудрость, разум, превосходящий нас, который является, так сказать, душой всего мира и который ведет и направляет всё к Своим целям с мягкой и незаметной, хотя и всегда всемогущей силой.

Мы видели, так сказать, архитектуру и каркас вселенной; точную пропорцию всех ее частей; и простого взгляда было достаточно нам, чтобы найти и обнаружить даже в муравье, больше, чем в солнце, мудрость и силу, которые с удовольствием проявляют себя в полировке и украшении своих самых низких творений.

Это очевидно, без всяких спекулятивных дискуссий, даже самому невежественному из людей; но какой мир других чудес мы обнаружили бы, если бы проникли в секреты физики и препарировали внутренние части животных, которые устроены в соответствии с самой совершенной механикой.

Пусть человек изучает мир столько, сколько ему угодно; пусть он спускается в мельчайшие детали; препарирует самых низких животных; внимательно рассматривает малейшее зерно кукурузы, посеянное в землю, и то, как оно прорастает и размножается; внимательно наблюдает, с какими предосторожностями бутон розы распускается и открывается на солнце и закрывается снова ночью; и он найдет во всём этом больше замысла, поведения и усердия, чем во всех произведениях искусства. Более того, то, что называется искусством людей, есть лишь слабое подражание великому искусству, называемому законами природы, которые нечестивые не постеснялись назвать слепым случаем. Удивительно ли поэтому, что поэты одушевляли всю вселенную, даровали крылья ветрам и стрелы солнцу, и описывали великие реки, стремительно бегущие, чтобы низвергнуться в море, и деревья, стремящиеся к небу, чтобы отражать лучи солнца своими густыми тенями? Эти образы и фигуры были также приняты в языке простого народа, настолько естественно для людей быть чувствительными к чудесному искусству, которое наполняет всю природу.

Поэзия лишь приписывала неодушевленным созданиям искусство и замысел Творца, Который делает всё в них. Из фигурального языка поэтов эти понятия перешли в теологию язычников, чьими богословами были поэты. Они предполагали искусство, силу или мудрость, которую они называли numen [божество], в созданиях, наиболее лишенных понимания. У них великие реки были богами, а источники — наядами. Леса и горы имели своих особых божеств; цветы имели свою Флору; а фрукты — Помону. В конце концов, чем больше человек созерцает природу, тем больше он обнаруживает в ней неисчерпаемый запас мудрости, которая является, так сказать, душой вселенной.

Что мы должны из этого заключить? Вывод напрашивается сам собой. «Если столько мудрости и проницательности, — говорит Минуций Феликс, — требуется, чтобы наблюдать чудесный порядок и замысел структуры мира, сколько же больше было необходимо, чтобы сформировать его!»

Если люди так восхищаются философами, потому что они обнаруживают малую часть мудрости, которая создала все вещи, они должны быть совершенно слепы, чтобы не восхищаться самой этой мудростью.

IV. Молитва к Богу

О мой Бог, если так много людей не обнаруживают Тебя в этом великом зрелище, которое Ты даешь им во всей природе, то не потому, что Ты далек от кого-либо из нас. Каждый из нас чувствует Тебя, так сказать, своей рукой; но чувства и страсти, которые они вызывают, занимают всё внимание наших умов. Так, о Господь, Твой свет сияет во тьме; но тьма настолько густа и мрачна, что не пропускает лучи Твоего света.

Ты являешься повсюду; и повсюду невнимательные смертные пренебрегают тем, чтобы заметить Тебя. Вся природа говорит о Тебе и звучит Твоим святым именем; но она говорит глухим людям, чья глухота происходит от шума и гама, который они создают, чтобы оглушить самих себя. Ты близок и внутри них; но они беглы и блуждают, так сказать, вне самих себя. Они нашли бы Тебя, о Сладкий Свет, о Вечная Красота, всегда старая и всегда юная, о Источник Чистых Наслаждений, о Чистая и Счастливая Жизнь всех, кто живет истинно, если бы они искали Тебя внутри самих себя. Но нечестивые теряют Тебя, только теряя самих себя. Увы! Сами Твои дары, которые должны были показать им руку, из которой они исходят, развлекают их до такой степени, что мешают им заметить ее. Они живут Тобой, и всё же они живут, не думая о Тебе, или, скорее, они умирают у Источника Жизни из-за того, что не утоляют свою жажду в этом животворящем потоке; ибо какая может быть большая смерть, чем не знать Тебя, о Господь? Они засыпают в Твоем мягком и отеческом лоне и, полные обманчивых снов, которыми их бросает во сне, они нечувствительны к могучей руке, которая поддерживает их.

Если бы Ты был бесплодным, бессильным и неодушевленным телом, как цветок, который увядает, река, которая течет, дом, который разрушается и приходит в упадок, картина, которая есть лишь набор цветов, чтобы поразить воображение, или бесполезный металл, который блестит, они бы заметили Тебя и с любовью приписали бы Тебе силу доставлять им некоторое удовольствие, хотя в действительности удовольствие не может исходить от неодушевленных существ, которые сами по себе пусты и неспособны к нему, но только от Тебя, истинного источника всей радости. Если бы, следовательно, Ты был лишь тяжелым, хрупким и неодушевленным существом, массой без всякой добродетели или силы, тенью существа, Твоя тщетная фантастическая природа занимала бы их тщеславие и была бы подходящим объектом для развлечения их низких и грубых мыслей. Но поскольку Ты слишком глубоко внутри них, а они никогда не бывают дома, Ты для них — неизвестный Бог; ибо пока они встают и блуждают за пределами, интимная часть их самих наиболее удалена от их взора. Порядок и красота, которые Ты рассеиваешь по лицу Своих творений, подобны ослепительному свету, который скрывает Тебя от них и ослепляет их больные глаза. В конце концов, поскольку Ты слишком возвышенная и слишком чистая истина, чтобы воздействовать на грубые чувства, люди, которые стали подобны зверям, не могут постичь Тебя, хотя человек ежедневно имеет убедительные примеры мудрости и добродетели без свидетельства каких-либо своих чувств; ибо эти добродетели не имеют звука, цвета, запаха, вкуса, фигуры или какого-либо чувственного качества.

Почему же тогда, о мой Бог, люди ставят под сомнение Твое существование, мудрость и силу больше, чем те другие вещи, наиболее реальные и явные, истину которых они предполагают как несомненную во всех серьезных делах жизни и которые, тем не менее, так же, как и Ты, ускользают от наших слабых чувств? О несчастье! О мрачная ночь, которая окружает детей Адама! О чудовищная глупость! О смятение всего человека! У человека есть глаза только для того, чтобы видеть тени, и истина кажется ему призраком. То, что есть ничто, — всё; и то, что есть всё, — ничто для него. Что я вижу во всей природе? Бога. Бога повсюду, и всё же Бога одного.

Когда я думаю, о Господь, что всё бытие — в Тебе, Ты исчерпываешь и поглощаешь, о Бездна Истины, все мои мысли. Я не знаю, что становится со мной. Всё, что не есть Ты, исчезает; и едва ли остается столько меня самого, чтобы найти себя снова. Кто не видит Тебя, никогда ничего не видел; и кто не чувствует Тебя, никогда ничего не чувствовал. Он как будто не существует. Вся его жизнь — лишь сон. Восстань, о Господь, восстань. Пусть Твои враги растают, как воск, и исчезнут, как дым, перед Твоим лицом. Как несчастна нечестивая душа, которая, вдали от Тебя, без Бога, без надежды, без вечного утешения! Как счастлив тот, кто ищет, вздыхает и жаждет Тебя. Но полностью счастлив тот, на кого отражаются лучи Твоего лика, чьи слезы Твоя рука вытерла и чьи желания Твоя любовь уже исполнила.

Когда придет это время, о Господь? О прекрасный день, без облаков и конца, солнцем которого будешь Ты Сам, и в котором Ты будешь течь через мою душу, как поток наслаждения! В этой приятной надежде я восклицаю: «Кто подобен Тебе, о Господь? Мое сердце тает, и плоть моя изнемогает, о Бог души моей и мое вечное богатство».

ГАЛИЛЕО ГАЛИЛЕЙ

Авторитет Священного Писания

Трактат Галилея «Об авторитете Священного Писания в философских спорах» был написан в то время, когда коперниканская теория устройства вселенной привлекала внимание мира. Бенедиктинский монах Бенедетто Кастелли, призванный защищать эту теорию за столом великого герцога Тосканского, попросил помощи у Галилея в согласовании ее с ортодоксией. Его ответом стало изложение формальной теории об отношениях физической науки к Священному Писанию. Этот ответ был далее расширен в «Авторитете Священного Писания», адресованном в 1614 году Кристине Лотарингской, вдовствующей великой герцогине Тосканской, — искусная и острая защита его позиции. Год спустя другой монах представил письмо Галилея Кастелли на рассмотрение Инквизиции, после чего философ был вызван Папой Павлом V во дворец кардинала Беллармина и там предупрежден, чтобы впредь он не придерживался, не преподавал и не защищал осужденное учение. Тем не менее, через несколько лет Галилею (см. НАУКА, том XV) пришлось перенести суд и осуждение Инквизицией за публикацию своих «Диалогов о системе мира», которые нанесли смертельный удар птолемеевской теории.

I. Защитники заблуждения

Несколько лет назад я открыл много астрономических фактов, до тех пор неизвестных. Их новизна и их противоречие некоторым физическим положениям, общепринятым в школах, возбудили против меня многих, кто исповедовал вульгарную философию, как будто, право, я собственной рукой поместил эти вещи на небесах, чтобы затемнить и потревожить природу и науку. Эти противники, более привязанные к собственному мнению, чем к истине, пытались отрицать и опровергать мои открытия, которые они могли бы различить собственными глазами; и они публиковали тщетные рассуждения, переплетенные с неуместными, неверно понятыми отрывками из священных Писаний. От этого безумия они могли бы быть спасены, если бы помнили совет св. Августина, который, имея дело с небесными телами, пишет: «Мы не должны верить ничему опрометчиво в сомнительном пункте, чтобы в пользу нашего заблуждения не составить предубеждение против того, что истина впоследствии может обнаружить как нисколько не противоречащее священным книгам».

Время доказало каждое из моих утверждений, и доказательство их также доказало, что мои противники были двух видов. Те, кто сомневался просто потому, что открытия были новыми и странными, постепенно обратились, в то время как те, чье недоверие было основано на личной неприязни ко мне, закрыли глаза на факты и пытались очернить мой моральный облик и погубить меня.

Зная, что я опроверг аргументы Птолемея и Аристотеля, и не доверяя своей защите в области философии, они пытались прикрыть свои заблуждения мантией притворной религии и авторитета Писания, и пытались распространить мнение, что мои положения противоречат Писанию и, следовательно, еретичны. С этой целью они нашли сообщников на кафедрах и распространяли слухи, что моя теория системы мира вскоре будет осуждена высшей властью.

Более того, они пытались сделать эту теорию моей личной, игнорируя тот факт, что автором, или, скорее, восстановителем этого учения был Николай Коперник, католик и весьма уважаемый священник, который был вызван в Рим для исправления церковного календаря и в ходе своих изысканий пришел к этому взгляду на вселенную.

Календарь с тех пор был отрегулирован по его учению, и на его принципах были рассчитаны движения планет. Сведя свое учение в шесть книг, он опубликовал их под названием «De Revolutionibus Coelestibus» по настоянию кардинала Капуи и епископа Кульмского; и, поскольку он предпринял эту задачу по приказу Папы Льва X, он посвятил работу его преемнику Павлу III, и она была принята Святой Церковью и изучена всем миром.