«Перевязочный пункт: Письма из госпиталей Вашингтона времен Гражданской войны»

В один жаркий день ближе к середине июня я устроил обитателям госпиталя Карвер всеобщее угощение мороженым, купив большое количество и лично обходя палаты, чтобы проследить за его раздачей.

Вот характерная сцена в палате: воскресенье после обеда (середина лета 1864 года), жарко и душно, и в палате очень тихо. Я ухаживаю за тяжелым больным, который сейчас лежит в полулетаргическом состоянии. Рядом со мной страдает мятежник из 8-го Луизианского полка; его зовут Ирвинг. Он здесь уже давно, тяжело ранен, и недавно ему ампутировали ногу. Дела его идут не очень хорошо. Прямо напротив меня лежит больной солдат-мальчик, он лег прямо в одежде, спит, выглядит очень истощенным, бледное лицо на руке. По желтой отделке на его куртке я вижу, что он кавалерист. Он выглядит таким красивым, когда спит, что хочется подойти ближе. Я тихо подхожу и по карточке узнаю, что его зовут Уильям Коун, из 1-го кавалерийского полка штата Мэн, а его родные живут в Скоухигане.

Что ж, бедный Джон Махей умер. Он скончался вчера. Его случай был мучительным и затяжным. Я был с ним временами в течение последних пятнадцати месяцев. Он принадлежал к роте А 101-го Нью-Йоркского полка и был ранен пулей в нижнюю часть живота во второй битве при Булл-Ране в августе 1862 года. Одной сцены у его постели будет достаточно, чтобы описать муки почти двух лет. Мочевой пузырь был пробит пулей, прошедшей его насквозь. Не так давно я просидел добрую часть утра у его постели в палате E госпиталя Армори-сквер; из его глаз текли слезы от невыносимой боли, а мышцы лица были искажены, но он не произносил ничего, кроме низкого стона время от времени. Горячие влажные компрессы, которые прикладывали, немного облегчали его страдания. Бедный Махей, сущий мальчик по возрасту, но старик в несчастьях, он никогда не знал любви родителей, в младенчестве был помещен в одно из нью-йоркских благотворительных учреждений, а впоследствии отдан в услужение тирану-хозяину в округе Салливан (шрамы от чьей плетки и дубинки до сих пор оставались на его спине). Его рана была самой неприятной, ибо он был кротким, чистоплотным и ласковым мальчиком. Он нашел друзей в своей госпитальной жизни и, по правде говоря, был всеобщим любимцем. У него была довольно торжественная похоронная церемония.

Через Четырнадцатую улицу к реке, а затем через длинный мост и еще мили на три дальше находится огромное скопление, называемое лагерем выздоравливающих. Это целая армия приличного размера, ибо эти госпитали, палатки, навесы и так далее временами вмещают от пяти до десяти тысяч человек. Конечно, происходят постоянные изменения. Большие отряды отправляются в свои полки или в другие места, а прибывают новые люди. Иногда я находил здесь большое количество вернувшихся из плена солдат, давших подписку о неучастии в войне.

В течение октября, ноября и декабря 1864 года я посещал военные госпитали в окрестностях Нью-Йорка, но у меня нет места в этой статье, чтобы описать эти посещения.

Недавно (25 ноября) я был в госпитале Центрального парка, недалеко от 104-й улицы; это кажется хорошо управляемым учреждением. В сентябре и ранее я много раз ходил в Бруклинский городской госпиталь на Реймонд-стрит, где обнаружил (принятых по контракту) некоторое количество раненых и больных из армии. Большинство из них были в плохом состоянии, без гроша в кармане, многим не хватало табака. Я снабдил их, а некоторых особых больных — деликатесами; также неоднократно почтовой бумагой, марками, конвертами и так далее, сам разборчиво подписывая адреса — (довольная толпа собиралась вокруг меня, пока я подписывал для каждого по очереди). Этот Бруклинский госпиталь — плохое место для солдат, да и для кого угодно другого. Чистота, надлежащий уход, наблюдение и так далее здесь более дефицитны, чем в любом другом госпитале, который я знаю. На обед по воскресеньям я неизменно находил только рис и патоку. Солдаты хорошо отзываются о докторах Йеле и Киссаме за их доброту, терпение и так далее, и я думаю, судя по тому, что я видел, там есть и молодые врачи. В остальном управлении это самый худший госпиталь, в котором я был из многих сотен.

Среди мест, не относящихся к солдатским, посещенных недавно (7 декабря), я должен особо отметить большой Бруклинский общий госпиталь и другие общественные учреждения во Флэтбуше, включая обширную психиатрическую лечебницу под руководством докторов Чапина и Рейнольдса. О последней (и я полагаю, я мог бы включить сюда эти окружные учреждения в целом) я должен сознательно заявить о глубочайшем удовлетворении профессиональной компетентностью, полнотой устройства помещений для требуемых целей и правильным жизненным духом, оживляющим все, что я пока нашел в любом общественном лечебном учреждении среди гражданских лиц.

В Вашингтоне, в лагере и везде я имел обыкновение читать солдатам. Они очень любили это и предпочитали декламационные, поэтические произведения. Произведения Майлза О'Рейли также были большими любимцами. У меня было много счастливых вечеров с солдатами. Мы собирались большой группой отдельно после ужина и проводили время за такими чтениями или разговорами, а иногда за забавной игрой под названием «Двадцать вопросов».

В качестве медсестер лучше всего подходят женщины среднего возраста и матери семейств. Я вынужден сказать, что молодые леди, какими бы утонченными, образованными и благожелательными они ни были, не преуспевают в качестве армейских медсестер, хотя их мотивы благородны; не преуспевают и католические монахини среди этих американских юношей, рожденных здесь. Матери, полные материнских чувств, пусть даже неграмотные, но приносящие воспоминания о доме и обладающие магнетическим прикосновением рук, — вот настоящие женщины-медсестры. Многим из раненых от пятнадцати до двадцати лет.

Я должен сказать, что Правительство, по моим наблюдениям, всегда полно беспокойства и щедрости по отношению к больным и раненым. Система, действующая в постоянных госпиталях, хороша, и деньги текут без ограничений. Но детали приходится оставлять на усмотрение сотен и тысяч подчиненных и чиновников. Среди них более или менее распространены лень, бессердечие, взяточничество и некомпетентность. Тем не менее, я считаю, что постоянные госпитали в целом хорошо управляются.

Очень большая доля раненых прибывает с фронта без гроша в кармане. Я вскоре обнаружил, что лучшее, что я могу сделать, чтобы поднять их дух и показать им, что кто-то заботится о них и на деле проявляет отцовский или братский интерес, — это давать им небольшие суммы денег в таких случаях, используя такт и осмотрительность.

Подавляющее большинство ранений приходится на руки и ноги. Но есть все виды ранений во всех частях тела. Я бы сказал о больных, исходя из моего опыта в госпиталях, что преобладающими недугами являются брюшной тиф и лагерные лихорадки в целом, дизентерия, катаральные заболевания и бронхит, ревматизм и пневмония. Эти формы болезней лидируют, все остальные следуют за ними. Больных вдвое больше, чем раненых. Смертность составляет от шести до десяти процентов от числа находящихся на лечении.

Я должен засвидетельствовать свое самое решительное подтверждение рвению, мужественности и профессиональному духу и способностям, в целом преобладающим среди хирургов, многие из которых — молодые люди, в госпиталях и армии. Я не буду много говорить об исключениях, ибо их мало (но я встречал некоторых из этих немногих, и очень глупыми и заносчивыми они были). Я никогда не переставал находить лучших молодых людей, самых упорных и бескорыстных тружеников среди этих хирургов в госпиталях. Они полны таланта, к тому же. Я видел многих сотен их, и это мое свидетельство.

За два года в госпиталях и на поле боя я совершил более шестисот посещений и, по моим оценкам, был среди восьмидесяти — ста тысяч раненых и больных, поддерживая дух и тело в некоторой степени в их час нужды. Эти посещения варьировались от часа или двух до целого дня или ночи; ибо с тяжелыми или критическими больными я дежурил всю ночь. Иногда я устраивался в госпитале и спал или дежурил там несколько ночей подряд. Могу добавить, что сейчас я как раз возобновляю свою работу в госпиталях и лагерях на зиму 1864–65 годов и, вероятно, продолжу в последующие сезоны.

Для многих раненых и больных, особенно юнцов, есть что-то в личной любви, ласках и магнетическом потоке сочувствия и дружбы, что делает по-своему больше добра, чем все лекарства в мире. Я уже говорил о своих регулярных подарках в виде деликатесов, денег, табака, особых продуктов питания, безделушек и так далее. Но я постоянно убеждался все больше и больше, что могу помочь и склонить чашу весов в пользу выздоровления с помощью средств, упомянутых здесь, в удивительно большой доле случаев. Американский солдат полон привязанности и жажды привязанности. И ему удивительно приятно, когда эта жажда удовлетворяется, когда он лежит с болезненными ранами или болезнью, далеко от дома, среди незнакомцев. Многие сочтут это просто сентиментальностью, но я знаю, что это самый твердый из фактов. Я верю, что даже простое хождение среди солдат или по палате сердечного, здорового, чистого, сильного, великодушного человека, мужчины или женщины, полного человечности и любви, посылающего невидимые, постоянные токи этого, приносит огромную пользу больным и раненым.

Тем, кому может быть интересно это знать, я должен добавить в заключение, что я старался воздать должное всем страданиям, которые встречались на моем пути. Хотя я был с ранеными и больными в тысячах случаев из штатов Новой Англии, из Нью-Йорка, Нью-Джерси и Пенсильвании, из Мичигана, Висконсина, Индианы, Иллинойса и Западных штатов, я был с выходцами из всех штатов Севера и Юга, без исключения. Я был со многими из пограничных штатов, особенно из Мэриленда и Вирджинии, и обнаружил гораздо больше южан-юнионистов, чем принято считать. Я был со многими офицерами и солдатами-мятежниками среди наших раненых и всегда давал им то, что у меня было, и старался подбодрить их так же, как и всех остальных. Я довольно много общался с армейскими возчиками и, по правде говоря, всегда чувствую, что меня к ним тянет. Среди чернокожих солдат, раненых или больных, и в лагерях беглых рабов я также бывал, когда оказывался поблизости, и делал для них все, что мог.

У. У.

From the New York Times, December 11, 1864.

THE HELIOTYPE PRINTING CO. BOSTON

Луиза (Ван Велсор) Уитмен. С дагеротипа, сделанного около 1855 года

ПИСЬМА 1862–63 ГОДОВ

I

Вашингтон, утро понедельника, 29 декабря 1862 г. Дорогая, дорогая мама — в пятницу 19-го числа мне удалось добраться до лагеря 51-го Нью-Йоркского полка, и я нашел Джорджа [1] живым и здоровым. Чтобы убедиться, что вы получите эту добрую весть, я отправил обратно с посыльным в Вашингтон телеграфное сообщение (осмелюсь сказать, вы получили его не сразу), а также письмо — и такое же Ханне [2] в Берлингтон. Я оставался в лагере с Джорджем с тех пор до вчерашнего дня, когда вернулся в Вашингтон, примерно 24-го числа. Джордж получил письмо Джеффа [3] от 20-го числа. Мама, как же ты, должно быть, страдала всю ту неделю, пока не пришло письмо Джорджа — и все остальные тоже. Что касается меня, я знаю, что пережил три дня величайших страданий, которые когда-либо испытывал в своей жизни. Я писал Джеффу, как у меня вытащили кошелек в давке и спешке при пересадке в Филадельфии — так что я оказался здесь без гроша. Следующие два дня я провел в поисках по госпиталям, ходил день и ночь, не имея возможности ехать, пытаясь получить информацию — пытаясь получить доступ к важным людям и так далее — я не мог получить ни малейшей зацепки. Оделл вообще не хотел меня видеть. Но в четверг днем я нашел способ попасть на правительственный пароход, который ходит до ручья Акуия, а оттуда по железной дороге до окрестностей Фалмута, напротив Фредериксберга — так постепенно я пробрался к бригаде Ферреро [4], которую нашел в пятницу днем без особых хлопот, как только попал в лагерь. Когда я нашел дорогого брата Джорджа и обнаружил, что он жив и здоров, о, вы можете представить, какими пустяковыми показались все мои мелкие заботы и трудности — они исчезли в ничто. И теперь, когда я прожил восемь или девять дней среди таких сцен, которые предоставляют лагеря, и принял практическое участие во всем этом, и осознал, как живут сотни тысяч хороших людей сейчас, и должны были жить год или больше, не только без каких-либо удобств, но со смертью, болезнями, тяжелыми маршами и тяжелыми боями (и без всякого успеха при этом) в качестве их постоянного опыта — действительно, ничто из того, что мы называем бедой, не кажется стоящим разговоров. Одной из первых вещей, которая предстала моим глазам в лагере, была груда ступней, рук, ног и так далее под деревом перед госпиталем, домом Лейси.

Джордж чувствует себя очень хорошо, у него хороший аппетит — я думаю, временами он более утомлен и тоскует по дому, чем показывает, но в целом держится очень хорошо.

Я полагаю, Джефф получил довольно длинное письмо, которое я написал из лагеря около недели назад. Я говорил вам, что Джордж был произведен в капитаны — его патент прибыл, пока я был там. Когда будете писать, адресуйте: Capt. George W. Whitman, Co. K., 51st New York Volunteers, Ferrero’s brigade, near Falmouth, Va. Джефф должен писать чаще и добавлять несколько строк от мамы, даже если это всего две строчки — затем в следующем письме несколько строк от Мэт, и так далее. Вы не представляете, как письма из дома подбадривают в лагере и рассеивают тоску по дому.

Пока я был там, Джордж все еще жил в палатке капитана Фрэнсиса — нас было пятеро, чтобы есть, спать, писать и так далее, в пространстве двенадцать футов в квадрате, но мы ладили очень хорошо — погода все время была очень хорошая — и ладили бы до совершенства, но капитан Фрэнсис не тот человек, который мог бы мне сильно понравиться — мне почти нечего было ему сказать. Джордж собирается построить место, наполовину хижину, наполовину палатку, для себя (вероятно, он занимается этим прямо сегодня), и тогда ему будет лучше, я думаю. У каждого капитана есть палатка, в которой он живет, ведет дела роты и так далее, есть повар (или человек на все руки), и в той же палатке едят и спят его лейтенанты, а может быть, и старший сержант. У них есть своего рода камин — а огонь повара снаружи на открытом месте. У Джорджа были очень хорошие времена, пока Фрэнсис отсутствовал — повар, молодой искалеченный солдат Том, отличный парень и первоклассный повар, а второй лейтенант Пули — первоклассный молодой парень из Пенсильвании. Том души не чает в Джордже; когда он услышал, что тот ранен в день битвы, он бросил все, переправился через реку и отправился искать Джорджа по полю, через огонь и воду. Я писал Джеффу, что Джордж был ранен осколком снаряда, глубокий порез на щеке — можно было просунуть щепку в рот, но он уже зажил без затруднений. Все в армии неопределенно, двинется ли она или останется там, где есть. В настоящее время отпуска не предоставляются. Я останусь здесь на данный момент, во всяком случае достаточно долго, чтобы увидеть, смогу ли я получить какую-либо работу, и напишу, как мне повезет. Конечно, я сейчас в подвешенном состоянии. Дорогая мама; моя любовь.

Уолт.

Если Джефф или кто-то еще напишет, адресуйте мне на имя майора Хэпгуда, казначея, армия США, Вашингтон, округ Колумбия. Передаю свою любовь дорогой сестре Мэт [5] и маленькой Сис [6] — а также Эндрю [7] и всем моим братьям. О Мэт, как хорошо, что ты не приехала — вместе мы никогда не смогли бы добраться, чтобы увидеть Джорджа.

II

Вашингтон, утро пятницы, 2 января 1863 г. Дорогая сестра [8] — Вы, конечно, слышали о моих удачах и неудачах (через мои письма маме и Джеффу) с тех пор, как я уехал из дома в тот вторник после обеда. Но я подумал, что напишу вам несколько строк, так как это утешение — писать домой, даже если мне нечего сказать особенного. Ну, дорогая сестра, надеюсь, вы здоровы и бодры, и что маленькая Сис [9] остается такой же здоровой, как всегда была, когда я уезжал из дома так далеко. Дорогая маленькая мучительница, как бы я хотел, чтобы она была со мной хотя бы на день; я могу представить, как вижу ее и слышу, как она говорит. Джефф, должно быть, получил от меня записку о письме, которое я написал в «Игл» — можете быть уверены, что получите от меня достаточно писем, ибо у меня сейчас мало что есть делать. С тех пор как я увидел дорогого брата Джорджа и увидел его живым и здоровым — и с тех пор как я провел неделю в лагере там, напротив Фредериксберга, и увидел, что выносят здоровые люди, больные люди и искалеченные люди — мне кажется, я могу быть удовлетворен и счастлив впредь, если смогу получать один обед в день и знать, что мама и все остальные в добром здравии, и особенно снова быть с вами и иметь какую-то небольшую постоянную оплачиваемую работу в Нью-Йорке или Бруклине.

Я пишу это в кабинете майора Хэпгуда, высоко наверху в большом высоком доме на углу 15-й улицы и F-стрит; отсюда открывается великолепный вид далеко на юг на реку Потомак и на сторону Джорджтауна, а земли и дома Вашингтона расстилаются под моей высокой точкой обзора. Погода идеальная — она была на моей стороне с тех пор, как я уехал из дома — вчера и сегодня ярко и достаточно тепло. Бедные солдаты постоянно приходят из госпиталей и так далее, чтобы получить свое жалованье — некоторые из них ждут его, чтобы поехать домой. Они поднимаются сюда, совершенно измученные, а потом обнаруживают, что это бесполезно, ибо нет денег, чтобы заплатить им; в этой комнате два или три стола казначеев, и сцены разочарования довольно трогательны. Здесь они ждут в Вашингтоне, возможно, неделю за неделей, несчастные и убитые горем — это величайшее место задержек и откладываний, и никакого нахождения ключа к чему-либо. Это здание — штаб-квартира главного казначея, и толпы на тротуаре и углу из бедных, больных, бледных, оборванных солдат ужасны — многие из них день за днем разочарованы и измотаны. Ну, Мэт, я прерву свое письмо на данный момент и пройдусь по городу — у меня есть пара бедняг в госпитале, которых тоже нужно навестить.

Уолт.

Суббота вечером, 3 января [1863 г.] Я пишу это в месте, где я снимаю комнату, 394 L-стрит, 4-я дверь выше 14-й улицы. У моего друга Уильяма Д. О'Коннора [10] есть две комнаты на 3-м этаже, обставленные очень обычно, за которые он платит экстраординарную цену в 25 долларов в месяц. У меня очень маленькая спальня на 2-м этаже. Мистер и миссис О'Коннор и их маленькая девочка ушли «в город» на час или два, чтобы сделать покупки к субботнему вечеру, и я остался хозяином помещения — поэтому я сижу у огня и строчу дальше свое письмо. Я ничего не слышал от дорогого брата Джорджа с тех пор, как покинул лагерь в прошлое воскресенье утром, 28 декабря. Я писал ему в прошлый вторник. Я хочу передать ему две синие шерстяные рубашки, которые прислал Джефф, так как они были бы очень кстати для него — и все еще попытаюсь это сделать. Я думаю отправить их по почте, если почтовый сбор не больше 1 доллара.

Вчера я ходил в госпиталь Кэмпбелл, чтобы навестить пару бруклинских парней из 51-го полка. Они знали, что я в Вашингтоне, и прислали мне записку, чтобы я пришел и навестил их. О моя дорогая сестра, как бы разрывалось ваше сердце, если бы вы прошли через ряды раненых молодых людей, как я — и остановились, чтобы сказать им утешительное слово. В одной длинной комнате было около 100 человек, просто длинный сарай, аккуратно побеленный внутри. Один молодой человек был очень истощен и стонал от боли. Я остановился и попытался утешить его. Он был очень болен. Я обнаружил, что он не получал никакой медицинской помощи с тех пор, как его привезли туда; среди такого количества его упустили из виду; поэтому я послал за врачом, и он осмотрел его. Врач вел себя очень хорошо — казалось, был обеспокоен тем, чтобы сделать все правильно — сказал, что молодой человек поправится; он был сильно истощен дизентерией, а теперь у него бронхит, но не настолько серьезный, чтобы быть опасным. Я разговаривал с ним некоторое время — казалось, он полностью сдался и потерял мужество — у него не было ни цента денег — ни друга, ни знакомого. Я написал от него письмо его сестре — его зовут Джон А. Холмс, Кампелло, округ Плимут, штат Массачусетс. Я дал ему немного мелочи, которая у меня была — он сказал, что хотел бы купить молока, когда женщина будет проходить с молоком. Как бы ни было это пустяково, он был потрясен и начал плакать. Затем было много, много других. Я упоминаю одного как пример. Моими бруклинскими парнями были Джон Лоуэри, раненый при Фредериксберге и потерявший левое предплечье, и Амос Х. Влит — Джефф знает последнего — у него обморожены ноги, и он идет на поправку. Эти 100 человек находятся в палате (6), и я думаю, что в госпитале Кэмпбелл восемь, десять или двенадцать таких палат — действительно, целая деревня. Кроме того, здесь в Вашингтоне еще 38 госпиталей, некоторые из них гораздо больше.

Воскресенье до полудня, 4 января 1863 г. Мэт, я надеюсь и верю, что дорогая мама и все остальные здоровы, и все идет хорошо дома. Конверт, который я посылаю, Джефф или кто-то из вас может оставить для адреса или использовать, когда нужно будет написать мне. Насколько я могу судить, армия в Фалмуте остается прежней. Дорогая сестра, прощай.

Уолт.

Передаю свою любовь Эндрю, Джесси, Эдди и всем остальным. Какая печальная новость о потере «Монитора» [11].

III

Вашингтон, полдень пятницы, 6 февраля 1863 г. Дорожайшая мама — Джефф, должно быть, получил от меня вчера письмо, содержащее последнее письмо Джорджа. Новости о твоей болезни и странное молчание Хан заставили меня чувствовать себя несколько мрачно. Я написал Джорджу вчера, сообщив новости — а сегодня я отправил ему еще одно письмо с гораздо более утешительными новостями, ибо я был так рад услышать от Хан (ее письмо вложено в письмо Джеффа, полученное сегодня утром), что написал ему сразу же и отправил письмо Хан.

Мама, я очень надеюсь, что Джордж получит отпуск — может быть, мои ожидания необоснованны, но я почти рассчитываю на это. Я так рад сегодня утром слышать, что тебе не хуже, а стало лучше — и дорогая сестра Мэт тоже, и Сисси, я так рад думать, что они поправляются. Вложение Джеффа в 10 долларов через мистера Лейна от молодых инженеров для солдат в госпиталях, для самых нуждающихся случаев, конечно, дошло в целости — я подтвержу получение мистеру Лейну завтра. Мама, я написал так много о госпиталях, что не буду писать ничего в этом письме.

У нас здесь в последнее время было достаточно плохой погоды, чтобы почти компенсировать восхитительную погоду, которая стояла у нас в течение пяти недель после того, как я уехал из дома.

Мама, я очень надеюсь, что ты будешь осторожна и у тебя не будет рецидива — и надеюсь, что ты будешь продолжать поправляться. Ты думаешь о том, чтобы снять новое жилье после 1 мая? Я полагаю, Джефф уладил вопрос с участком — мне кажется, это первоклассное вложение — какой дом строить, это вопрос (если вообще строить). Я бы сам построил обычную ирландскую лачугу — две комнаты и пристройку в конце. Я думаю, это достаточная роскошь, с тех пор как я побывал в армии.

Ну, мама, я думаю, я не буду заполнять лист в этот раз, так как хочу без промедления пойти на почту и отправить письмо Джорджа и это. Прощай, дорогая мама.

Уолт.

IV

Вашингтон, утро понедельника, 9 февраля 1863 г. Дорожайшая мама — я пишу, чтобы вложить письмо, которое только что получил от Джорджа. Его корпус (9-й армейский) и, возможно, еще один должны двинуться либо к форту Монро, либо куда-то туда — некоторые говорят, в Саффолк. Я надеюсь, что когда они доберутся туда, у Джорджа все еще будет шанс на отпуск. Я написал ему, я думаю, четыре письма с 27 января (и в одном из них отправил ему письмо Хан к тебе). Надеюсь, он получил большинство из них к этому времени. Боюсь, 3 доллара мелочью, которые я ему послал, пропали. Он напишет тебе, как только устроится там, куда они направляются. Я не знаю, имеет ли это значение в отношении опасности или боев, этот переезд. Одна из причин, по которой им приходится уходить с Раппаханнока, заключается в том, что дрова закончились на многие мили вокруг, фураж достать трудно, и я не знаю, есть ли необходимость им оставаться там для каких-либо целей. В некоторой спешке, дорожайшая мама, так как я ухожу на час или около того навестить один из моих госпиталей. Твой любящий сын,

Уолт.

V

Кабинет майора Хэпгуда, угол 15-й улицы и F-стрит, Вашингтон, 13 февраля 1863 г. Дорогой брат [12] — Ничего нового; все же я подумал, что напишу тебе пару строк сегодня утром. 4 доллара, а именно 2 доллара от Тео А. Дрейка и 2 доллара от Джона Д. Мартина, вложенные в твое письмо от 10-го числа, дошли в целости. Они тоже пусть примут благодарность нескольких бедняг в госпитале здесь.

Рекомендательное письмо к мистеру Уэбстеру, главному клерку Государственного департамента, будет очень кстати. Если удобно, я хотел бы, чтобы мистер Лейн отправил его немедленно. Я не столько рассчитываю на назначение от мистера Сьюарда, сколько на его поддержку от штата Нью-Йорк. Я видел Престона Кинга сегодня утром во второй раз (очень забавно охотиться за должностью — так мне это сейчас кажется, даже если ее не получишь). Я видел Чарльза Самнера три раза — он говорит, что все здесь движется как часть огромной машины и что я должен смириться с судьбой остальных — все же [в] интервью, которое у меня было с ним вчера, он говорил и действовал так, будто в нем есть жизнь, и он приложит усилия в разумных пределах, чтобы я получил что-то. Тем временем я зарабатываю достаточно, чтобы покрыть свои расходы, подрабатывая в прессе здесь и переписывая в кабинетах казначеев пару часов в день. Одно здесь благоприятно, а именно: оплата за все, что делаешь, по высокой ставке. Я еще не представил свои письма ни Сьюарду, ни Чейзу — я думал, что соберу все свои силы в кулак и сделаю один концентрированный рывок, если возможно, с личным представлением и присутствием какой-нибудь важной шишки. Мне очень нравится толстый старый Престон Кинг — он толстый, как бочка, с огромными свисающими щеками. Первое, что он сказал мне на днях в приемных Сената, когда я послал за ним и он вышел, было: «Почему, как я могу сделать это или что-либо для тебя — откуда мне знать, не сепаратист ли ты? Ты выглядишь во всем как старый южный плантатор — обычный плантатор из Каролины или Вирджинии». Я отнесся к нему с такой же надменностью, с какой он ко мне с прямотой — это был первый раз; позже выяснилось, что Чарльз Самнер не подготовил для меня почву, как я полагал, или, вернее, не так сильно, как я полагал, и мистер Кинг даже забыл об этом — так что я был совершенно чужим человеком. Но в тот же день Ч. С. поговорил дальше с мистером Кингом в Сенате, и во время второго интервью, которое у меня было с последним (сегодня до полудня), он дал мне своего рода общее письмо, рекомендующее меня от Нью-Йорка — один конверт адресован секретарю Чейзу, а другой генералу Мейгсу, главе квартирмейстерского департамента. Тем временем я все лучше и лучше знакомлюсь с мудростью охоты за должностями и вашингтонскими особенностями в целом. Я провел несколько часов в Капитолии на днях. Невероятная роскошь некоторых комнат (внутреннее убранство и так далее) — комнат, используемых, возможно, лишь для трех или четырех заседаний комитетов в течение всего года — выше самых смелых мечтаний. Дорогостоящие фрески в стиле салона Тейлора на Бродвее, только действительно лучшие и отборные в своем роде, выполненные приглашенными французскими и итальянскими художниками, — преобладающий вид. (Представьте работу, которую вы видите на изящных фарфоровых вазах в «Тиффани», росписи с купидонами и богинями и так далее, безрассудно разбросанные по арочному потолку и широким панелям большой комнаты — весь пол под ними вымощен мозаикой, которая представляет собой нечто среднее между мрамором и фарфором, с маленькими фигурками, серого, синего, кремового цвета и так далее.) Эти вещи, с тяжелыми, искусно выполненными балюстрадами, колоннами и ступенями — все из самого красивого мрамора, который я когда-либо видел, некоторые белые, как молоко, другие всех цветов, зеленые, пятнистые, полосатые или нашего старого шоколадного цвета — весь этот мрамор используется так свободно, как если бы это были обычные синие плиты — с богатыми дверными рамами и оконными наличниками из бронзы и золота — тяжелыми люстрами и каминами, и часами в каждой комнате — и, действительно, с самым богатым, самым веселым, самым неамериканским и неуместным орнаментом и тончайшей внутренней работой, которую я когда-либо мог себе представить, разбросанными в изобилии по десяткам, сотням (и почти тысячам) комнат — вот что я нахожу, или, вернее, нашел бы, чтобы заинтересовать меня, если бы посвятил этому время. Но нескольких комнат для меня достаточно — стиль лишен величия и лишен простоты. В эти дни, в состоянии, в котором находится наша страна, и особенно наполненный, как я в последнее время, сценами и мыслями о госпиталях (Америка кажется мне сейчас, хотя она лишь в юности, уже принесенной сюда, слабой, забинтованной и окровавленной в госпитале) — в эти дни, я говорю, Джефф, все эти кукольные богини и все красивое синее и золотое, в котором выполнен интерьер Капитолия, кажутся мне неуместными больше, чем я могу выразить — и я ухожу оттуда так быстро, как могу, когда такие мысли приходят ко мне. Я полагаю, это можно описать повсюду — эти интерьеры — как выполненные во французском стиле — ну, достаточно для Нью-Йорка.

VI

Вашингтон, 31 марта 1863 г. Дорогая матушка, от Джорджа вестей не было, если не считать записки, которую он написал мне через пару дней после возвращения из отпуска. Думаю, вполне вероятно, что полк отправился вместе со своим корпусом на Запад, в район Кентукки или Теннесси — по последним сведениям, Бернсайд был в Цинциннати. Что ж, если Джордж там, для него это будет переменой. В прошлую субботу я отправил длинное письмо Хэн — вложил в него записку Джорджа ко мне. Матушка, когда ты или Джефф будете писать снова, скажите мне, в порядке ли мои бумаги и рукописи; я был бы очень огорчен, если бы они затерялись, истрепались или еще что — особенно экземпляр «Листьев травы» в синей обложке, маленькая рукописная книжка «Барабанный бой» и рукопись, перевязанная в квадратные, пятнистые (под камень) свободные обложки — я хочу, чтобы все они хранились бережно.

Матушка, сегодня утром здесь настоящая метель — снега на земле полтора дюйма, и он продолжает идти, переходя в морось, но в своих крепких армейских сапогах я чувствую себя совершенно независимо; я могу пойти куда угодно. Дня четыре я чувствовал себя совсем неплохо, несмотря на глухоту и насморк, но сегодня утром все вернулось с прежней силой.

Дорогая матушка, предыдущее я написал у себя в комнате, а сейчас спустился в кабинет майора Хэпгуда. Ничего из дома не нашел, да и в утренней газете особых новостей нет — никаких известий о 9-м армейском корпусе или о том, где они находятся. Зато получил хорошее письмо от одного из моих нью-йоркских мальчиков (с Пятой авеню), молодого парня по имени Хьюго Фрич, сына австрийского генерального консула — сегодня утром он прислал мне длинное, первоклассное письмо. Он тоже пишет об опере — как и Джефф, он часто туда ходит, — говорит, что Медори, сопрано, в роли Нормы имела величайший успех, какого только можно было видеть, и что вся труппа, которая там сейчас, певцы — очень хороши. Все это я пишу для Джеффа и Мэт — надеюсь, они будут выбираться туда время от времени, когда будет удобно.

День здесь самый неприятный, матушка, под ногами слякоть, идет дождь с моросью.

У меня ничего нового, никаких конкретных перспектив на должность, на которые я мог бы рассчитывать. Но на текущие нужды я могу заработать газетами. Слышал, что казначей, майор Ярд, который платит 51-му полку, уехал на Запад, полагаю, в Цинциннати или туда, куда отправилась бригада — конечно, чтобы выплатить жалованье; он платит по 1 марта — вся армия повсюду будет получать жалованье по 1 марта.

Матушка, надеюсь, ты здорова и бодра, как обычно. Я так рад, что никто из вас не собирается переезжать. Я бы хотел насладиться обществом мисс Маннахатты Уитмен в первое же погожее утро, если бы это было возможно; думаю, мы могли бы отлично провести время, по крайней мере, один день. Надеюсь, она не забудет своего дядю Уолта. Я получил записку от Пробаско с просьбой не упоминать его имя в моем следующем письме. Я ценю его мотивы и всегда хочу ему угодить, но в этом вопросе я поступлю так, как сочту нужным. Матушка, я вижу здесь очень интересных людей — молодого помощника штурмана, который был на «Гаттерасе», когда его застали врасплох и обстреляли с «Алабамы» капитана Семмса — он очень хорошо мне все рассказал; затем капитан Маллен из армии США (инженер), который шесть лет провел в Скалистых горах, прокладывая правительственную дорогу длиной 650 миль от форта Бентон до Уолла-Уолла — очень, очень интересно знать таких людей близко и свободно с ними разговаривать. Дорогая матушка, у меня будет припасено много историй, когда я вернусь домой. Я ничуть не тоскую по дому, но все же очень, очень хотел бы увидеть тебя и Мэт — когда человек в отъезде, он думает о женщинах.

Уолт.

Рубашки пришлю через день-два.

VII

Вашингтон, утро среды, 15 апреля 1863 г. Дорогая матушка, письмо Джеффа от 11-го числа с подтверждением получения книг, а также письмо пятидневной давности с 10 долларами от Ван Андена, дошли благополучно. Письма Джеффа всегда первоклассные и желанные — то, что было длинным и содержало столько новостей о доме, а также письма Хэн и Джорджа, было особенно приятно. Это большое удовольствие, хотя порой и печальное, получать весточки от Хэн, написанные ее собственной рукой. Я написал Джорджу — писал в прошлую пятницу. Адресовал письмо в «Лексингтон или куда-либо еще, Кентукки», так как видел в письме в газете Цинциннати, что генерал Ферреро был назначен комендантом в Лексингтоне. 51-й полк где-то там, и я полагаю, ему там не хуже, чем в любом другом месте. Много говорят о сокращении полковых рот — то есть там, где есть десять рот по 40 человек, их объединяют в пять рот по 80 человек. Говорят, правительство замышляет нечто подобное. Это оставит без работы многих капитанов и лейтенантов. Полагаю, ты знаешь, что Ле Жандр теперь полковник 51-го — жаль, если у нас не хватает американцев, чтобы поставить их во главе наших старых военных полков. (Я все меньше и меньше думаю об иностранцах в этой войне. То, что я вижу, особенно в госпиталях, убеждает меня, что нет другого материала для чрезвычайных ситуаций, кроме коренных американцев — нет другого имени, которым мы можем быть спасены.)

Матушка, я очень переживаю за Эндрю — так надеюсь услышать, что он поправился; я думаю о нем каждый день. Он не должен изводить себя и падать духом — это действительно худшая черта любой болезни. Болезни горла и бронхов всегда являются результатом плохого состояния желудка, крови и т. д. (они никогда не возникают от самого горла). Горло и бронхи выстланы, как желудок и другие внутренние органы, тонкой оболочкой, похожей на шелк или креп, и когда все это изъязвляется, воспаляется или что-то еще (это слизистая оболочка, как говорит доктор Сэммис, ты знаешь), это плохо и очень мучительно. Лекарства на самом деле не имеют большого значения, кроме как для успокоения человека. Эта оболочка, о которой я говорю, полна маленьких кровеносных сосудов, и способ добиться настоящего исцеления — это мягкие и постоянные средства для восстановления всего организма; это скажется на крови, на кровеносных сосудах и, наконец, эффективно на всей этой оболочке, о которой я говорю, выстилающей горло и т. д. Но так как проходит много времени, прежде чем эта жизненно важная слизистая оболочка (очень важная) повреждается, так и требуется много времени, прежде чем ее можно будет снова сделать здоровой и нормальной; но Эндрю молод и достаточно силен, и у него хороший конституционный фундамент — и, конечно, при регулярном питании, заботе (и ни капли виски ни при каких обстоятельствах), я уверен, он не только преодолеет эту неприятность, но и станет таким же здоровым и сильным, как когда-либо в жизни. Матушка, передай ему, что я шлю ему свою любовь, Нэнси — то же самое, и милым маленьким мальчикам — то же самое; в следующий раз, когда ты или Мэт пойдете туда, возьми это и покажи ему.

Мэт, я очень рад слышать, что тебя этой весной не торопят и не изводят работой из Нью-Йорка — уверен, я бы подумал, что заботы о сестренке, хозяйстве и прочем — это уже достаточно. Меня очень позабавили замечания сестренки и все, что было в письме о ней. Никто из вас не должен обращать внимание на ее смышленость или критику в ее присутствии, а также поощрять ее важничать или критиковать, так как нехорошо поощрять ребенка быть слишком острым на язык — и я надеюсь, что сестренка вырастет великолепным образцом хорошего животного здоровья. На ближайшие несколько лет я бы думал об этом больше, чем о чем-либо другом — это основа всего (включая праведность); что касается ее умственной живости и роста, их и так предостаточно, и они будут развиваться сами по себе достаточно быстро, вполне достаточно — не стимулируйте их вообще. Милое создание, как бы я хотел увидеть ее в эту минуту. Джефф ни в коем случае не должен делать ее уроки музыки слишком интенсивными или частыми — двух уроков в неделю по десять минут достаточно, но, думаю, Джефф сам додумается до всего этого, точно так же, как я говорю. Джефф пишет, что задается вопросом, такой же я здоровый и бодрый, и, полагаю, он имеет в виду, такой же ли я красавец, как всегда, выгляжу ли я так же. Что ж, не только такой же, но и больше — верю, что вешу около 200 фунтов, а что касается моего лица (такого алого), бороды и шеи, то они ужасны на вид. Мне кажется, причина, по которой я могу приносить пользу в госпиталях среди бедных изнывающих и раненых мальчиков, в том, что я такой большой и здоровый — действительно, как большой дикий буйвол, с кучей волос. Многие солдаты с Запада и далекого Севера, и они тянутся к человеку, у которого нет этого выбеленного, лоснящегося и выбритого вида городов и Востока. Вчера я провел три-четыре часа в госпитале Армори. Один из моих особенных мальчиков там умирал — пневмония — он хотел, чтобы я посидел с ним немного; он не мог говорить, но взгляд его глаз и то, как он держал меня за руку, было глубоко трогательно. Его случай — это рецидив: восемь дней назад он поправился, встал, был, возможно, немного неосторожен — во всяком случае, простудился, снова слег и быстро угас. У него здесь нет ни друзей, ни родственников. Вчера он так тяжело дышал, что это было ужасно. Это молодой человек из Новой Англии, из сельской местности. Я ожидал увидеть его койку пустой сегодня днем или вечером, так как собираюсь туда пойти. Матушка, если бы ты или Мэт были здесь пару дней, вы бы выплакали все глаза. Я обнаружил, что должен сдерживаться и сохранять самообладание — мне это удается довольно хорошо. Прощай, дорогая матушка.

Уолт.

Джефф, капитан Маллен остается здесь еще на некоторое время. Он готовит свой отчет. Я постараюсь прислать тебе копию. Передавай мои наилучшие пожелания доктору Рагглзу.

Матушка, мое последнее письмо домой было ровно неделю назад — у нас здесь темный дождливый день, сейчас половина четвертого. Я весь день был у себя в комнате — через полчаса буду обедать, а потом в Армори.

VIII

Вашингтон, 28 апреля 1863 г. Дорогая матушка, сегодня утром пришло письмо от Джеффа. Матушка, мне было жаль слышать, что у тебя вернулся ревматизм — я очень надеюсь, что ты будешь себя беречь, это так много значит, а ревматизм очень упорен, когда овладевает человеком. Матушка, ты получила письмо от меня, отправленное в прошлую среду, 22-го, конечно, с небольшим количеством мелких бумажных денег. В следующий раз, когда ты или Джефф будете писать, я хотел бы, чтобы вы сказали мне, приходят ли письма довольно регулярно, на следующее утро после того, как я их пишу — это письмо должно дойти до вас в среду до полудня, 29 апреля. Матушка, заходил ли к тебе мистер Хауэлл? Он был здесь на прошлой неделе, чтобы узнать о своем сыне, который давно умер в госпитале в Йорктауне. Он работает на верфи — знает Эндрю. Ты увидишь о нем (о мальчике) в письме, которое я отправил вчера в «Игл» — оно должно появиться сегодня или завтра.

Джефф, я хочу, чтобы ты взял 10 центов, которые я посылаю в этом письме, и купил мне на них десять экземпляров «Игл» — вложи еще пять моих фотографий (больших, из последнего издания «Листьев») и пару визитных карточек (тех, что поменьше), и пришли мне по тому же адресу, что и раньше; дошло очень хорошо. Я отправлю «Игл» Хэн и Джорджу. Марки и 10 центов — Джеффу на газеты и почтовые расходы.

Я написал Хэн и отправил ей два последних письма Джорджа из Кентукки; одно я получил на прошлой неделе из Маунт-Стерлинга. Я пишу Джорджу и посылаю ему газеты. Сэм Битти снова здесь, в Вашингтоне. Я видел его, и он сказал, что напишет Джорджу. Матушка, я еще не купил новой одежды, но надеюсь, что скоро куплю. Люди здесь одеваются более грубо, свободно и просто, чем у вас. К тому же здесь большую часть времени пыльно или грязно. Дорогая матушка, надеюсь, у тебя все благополучно — по крайней мере, настолько, насколько позволяет закон. Я так рад, что у вас не будет хлопот с переездом 1 мая. Как поживают Брауны? Скажи Уиллу, что я хотел бы его увидеть — если бы он был здесь, при штабе какого-нибудь важного офицера или что-то в этом роде, он бы хорошо устроился и преуспел. Я вижу здесь, в Вашингтоне, массу молодых людей, не наполовину таких способных и надежных, как он, которые приходят и уходят на таких должностях. Большие генералы и начальники во всех армиях, коменданты и т. д. любят иметь вокруг себя отряд таких умных, проворных молодых людей. Передавай мои уважения мистеру и миссис Браун.

Скажи Джеффу, что я собираюсь написать мистеру Лейну сегодня или завтра. Джефф спрашивает, хожу ли я в госпитали так же часто, как раньше. Если мои письма домой этого не показывают, значит, вы их не получаете. Мне иногда бывает жаль после того, как я их отправляю, что я так много сказал о госпиталях, и так печально. О матушка, молодой человек в госпитале Армори-сквер, Деннис Барретт из 169-го Нью-Йоркского полка, о котором я упоминал ранее, вероятно, все-таки поправится; он как человек, спасенный из могилы. В прошлую субботу я видел его, разговаривал с ним и дал ему поесть, и ему стало намного лучше — это самое неожиданное выздоровление, которое я видел. Матушка, я вижу, Джефф пишет, что вы не часто получаете от меня весточки — я буду писать чаще, особенно Джеффу. Дорогой брат, надеюсь, у тебя все хорошо и ты в хорошем настроении; не обращай внимания на провал с законопроектами о канализации и т. д. Мне кажется, мирские успехи (помимо того, чтобы иметь достаточно еды, питья и крова в самых скромных пределах) больше не имеют такого значения, особенно за последние четыре месяца моей жизни, и что просто жить и иметь один нормальный обед в день — достаточно; но у тебя семья, и это меняет дело.

Мэтти, шлю тебе свою любовь, дорогая сестра — как бы я хотел провести с тобой один или два хороших дня. Мэт, помнишь, как хорошо мы провели время в ту ужасную штормовую ночь, когда ходили в оперу в Нью-Йорке, сидели на передних местах и слушали Гверрабеллу с ее красивым ртом? И ели вкусный ужин из устриц на Фултонском рынке («оловянные кружки с элем»). О Мэт, надеюсь и верю, что у нас еще будут такие времена.

Скажи Эндрю, чтобы он помнил то, что я писал о горле и т. д. Уверен, он скоро поправится и голос к нему вернется. Передавай ему мою любовь — и скажи Маннахатте, что ее дядя Уолт сейчас живет среди больных солдат. Джефф, присмотри за «Игл» и пришли портреты. Дорогая матушка, я должен попрощаться с тобой и со всеми на данный момент.

Уолт.

IX

Вашингтон, вторник, 5 мая 1863 г. Дорогая матушка, твое письмо дошло благополучно, было очень желанным и всегда будет таким. Матушка, мне жаль слышать о твоем ревматизме — если он все еще продолжается, думаю, было бы хорошо, если бы я написал пару строк миссис Пирси, а Джефф зашел бы к ней, чтобы ты могла снова принимать ванны, так как я уверен, что они очень полезны. Дорогая матушка, напиши мне, или Джефф должен в следующем письме, как ты себя чувствуешь, стало ли лучше или хуже — я хочу знать. Матушка, насчет фонда Джорджа в банке; я очень надеюсь, что вы сможете как-нибудь выкрутиться, чтобы оставить там 250 долларов — я так хочу, чтобы у нашей семьи был маленький домик, пусть даже самый скромный, где-нибудь, который вы могли бы назвать своим, и который подошел бы для Эда и т. д. — это могло бы стать настоящей опорой и утешением, и, может быть, для Джорджа не меньше, чем для кого-либо другого. Я намерен вернуться домой в один из этих дней и купить акр или пол-акра где-нибудь в глуши на Лонг-Айленде и построить его — вот увидишь, я это сделаю. Насчет Ханны, дорогая матушка, я едва ли знаю, какой совет дать тебе — из того, что я знаю сейчас, я не могу сказать, какой курс выбрать. Я хочу, чтобы Хан вернулась домой, от всего сердца. Но есть и другие мысли и соображения, которые приходят на ум. Дорогая матушка, я не могу советовать, но соглашусь на все, что будет решено, и постараюсь помочь.

Положение здесь, в госпиталях, становится довольно плохим — раненые в боях вокруг Фредериксберга прибывают в большом количестве. Очень грустно на них смотреть. Я написал мистеру Лейну, прося его побудить своих друзей прислать мне то, что они сочтут нужным, — но почему-то я чувствую неловкость, отправляя такие просьбы, в конце концов.

Я почти решил делать то, что могу лично, и не искать помощи у других.

Дорогая матушка, я не получал никаких писем от Джорджа. Я пишу ему и посылаю газеты в Винчестер. Матушка, пока я писал это, очень большое количество южных пленных, думаю, не менее 1000, прошло по Пенсильвания-авеню под усиленным конвоем. Я вышел на улицу, близко к ним. Бедняги, многие из них просто мальчишки — это вызвало слезы; они казались нашей плотью и кровью тоже, некоторые ранены, все в жалком виде, в грязи и лохмотьях — многие из них прекрасные молодые люди. Матушка, я не могу передать тебе, что я чувствую, видя, как ведут этих пленных.

X

Вашингтон, утро среды, 13 мая 1863 г. Дорогая матушка, я опаздываю с письмом на этой неделе — мои бедные, бедные мальчики занимают очень много моего времени — я хожу каждый день, а иногда и по ночам. Кажется, я упоминал молодого человека в отделении F, Армори-сквер, с тяжелым ранением ноги, очень мучительным — приходилось держать ее на подпорках, и санитар все время капал на нее воду день и ночь. Я надеялся одно время, что он справится, но несколько дней назад ему внезапно стало хуже, и он умер около 3 часов того же дня — это было ужасно. Он был из хорошей семьи — красивый, умный мужчина, около 26 лет, женат; его звали Джон Эллиот, из Камберленд-Вэлли, округ Бедфорд, Пенсильвания — принадлежал ко 2-му Пенсильванскому кавалерийскому полку. Я очень переживал из-за этого. Я написал его отцу — ответа пока не получил; ни друзей, ни родных здесь не было, и они не приезжали и не присылали — вероятно, вообще не знают об этом. Хирурги откладывали ампутацию ноги, он был так истощен, но в конце концов ампутация стала крайне необходимой. Матушка, я потрясен, сообщая тебе, что он не сошел живым с операционного стола — он умер во время операции — это было то, чего я боялся и предвидел. Бедный молодой человек, он страдал много, очень, очень много дней и переносил это так терпеливо — так что это стало для него избавлением. Матушка, такие вещи ужасны — ни души здесь, кого бы он знал или кто бы о нем заботился, кроме меня — все же хирурги и медсестры были к нему добры. Думаю, для него было сделано все, что можно — не было другого выхода, кроме как отнять ногу; он был под хлороформом — они изо всех сил пытались привести его в чувство — потратили три долгих часа, держали под носом нюхательную соль, применяли другие средства, три часа. Матушка, как презренны все обычные маленькие мирские гордости и тщеславие, и стремление к внешнему блеску кажутся посреди таких сцен, как эти — таких трагедий души и тела. Видеть такие вещи и не иметь возможности помочь им — ужасно; я почти стыжусь того, что я такой здоровый и целый.

Дорогая матушка, я не получал вестей от самого Джорджа; но получил письмо от Фреда Макриди, молодого парня из Бруклина, из 51-го полка — он близок с Джорджем, сказал, что тот здоров и бодр. Я получил письмо около пяти дней назад. Я написал Джорджу четыре дня назад, адресовал в Винчестер, Кентукки. Вчера получил письмо от друга из Нэшвилла, Теннесси — он сказал мне, что 9-й армейский корпус получил приказ двигаться в Мерфрисборо, Теннесси. Не знаю, так ли это или нет. Я посылаю газеты Джорджу почти каждый день. Пока что я думаю, что это было удачей, что 51-й перевели на Запад, и надеюсь, так будет и дальше. Матушка, эта война — сплошная лотерея; никто не знает, что будет дальше.

Матушка, я получил письмо Джеффа от 9 мая — оно было желанным, как и все письма Джеффа, и все остальные из дома. Джефф говорит, что вы дома редко получаете от меня весточки. Матушка, я пишу вам раз в неделю регулярно; но я скоро напишу Джеффу хорошее длинное письмо — я хотел сделать это уже некоторое время, но был очень занят. Дорогой брат, я хочу, чтобы ты передал Пробаско и всем остальным молодым людям на заводе, что я шлю им свою любовь и наилучшие благодарности — никогда ничего не было более приемлемым, чем тот небольшой фонд, который они переслали мне на прошлой неделе через мистера Лейна. Наши раненые в боях Хукера ранены хуже и их больше, чем в любой битве войны, и, действительно, в любой, я могу сказать, современного времени — к тому же погода здесь была очень жаркой, очень плохой для свежих ран. И все же, поскольку Джефф пишет так уныло, я должен сказать ему, что мятежники потеряли больше и хуже, чем мы. Чем больше я узнаю об этом, тем больше думаю, что они, конфедераты, получили непоправимый вред и урон в Вирджинии — я не удивлюсь, если увижу, что они (добровольно или силой) покинут Вирджинию через несколько недель; я не вижу, как, черт возьми, они могут там оставаться. Думаю, Хукер уже снова тянется к ним — я сам еще не отказываюсь от Хукера. Дорогая матушка, я хотел бы получить весточку от Хан, бедной Хан. Шлю свою любовь сестре Мэт и всем. Прощай, дорогая матушка.

Уолт.

XI

Вашингтон, утро вторника, 19 мая 1863 г. Дорогая матушка... Вчера я отправил Джорджу письмо — сам не получил от Джорджи ни одного письма, но отправил ему довольно много писем и газет. Матушка, какой же путь проделал 51-й полк — им теперь осталось только дойти до Калифорнии, и они закончат дело полностью. О матушка, как же кстати пришлись рубашки — я все откладывал и откладывал покупку новых. Я не мог найти никого, кто сделал бы их так, как я хочу, а стоило бы это целое состояние — и мои старые совсем износились. Когда они вернулись из стирки, я не мог не рассмеяться; это была куча лохмотьев, державшихся вместе на крахмале. У меня есть очень милая старая черная тетушка-прачка, но она, кажется, слишком сильно давит, когда гладит их, и они выглядели примерно так же, как бедный старый город Фредериксберг после того, как Бернсайд его обстрелял. Что ж, матушка, когда пришел сверток, я был так рад — и пальто тоже, хоть и поношенные, они очень пригодились — и пирог, дорогая матушка, я почти как тот мальчик, который положил его под подушку, проснулся ночью и съел немного. Я отнес хороший кусок молодому раненому человеку, о котором я много думаю, и ему это так помогло — он сухой, но тем лучше, так как он ел его с чаем, и это было вкусно. Я съел кусочек вместе с ним и выпил чаю из его чашки, сидя рядом с его койкой. Матушка, я, кажется, упустил то, что должен был сказать тебе две или три недели назад, а именно то, что я выбросил свою старую одежду — отчасти потому, что она была слишком толстой, а еще больше потому, что она была в худшем состоянии, чем любая, которую я когда-либо носил, думаю, в своей жизни, особенно брюки. Ношение моих больших сапог привело к тому, что с внутренней стороны штанин чуть выше колена протерлись две прекрасные круглые дыры прямо через ткань и частично через подкладку, создав новый эффект, который был не нужен, так как я произвожу достаточное впечатление и без него — к тому же они отчаянно выцвели. У меня есть хороший простой костюм темно-винного цвета; выглядит очень хорошо и приятен на ощупь — однобортный пиджак с нагрудными карманами и т. д., и жилет, и брюки такие же, как я всегда ношу (брюки довольно широкие), так что в целом все выглядит необычно хорошо для меня. Моя шляпа еще очень хороша, сапоги тоже; есть новый галстук, хорошие рубашки — можешь представить, какой я щеголь. Я не подстригал бороду с тех пор, как уехал из дома, но она не сильно выросла, может, только стала немного гуще. Я остаюсь таким же крепким, как всегда, и последние пять или шесть дней я чувствовал себя удивительно хорошо, действительно, никогда не чувствовал себя лучше. Около десяти или двенадцати дней назад у нас здесь был короткий период очень теплой погоды, но последние шесть дней погода восхитительная, как раз достаточно теплая. Я обычно хожу в госпитали с 12 до 4 — а потом снова с 6 до 9; в некоторые дни я хожу только в середине дня или вечером, не оба раза — и тогда, когда я чувствую себя несколько подавленным, я пропускаю день или делаю, может быть, только короткий визит, так как у меня есть несколько предостережений от врачей, которые говорят мне, что нужно остерегаться слишком долгого и постоянного пребывания в воздухе и под влиянием госпиталей. Я нахожу это предостережение мудрым.

Матушка, ты или Джефф должны написать мне, что Эндрю делает насчет поездки в Северную Каролину. Я думаю, это могло бы оказать благотворное влияние на его горло. Я написал Джеффу довольно длинное письмо в воскресенье. Джефф должен писать мне, когда может, я очень люблю получать их — и когда ты чувствуешь желание, ты тоже, дорогая матушка. Скажи сестренке, что ее дядя Уолт вернется в один из этих дней от больных солдат и снова возьмет ее на Форт-Грин. Матушка, вчера я получил письмо от отца Джона Эллиота из округа Бедфорд, Пенсильвания (того молодого человека, о котором я тебе рассказывал, который умер во время операции). Это было очень печально; это было первое, что он узнал об этом. Не знаю, рассказывал ли я тебе о Деннисе Барретте, пневмония три недели назад, он достаточно поправился, чтобы его отправили домой. Дорогая матушка, надеюсь, ты будешь воспринимать все как можно легче и стараться сохранять бодрость духа. Мэтти, моя дорогая сестра, должен сообщить тебе, что в воскресенье вечером меня угостили великолепным блюдом мороженого; я хотел, чтобы ты была со мной, чтобы съесть еще одно. Шлю тебе свою любовь, дорогая сестра. Матушка, я надеюсь, что все-таки будет возможно сохранить деньги в целости, чтобы купить какой-нибудь домик следующей весной, если не раньше; я намерен вернуться домой и построить его. Прощай пока, дорогая матушка.

Уолт.

XII

Вашингтон, утро вторника, 26 мая 1863 г. Дорогая матушка, я получил длинное письмо от Джорджа, датированное 15 мая, недалеко от Ланкастера, Кентукки; он, кажется, здоров и в хорошем настроении — говорит, что получает некоторые письма от меня, а также газеты. В то время, когда он писал, 51-й полк нес комендантскую службу в Ланкастере, но, вероятно, не останется там надолго — кажется, они движутся к юго-востоку Кентукки — у них был хороший лагерь и вообще хорошие времена. Ле Жандр — полковник, генерал Ферреро покинул службу, полковник Поттер (теперь бригадный генерал) в Цинциннати, капитан Симс и другие — все здоровы. Джордж описывает Кентукки как очень хорошую страну — говорит, что люди делятся примерно пополам, сепаратисты и сторонники Союза. Это самое длинное письмо, которое я пока получил от Джорджа. Писал ли он тебе примерно в то же время? Матушка, я не получал никаких вестей из дома уже больше недели — последнее письмо от мистера Лейна было около двенадцати дней назад, он прислал мне 10 долларов для солдат (пять от мистера Кирквуда и пять от мистера Конклина Браша). Дорогая матушка, я хотел бы получить весточку от Марты; я хочу, чтобы Джефф написал мне об этом. Уехал ли Эндрю? И как твое запястье и рука, матушка? У нас здесь была очень жаркая погода — не знаю, что бы я делал без тонкого серого пальто, которое ты прислала — ты не представляешь, как оно хорошо, да и выглядит тоже; я носил его три дня, носил с собой веер и зонтик (совсем как японец) — почти все здесь носят зонтик из-за солнца. Вчера и сегодня, однако, было довольно прохладно, восточный ветер. Матушка, рубашки были настоящим даром небес, они первоклассные; мне нравится модный марсельский воротник и манжеты. Матушка, как ты поживаешь — полагаю, все так же, как всегда. Полагаю, Джесс и Эд все такие же, как всегда. Когда будешь писать, расскажи мне обо всем, и о Браунах, и о соседстве в целом. Матушка, сундук Джорджа дома и там не нужен? Я хотел бы, чтобы он был здесь, так как мне нужен сундук — но не хочу, чтобы ты присылала, пока я не дам знать. Полагаю, мое письмо так и не появилось в «Игл»; что ж, я больше не буду их посылать, так как думаю, что они ненавидят вставлять что-либо, что может хоть немного прославить меня, даже если это именно то, что им нужно для их газеты и читателей. Они изменили другое письмо по этой причине, очень подло. У меня, вероятно, будут письма в «Нью-Йорк Таймс» и, возможно, других газетах примерно через неделю. Матушка, я был довольно активен в госпиталях последние две недели, где-то каждый день или ночь. Я писал тебе так много о случаях и т. д., что не буду больше писать на эту тему в этот раз. О, печальные, печальные вещи, которые я вижу — благородные молодые люди с ампутированными ногами и руками — смерти — болезненная слабость, более болезненная, чем смерть, которую некоторые переносят после ампутаций (есть большая разница, некоторые мало придают этому значения, другие лежат после этого днями, едва теплясь, и о, такие смертельно слабые и больные). Сегодня днем я иду в госпиталь Кэмпбелл, в паре миль отсюда.