«Перевязочный пункт: Письма из госпиталей Вашингтона времен Гражданской войны»

Матушка, я хотел бы, чтобы Джефф прислал мне 20 портретов большого размера и столько же в полный рост; упакуй их плоско. Я каждый день думаю о Марте. Матушка, ты слышала что-нибудь еще о Хан? Прощай пока, дорогая матушка.

Уолт.

XIII

Вашингтон, утро вторника, 9 июня 1863 г. Дорогая матушка, вчера пришло письмо Джеффа, и оно было очень желанным, так как я хотел узнать о вас всех. Вчера я написал Джорджу и вложил письмо Джеффа. Судя по некоторым сообщениям, 9-й армейский корпус может отправиться в Восточный Теннесси (Камберленд-Гэп или, возможно, в Ноксвилл). Это важный регион, и там много южных юнионистов. Самый стойкий сторонник Союза, которого я когда-либо встречал, — это молодой южанин во 2-м Теннессийском полку (полк Союза) — он десять месяцев провел в южных тюрьмах; около десяти недель назад его освободили из Ричмонда под честное слово, и до недавнего времени он лежал здесь в госпитале. Он перенес все, кроме смерти — он тот самый, которого они подвешивали за пятки, головой вниз — и, действительно, хуже, чем смерть, но держался за свои убеждения как герой — Джон Баркер, настоящий мужественный парень; я много видел его и много слышал об этой стране, чему можно доверять. Сейчас он вернулся домой в свой полк.

Матушка, я чувствую себя очень хорошо в эти дни — моя голова, которая была так заложена, и слух, кажется, в порядке; я только надеюсь, что у тебя была такая же удача с твоим ревматизме, и что так будет и дальше. Я хотел бы приехать на пару дней и увидеть тебя; если бы мне удалось получить билет на проезд, который доставил бы меня в Нью-Йорк и обратно, я был бы искушен приехать домой на два или три дня, так как мне нужны некоторые рукописи, книги, сундук и т. д. — но я посмотрю. Матушка, твое письмо на позапрошлой неделе было очень хорошим — когда почувствуешь желание, пиши мне, дорогая матушка, и рассказывай мне все о соседстве и обо всех новостях нашей семьи.

А сестра Мэт, как она поживает — думаю, мне придется написать письмо специально ей и сестренке в один из этих дней.

Здесь ужасно сухая погода, никакого дождя сколько-нибудь значительного уже пять или шесть недель. У нас есть хорошая и обильная клубника, 15 центов за кварту, с хвостиками — я иногда хожу на рынок утром и покупаю две или три кварты для людей, с которыми я обедаю. Матушка, знаешь ли ты, что я не платил, можно сказать, ни цента за пансион с тех пор, как я в Вашингтоне, то есть за еду — четыре или пять раз я порывался уйти от них и найти пансион с умеренными ценами, но каждый раз они устраивали из-за этого такую сцену, что я оставался. Это мистер и миссис О'Коннор (он автор «Харрингтона»); у него должность в Казначействе с жалованьем 1600 долларов, а она первоклассная женщина, девушка из Массачусетса. Они ведут хозяйство скромно; у них одна маленькая девочка (потеряли прекрасного мальчика около года назад); у них две комнаты в том же доме, где я снимаю свои, и я завтракаю (в половине девятого) и обедаю (в половине пятого) с ними, так как они настаивают. Так продолжается уже более пяти месяцев, и, как я говорю, они не хотят слушать о моем уходе — но я сделаю это, думаю. Я никогда не смогу забыть доброту и настоящую дружбу, и кажется, что они будут продолжаться точно так же, если бы это было на всю нашу жизнь. Но я настоял на том, чтобы ходить на рынок (это приятно в прохладе утра) и покупать вещи за свой счет, два или три раза в неделю в последнее время. Я плачу за комнату, которую занимаю сейчас, 7 долларов в месяц — домовладелец — смесь дурака, скряги и свиньи; его зовут Г., хозяйка — хорошая женщина, выросла в Вашингтоне — они довольно богаты; он ирландец худшего сорта — имел хорошую должность десять лет, пока не пришел Линкольн. Они купили другой дом, поменьше, чтобы жить в нем, и собираются переезжать (должны были переехать 1 июня). Вчера у них был аукцион дома, в котором мы живем, но никто не пришел покупать, так что это было смешно — у нас был вывешен красный флаг, и негр ходил взад-вперед, звоня в большой колокол, что здесь модно для аукционов.

Что ж, матушка, война все еще продолжается, и все в таком же тумане, как всегда — и битвы такие же кровавые, а раненых и больных становится все больше и больше все время. Я вижу письмо в «Трибьюн» из Лексингтона, Кентукки, от 5 июня, озаглавленное «9-й армейский корпус отправляется в Виксберг» — но я не могу точно понять это, внимательно прочитав письмо — я не вижу в письме ничего о том, что 9-й корпус движется из Виксберга; во всяком случае, я думаю, что 2-я дивизия скорее понадобится в Кентукки (или, как я сказал, в Восточном Теннесси), так как ожидается, что сепаратисты доставят там неприятности. Но трудно сказать — единственное, что остается, — это смириться с событиями по мере их возникновения; это печальное и тоскливое время для стольких тысяч родителей и родственников, не знающих, что произойдет дальше. Матушка, я говорил тебе, думаю, на прошлой неделе, что я написал Хан и вложил последнее письмо Джорджа ко мне — я написал в позапрошлое воскресенье — интересно, получила ли она письмо. Насчет фотографий, я хотел бы, чтобы Джефф прислал их, как только будет удобно — мог бы прислать 20 больших портретов, 10 или 12 в полный рост и 3 визитных карточки.

Я пишу это в кабинете майора Хэпгуда — здесь светло и приятно, только пыль здесь, в Вашингтоне, — большая неприятность. Матушка, твои рубашки первоклассные — я ношу их; та, что на мне сегодня, подходит мне лучше, чем любая, которая у меня когда-либо была. Я не носил тонкое пальто последнюю неделю или около того, так как в последнее время было не очень жарко. Матушка, я подумываю о том, чтобы начать серию лекций и чтений и т. д. по разным городам Севера, чтобы обеспечить себя средствами для моих посещений госпиталей и солдат, так как я не люблю быть обязанным посредничеству других. Мне нужно довольно большое количество денег и т. д., чтобы делать добро, которое я хотел бы, и работа растет во мне и увлекает меня — это самая трогательная вещь, которую вы когда-либо видели, множество бедных больных и раненых молодых людей, которые так зависят, в том или ином слове, от моей ласки или утешения, или кормления, сидения рядом с ними и кормления их обедом или ужином — некоторые совсем беспомощны, некоторые ранены в обе руки — или давания какой-нибудь мелочи (для новизны или перемены, это не ради ее стоимости), или остановки на некоторое время с ними. Никто не сделает, кроме меня — так что, матушка, я чувствую, что хотел бы внедрить план, с помощью которого я мог бы собирать средства на свой страх и риск, и, возможно, довольно много тоже. Наилучшие пожелания тебе, дорогая матушка, и сестре Мэт, и Джеффу.

Уолт.

XIV

Вашингтон, утро понедельника, 22 июня 1863 г. Дорогая матушка, пришло письмо Джеффа, сообщающее мне о рождении маленькой девочки, и что Мэтти чувствует себя довольно хорошо, пока что. Надеюсь, так будет и дальше. Дорогая сестра, я очень хотел бы приехать домой и увидеть тебя и малышку; я уверен, судя по описанию Джеффа, это благородный ребенок — и насчет того, что это девочка, это еще лучше. (Я не уверен, но порода Уитменов дает лучших женщин, чем мужчин.)

Что ж, матушка, мы в целом ожидаем оживленного времени здесь или в окрестностях, так как вероятно, что Ли прощупывает почву, чтобы нанести удар по Вашингтону, или, возможно, прямо в него — и так как Ли не дурак, возможно, он может дать нам хорошую встряску. Он недалеко — вчера весь день шел бой к юго-западу отсюда; мы слышали пушки почти весь день. Раненые прибывают небольшими отрядами каждый день, в основном кавалерия, очень много людей из Огайо; сегодня из вашингтонских госпиталей отправляют очень многих в Нью-Йорк, Филадельфию и т. д., всех, кто может, чтобы освободить место, что выглядит зловеще — действительно, довольно определенно, что предстоит серьезная борьба, может быть, снова великая битва, на предстоящей неделе. Я становлюсь таким черствым, что это почти не волнует меня. Мне кажется, я воспринял бы это очень спокойно, если бы оказался в центре отчаянного конфликта здесь, в Вашингтоне.

Матушка, мне не о чем писать — я не вижу и не слышу ничего, кроме новых и старых случаев моих бедных страдающих мальчиков в госпиталях, и смею сказать, что с вас хватит таких вещей. Я не пропустил ни дня в госпитале, думаю, уже больше трех недель — я все больше и больше вовлекаюсь. Бедные молодые люди — есть случаи, которые буквально угасли бы и сдались, если бы я не проводил с ними часть времени. Я вполне определился насчет проекта с лекциями и т. д. — у меня нет сомнений, что он будет достаточно успешным, как я его осуществлю. Ты знаешь, матушка, это для сбора средств, чтобы позволить мне продолжать мое госпитальное служение в более широком масштабе. Что касается Санитарных комиссий и тому подобного, я сыт ими по горло и не принял бы ни одного из их мест. Вы должны видеть, как люди, лежа беспомощно в постели, отворачивают свои лица от вида этих агентов, капелланов и т. д. (наемников, как назвал бы их Элиас Хикс — они всегда кажутся мне стаей лисиц и волков). Они получают хорошее жалованье и всегда некомпетентны и неприятны; как я говорил вам раньше, единственные хорошие ребята, которых я встречал, — это христианские комиссары — они ходят везде и не получают никакой платы.

Дорогая, дорогая матушка, я очень хочу увидеть тебя и дорогую Мэтти тоже; я шлю вам обеим свою любовь, и Джеффу тоже. Фотографии пришли — я не получал вестей от Джорджа или Хан. Я пишу на день раньше, чем обычно.

Уолт.

Мы здесь думаем, что Виксберг наш. Вероятно, что он капитулировал — и не было общего штурма — пока не могу сказать, пошел ли туда 51-й. У нас сегодня очень хорошая погода — ночью шел дождь.

XV

Вашингтон, 30 июня 1863 г. Дорогая матушка, твое письмо, вместе с письмом Хан, я отправил Джорджу, хотя дойдет ли оно до него или нет, не могу сказать, так как думаю, что 51-й должен быть далеко в Виксберге. Я еще не получил ни слова от Джорджа. Матушка, у меня был довольно сильный приступ боли в горле и недомогание в голове в течение последних нескольких дней, до вчерашнего вечера, но сегодня я чувствую себя почти нормально. Я был в городе, как обычно, почти — в госпиталях и т. д., я имею в виду. Мне говорят, что я слишком много зависаю над койками госпиталей, с лихорадкой и гниющими ранами и т. д. Один солдат, доставленный сюда около пятнадцати дней назад, очень слабый от брюшного тифа, Ливингстон Брукс, рота B, 17-й Пенсильванский кавалерийский полк, я особенно привязался к нему, так как обнаружил, что он находится в состоянии, которое казалось умирающим, из-за небрежности и ужасного путешествия около сорока миль, плохих дорог и быстрой езды; а затем, после того как он попал сюда, так как он простой деревенский мальчик, очень застенчивый и молчаливый, и не жаловался, они пренебрегли им. Я нашел его чем-то похожим на то, как я нашел Джона Холмса прошлой зимой. Я обратил внимание врача на него, встряхнул медсестер, велел обтирать его спиртом, давал ему кусочки льда и лед на голову; у него была страшная распирающая боль в голове, и его тело было как огонь. Он был очень тихим, очень разумным мальчиком, старомодным; он не хотел умирать, и мне приходилось лгать ему без меры, так как он думал, что я знаю все, и я всегда добавлял, конечно, что то, что я говорил ему, — это чистая правда, и что если он станет действительно опасным, я скажу ему и не буду скрывать. Правило — удалять больных с тяжелой лихорадкой из основных палат в палатку отдельно, и врач сказал мне, что его придется перевести. Я мягко сообщил ему об этом, но бедный мальчик сразу понял, что он отмечен смертью и будет переведен по этой причине. Это произвело на него большое впечатление, и хотя я сказал правду в этот раз, это не имело такого хорошего результата, как мои прежние выдумки. Я убедил врача позволить ему остаться. Три дня он лежал, шансы были равны, уйти или остаться, с небольшим наклоном к первому. Но, матушка, если коротко, он сейчас вне непосредственной опасности. Он был совершенно в здравом уме все время — начинает пробовать немного еды (в течение недели он ничего не ел; мне приходилось заставлять его принимать четвертинку апельсина время от времени), и я скажу, называет ли кто-то это гордостью или нет, что если он действительно встанет и снова будет ходить, то это я спас его жизнь. Матушка, как я говорил в предыдущих письмах, вы не можете представить, как эти больные и умирающие юноши цепляются за человека, и как это увлекательно, со всем госпитальным окружением печали и сценами отвращения и смерти. В этом же госпитале, Армори-сквер, где этот кавалерист, у меня около пятнадцати или двадцати особенных случаев, которыми я много занимаюсь — некоторые из них так же, как он. Есть двое из Восточного Бруклина; Джордж Монк, рота A, 78-й Нью-Йоркский полк, и Стивен Редгейт (его мать вдова в Восточном Бруклине — я писал ей). Оба довольно тяжело ранены — оба юноши моложе 19 лет. О матушка, мне кажется, когда я прохожу через эти ряды коек, как будто слишком плохо принимать этих детей, подвергать их такому преждевременному опыту. Я посвящаю себя много госпиталю Армори-сквер, потому что он содержит самые тяжелые случаи, самые отвратительные раны, имеет больше всего страданий и больше всего нуждается в утешении. Я хожу каждый день без промаха, и часто ночью — иногда остаюсь очень поздно. Никто не мешает мне, ни охранники, ни медсестры, ни врачи, никто. Мне позволяют идти своим путем.

Что ж, мама, полагаю, вы там думаете, что мы здесь, в Вашингтоне, в довольно сомнительном положении, когда Ли с крупными силами находится почти между нами и вами, северянами. Да, выглядит это щекотливо; если мятежники перережут сообщение, то будет весело. Кавалерия мятежников подходит совсем близко к нам, совершает налеты и угоняет обозы и т. д.; было бы забавно, если бы они однажды ночью пожаловали к загородному дому президента (Солдатскому приюту), где он ночует каждую ночь; это в том же направлении, что и их дерзкий налет в прошлое воскресенье. Мистер Линкольн проезжает здесь (по 14-й улице) каждый вечер, направляясь туда. Я заметил его вчера вечером около половины седьмого — он был в своем экипаже, запряженном двумя лошадьми, под охраной примерно тридцати кавалеристов. Экипаж едет первым медленной рысью, правит один человек на козлах, рядом ни слуги, ни лакея; вся кавалерия следует вплотную за ним, во главе с лейтенантом. Я хорошо разглядел президента вчера вечером. Он выглядит даже более изнуренным, чем обычно, лицо в глубоких морщинах, бороздах, а цвет лица серый на фоне очень темной кожи — удивительно выглядящий человек, очень печальный. Я сказал даме, которая смотрела вместе со мной: «Кто может видеть этого человека и не потерять всякое желание быть к нему лично придирчивым?» Дама согласилась, хотя она почти мстительно настроена по отношению к курсу администрации (считает, что ей не хватает решимости и т. д. — обычная жалоба). Экипаж довольно потрепанный, лошади, право, почти такие, каких мои друзья, извозчики с Бродвея, назвали бы «клячами». Президент одет в простое черное платье, цилиндр — вчера он был один. Подъехав, он сначала направился к дому военного министра на К-стрит, примерно в 300 футах отсюда; сидел в карете, пока Стэнтон вышел и провел с ним 15-минутную беседу (я вижу из своего окна), а затем развернулся за углом и поехал вверх по 14-й улице, кавалерия за ним. Я действительно думаю, что сейчас ему было бы безопаснее остановиться в Белом доме, но полагаю, он слишком горд, чтобы отказаться от прежнего обычая. Затем, примерно через час, мимо нас прошел большой кавалерийский полк с одеялами, оружием и т. д., направляясь на войну тем же путем. Полк был очень полный, более тысячи — на самом деле тринадцать или четырнадцать сотен. Это был старый полк, ветераны, «старые вояки», какими бы молодыми они ни были. Впереди шел прекрасный конный оркестр из шестнадцати человек (около десяти горнов, остальные тарелки и барабаны). Говорю тебе, мама, это заставило все звенеть — мое сердце подпрыгнуло. Они играли с воодушевлением. А затем сопровождение: сабли гремели по бокам тысячи людей — у них были пистолеты, на каблуках шпоры — красивые американские юноши (я не считаю никого другого); грубая форма, хорошо поношенная, но добрые кони, гарцующие — все отличные наездники, полные чертовщины; никто не брился, очень загорелые. Полковые офицеры (великолепно держащиеся в седле, но одетые так же грубо, как и солдаты) ехали сразу за оркестром, затем рота за ротой, каждая со своими офицерами во главе — топот стольких лошадей (там хорошая твердая мощеная дорога) — затем длинный обоз с запасными лошадьми, верховыми неграми и длинной-длинной вереницей фургонов с багажом, каждый с четырьмя лошадьми, а затем сильный арьергард. Говорю тебе, это выглядело как настоящая война — благородно выглядящие парни; человек чувствует себя таким гордым на хорошей лошади и вооруженным. Они направляются в сторону (предполагаемого) места сбора Ли, к Саскуэханне, для великой ожидаемой битвы. Увы! Сколько из этих здоровых, красивых, веселых молодых людей будут лежать холодными в смерти, прежде чем яблоки созреют в саду. Мама, здесь в некотором отношении любопытно и волнующе. Меньшие или большие отряды войск перемещаются постоянно — многих выздоравливающих выписывают из госпиталей. Я нахожусь там, где вижу их довольно много. Появляется много черных войск. Здесь есть один очень хороший полк, черный как смола; они ходят повсюду, носят обычную форму — они не терпят никакой ерунды. Другие постоянно формируются. Это становится обычным зрелищем.

XVI

Вашингтон, 10 июля 1863 г. Дорогая мама — полагаю, ты получила от меня письмо в прошлую среду, так как я отправил тебе одно во вторник (7-го). Дорогая мама, я был очень рад получить известие от Джорджа из того письма со Снайдерс-Блаффс от 28 июня. Я немного опасался из-за некоторых из тех штурмовых отрядов, которые Грант посылал против Виксберга в середине июня и вплоть до 20-го числа, — но это письмо развеяло все тревоги. Я много раз писал Джорджу, но, кажется, он их не получал. Мама, я немедленно напишу ему снова. Думаю, он получит письмо, которое я отправил в прошлое воскресенье, так как я адресовал его в Виксберг — я рассказал ему все новости из дома. Мама, я напишу Хэн и вложу письмо Джорджа. Я очень рад слышать от Мэт и малыша, что все так благополучно. У нас здесь по-прежнему приятная погода. Сегодня днем я иду в госпиталь Кэмпбелл — я все еще продолжаю ходить, мама. Раненые чувствуют себя довольно плохо; к сожалению, должен сказать, что часты смертельные исходы — полагаю, из-за погоды, которая была особенно плохой для ран, такой влажной и теплой (хотя на улице и не неприятно). Мама, ты должна писать так часто, как можешь, и Джефф тоже — вы не должны беспокоиться из-за взлетов и падений войны; я не знаю иного пути, кроме как смириться с событиями — если только можно настроить на это свой ум. Еще раз прощай, на данный момент, дорожайшая мама, Мэт и дорогие малыши.

Уолт.

Мама, ты когда-нибудь получаешь известия от Мэри?

XVII

Вашингтон, утро среды, 15 июля 1863 г. Дорогая мама — значит, толпа наконец восстала в Нью-Йорке — я ожидал этого, но так как день призыва настал и все было так тихо, я полагал, что все может пройти гладко; но, кажется, страсти людей только дремали и вырвались наружу с ужасной яростью, и они уничтожили жизни и имущество, здания призывных комиссий и т. д., как мы слышим. Сведения, которые мы получаем, довольно путаные, но, кажется, все достаточно плохо. Настроение здесь дикое и горячее, как огонь, против Нью-Йорка (толпа — «толпа медноголовых», как называют ее здесь газеты), и я не слышу нигде ничего, кроме угроз приказать вызвать канонерские лодки, обстрелять город из пушек, перестрелять толпу, перевешать их всех скопом и т. д., и т. д. Тем временем я храню молчание, отчасти забавляясь, отчасти презирая, или иногда вставляю сухое замечание, которое только подливает масла в огонь. У меня не лежит сердце оскорблять бедных людей или призывать к веревке или пулям для них, но это все, о чем здесь говорят, даже в госпиталях. Сообщения из Нью-Йорка сегодня утром гласят, что правительство приказало приостановить там призыв — надеюсь, это правда, ибо я обнаружил, что чем глубже они заходят с призывом, тем больше неприятностей это, вероятно, вызовет. Я изменил свое мнение и чувства по этому вопросу — мы находимся в разгаре странных и ужасных времен — человека тянет в дюжину разных сторон, и он едва знает, что думать или делать. Мама, у меня нет большого страха, что беспорядки в Нью-Йорке затронут кого-то из нашей семьи, все же я чувствую некоторое беспокойство за Джеффа, если за кого-то, так как он больше бывает на людях. У меня было много мыслей о том, что можно сделать, если вдруг случится так, что Джеффа призовут — конечно, он не мог бы уйти, не вызвав почти краха всей нашей семьи, как можно сказать, Мэт и его дети, и печальный удар для тебя тоже, мама, и для всех. Я не видел иного пути, кроме как попытаться собрать 300 долларов, по большей части заняв, если возможно, у мистера Лейна. Мама, я не сомневаюсь, что заработаю несколько сотен долларов лекциями, которые я, безусловно, скоро начну (для моих госпитальных миссионерских целей и моих собственных, для этой цели), и я мог бы одолжить эту сумму Джеффу, чтобы он вернул. Может быть, призыва в конце концов не будет; я бы сказал, очень сомнительно, что они смогут провести его в Нью-Йорке и Бруклине — а кроме того, это только один шанс из нескольких, быть призванным, если он все же состоится. Я не удивлен, что дорогой брат Джефф чувствует, какое влияние это оказало бы на домашние дела; я думаю, это правильно — чувствовать так, настолько сильно, насколько может мужчина. Я очень надеюсь, что все пройдет хорошо и без того, чтобы такая дополнительная беда свалилась на нас, но так как это можно решить деньгами, я надеюсь, что Джефф, Мэт и все вы, дорогая мама, больше не будете об этом беспокоиться. Я написал Джеффу несколько строк в прошлое воскресенье, полагаю, он получил. Мама, я не знаю, была ли у вас какая-то мрачная неделя на прошлой неделе, но почему-то я чувствую, как будто у всех вас была; но я надеюсь, что это прошло. Как поживает дорогая сестра Мэт, и как мисс Маннахатта, и маленький Черноголовый? Я иногда чувствую, что должен приехать домой и увидеть вас всех — я очень этого хочу.

Моя госпитальная жизнь по-прежнему остается прежней — я был в Армори весь день вчера — и день, и ночь до этого. У них есть люди, раненные в железнодорожной катастрофе на станции Лорел (между здесь и Балтимором), около 30 солдат, некоторые из них ужасно пострадали в 3 часа утра в прошлую субботу из-за столкновения — бедные, бедные, бедные люди. Я иду снова сегодня днем и ночью — я вижу так много кровавых зрелищ, так много болезней и страданий, что я должен уехать на время, я полагаю, ради самосохранения. Впрочем, я чувствовал себя довольно хорошо на прошлой неделе — у нас постоянно шел дождь. Мама, я не получал известий от Джорджа с тех пор, а ты? Я напишу Хэн сегодня и отправлю письмо Джорджа — если ты или Джефф не писали на этой неделе, я надеюсь, Джефф напишет, получив это. Прощайте пока, дорожайшая мама, и Джефф, и Мэт.

Уолт.

Мама, армии должны выплатить жалованье еще за два месяца, прямо сейчас. Конечно, Джордж получит жалованье еще за два месяца. Дорогая мама, я надеюсь, ты сохранишь нетронутым и положишь в банк каждый цент, который сможешь. Я хочу, чтобы у нас было ранчо где-нибудь к следующей весне или раньше.

XVIII

Вашингтон, 11 августа 1863 г. Дорогая мама — я отправил Джеффу письмо в воскресенье — полагаю, он получил его в конторе. Я так беспокоюсь, чтобы получить известия от Джорджа; нельзя не чувствовать беспокойства, хотя в наши дни иногда не обходится без долгих промежутков, когда не получаешь известий от друзей в армии. О, я так надеюсь, что мы скоро услышим, и что с ним все в порядке. Кажется, 9-й корпус вернулся в Виксберг, и некоторые сообщения говорят, что часть корпуса начала снова подниматься вверх по реке — к Кентукки, я полагаю. Я отправил Джорджу два письма за прошедшую неделю, надеясь, что им повезет дойти до него, но едва ли ожидаю этого.

Мама, мне очень жаль слышать, что Эндрю все еще так мучается с горлом. Я знаю, это должно заставлять тебя чувствовать себя очень несчастной. Джефф написал мне много об этом и, кажется, очень переживает из-за того, что Эндрю нездоров; но я надеюсь, что это пройдет и что немного времени заставит его поправиться — я думаю об этом каждый день.

Мама, здесь была самая жаркая погода, которую я когда-либо испытывал, и до сих пор продолжается. Вчера и прошлой ночью было жарче всего. Тем не менее, я спал крепко, у меня хорошая вентиляция в комнате, хоть она и маленькая (я все еще снимаю ту же комнату на L-стрит). Я был совсем мокрый от пота сегодня утром, когда проснулся, вещь, которую я не помню, чтобы случалась со мной раньше, ибо меня не беспокоили во сне, и я не просыпался ни разу за всю ночь. Мама, я, кажется, не говорил тебе, что 1 июня (или немного раньше) О'Конноры, друзья, с которыми я так долго обедал, переехали в другие апартаменты, чтобы было больше места и приятнее — хотя и недалеко, я бываю там почти каждый день, немного — так что почти два с половиной месяца я имел обыкновение готовить себе завтрак в своей комнате, а обедать в ресторане. У меня есть маленькая спиртовая лампа, и у меня всегда есть отличная чашка чая, немного хлеба и, возможно, немного консервированных фруктов; на обед я беру хорошую тарелку мяса и много картофеля, хорошо и сытно за 25 или 30 центов. Я почти никогда не беру ничего, кроме этих двух приемов пищи, оба они довольно сытные — обедаю около 3 часов — мой аппетит вполне хороший, и я примерно такой же упитанный, как был в Бруклине. Мама, я чувствую себя лучше последние десять дней, и в настоящее время, чем я чувствовал себя в предыдущие шесть или восемь недель. Со мной не было ничего особенного, но я полагаю, другой климат и постоянное пребывание в госпиталях — но, как я говорю, я чувствую себя лучше, больше сил, и лучше в голове и т. д. Что касается раны на руке и воспаления и т. д., она полностью зажила, и я не носил ничего на руке и не делал никаких перевязок последние пять дней. Мама, я надеюсь, ты справляешься с жарой, ибо я вижу, что в Нью-Йорке и Бруклине так же плохо или хуже — я боюсь, ты страдаешь от нее; это должно быть мучительно для тебя. Дорогая мама, пусть все идет своим чередом, просто сиди спокойно и обмахивайся. Я думаю о тебе в эти жаркие дни. Мне представляется, как ты там внизу, в подвале. Полагаю, ты пьешь кофе на завтрак; я не пил трех чашек кофе за шесть месяцев — только чай (я должен приехать домой и выпить с тобой кофе на завтрак).

Мама, я писал тебе об Эрастусе Хаскелле, рота К, 141-й Нью-Йоркский — его отец, бедный старик, приехал сюда, чтобы увидеть его, и нашел его мертвым три дня назад. Он забальзамировал тело и увез домой. Они бедные люди, но очень достойные. Я был в госпитале вчера, как обычно — я никогда не пропускаю ни дня. Я действую по своим ощущениям — если бы я почувствовал, что мне лучше отдохнуть некоторое время, я бы так и сделал, но не тогда, когда я чувствую себя так хорошо, как на прошлой неделе, несмотря на всю жаркую погоду; и пока есть возможность, я бы использовал ее, ибо скоро придет ночь, когда никто не может работать (не становлюсь ли я набожным!). Я получил письмо от Пробаско вчера; он прислал 4 доллара для моих больных и раненых — я хочу, чтобы Джефф передал ему, что они дошли, и передал ему благодарность от людей и мою любовь.

Мама, ты слышала что-нибудь от Хэн? И о Фанни Мэри — я надеюсь, ты напишешь мне скоро и расскажешь все, расскажешь точно, как обстоят дела, но я знаю, ты напишешь — я хочу услышать о семейных делах прежде всего. Я так рад слышать, что Мэт здорова и бодра — ты должна написать мне о Хэт и маленьком Черноголовом тоже. Мама, как поживает Эдди? И Джесс, он все такой же? Полагаю, Уилл Браун дома и все в порядке; передай ему, что я спрашивал о нем, и Браунам тоже. Дорожайшая мама, я посылаю тебе свою любовь, и Джеффу тоже — пиши, когда сможешь.

Уолт.

XIX

Вашингтон, 18 августа 1863 г. Дорогая мама — я был очень рад получить письмо Джорджа, скажу я тебе — ты, полагаю, с тех пор не получала известий. Они должны быть сейчас снова в Кентукки или где-то там, так как я вижу [из] письма из Каира (вверх по реке Миссисипи), что лодки останавливались там с 9-м корпусом из Виксберга, направляясь к Цинциннати — думаю, письмо было датировано 10 августа. Я не сомневаюсь, что они снова где-то там. Я написал Джорджу четыре или пять дней назад — я адресовал его в Огайо, Миссисипи или куда-то еще. Мама, я был очень рад получить твое письмо — мне так жаль, что Эндрю не становится лучше; это очень печально — потеря голоса; он не должен так сильно тревожиться, так как это иногда длится годами, а здоровье в остальном хорошее. .......... Мама, я написал Хэн около пяти дней назад; сказал ей, что мы получили известие от Джорджа, и все новости — я должен написать Мэри тоже, непременно — я хотел бы услышать от них всех, и от Фанни. Здесь в госпитале был молодой человек из Фармингдейла; он был ранен; его зовут Хендриксон; он уехал домой в отпуск; он очень хорошо знает Ван Нострандов — я сказал ему пойти и навестить тетю Фанни. Я был рад, что ты дала Эмме Прайс мой адрес здесь; я хотел бы услышать от миссис Прайс и ее дочерей, я очень много думаю о них — и мама, я хочу, чтобы ты сказала им об этом; они всегда относились ко мне первоклассно и всегда заступались за меня — если бы я знал их улицу и номер, я бы написал.

Здесь стоит ужасная жара уже двадцать один день; разве это не погодная аномалия? Первые две недели я справлялся лучше, чем мог бы подумать, но последнюю неделю я чувствую это сильнее, немного чувствую в голове — я не выхожу без зонтика днем, так же как не вышел бы без сапог. Я боюсь, что солнце повлияет на мою голову, и двигаюсь довольно осторожно. Мама, я думаю каждый день, интересно, сильно ли жара влияет на маму; полагаю, должно быть сильно, но я надеюсь, это не может длиться намного дольше. Мама, у меня было письмо в «Нью-Йорк Таймс» в прошлое воскресенье — ты видела его? Интересно, не может ли Джордж получить отпуск и приехать домой на некоторое время; тот отпуск, который у него был, был лишь каплей в море. Если бы он мог, это было бы справедливо, ибо никто в стране не выполнял свой долг более верно, не жалуясь ни на что и не прося ни о чем, чем Джордж. Полагаю, они заполнят 51-й полк призывниками, так как это кажется порядком вещей — многие прибывают сюда с Севера и проходят через город, чтобы присоединиться к армии Мида. Мы ожидаем услышать о новых беспорядках в Нью-Йорке по поводу призыва; я вижу, он начинается там сразу — в этот раз это будут не такие дела, как месяц или пять недель назад; правительство здесь перебрасывает большие силы регулярных войск в Нью-Йорк, чтобы быть готовыми ко всему, что может случиться — в этот раз холостых патронов не будет. Что ж, я думал, когда впервые услышал о бунте в Нью-Йорке, что испытываю к ним некоторое сочувствие, но как только я узнал, что это было на самом деле, я почувствовал, что это дьявольская работа от начала до конца. Полагаю, в этот раз твердая рука будет показана по самое плечо. Мама, я очень хочу увидеть тебя и всех. Так как я хочу быть здесь на открытии Конгресса и в течение зимы, у меня есть идея, что я попытаюсь приехать домой на месяц, но не знаю когда — я хочу увидеть малышей, Мэт, Джеффа и всех. Что ж, мама, я хотел бы знать все домашние дела дома; разве у вас нет обычных вещей, еды и т. д.? Почему, мама, я думал, ты бы ела почти все свои обеды с Мэт — я знаю, ты должна, когда у них есть что-то хорошее (и я знаю, Мэт будет иметь хорошие вещи, если у нее остался хоть цент). Мама, разве ты не скучаешь по Уолту, слоняющемуся вокруг и уезжающему в Нью-Йорк ближе к концу каждого дня? Как вы с Браунами поживаете? — эта адская дыра напротив, должно быть, это такая неприятность по ночам, а я обычно очень хорошо сплю. Мама, полагаю, ты все еще спишь в задней комнате — полагаю, новые дома по соседству заселены. Как бы я хотел прогуляться по старому Форт-Грин — скажи Маннахатте, что ее дядя Уолт еще вернется домой от больных солдат и мы хорошо прогуляемся, если она ведет себя хорошо с бабушкой и не безобразничает. Мама, я строчу это наспех в офисе майора Хэпгуда; сегодня не так жарко, вполне терпимо. Посылаю тебе свою любовь, дорогая мама, и всем, и хочу, чтобы Джефф и ты писали так часто, как можете.

Уолт.

XX

Вашингтон, 25 августа 1863 г. Дорогая мама — письмо от Джорджа, и твои строки, и несколько от Джеффа пришли вчера, и я был действительно рад убедиться, что Джордж вернулся в Кентукки в целости и сохранности — в то время как так много тех, кого мы знаем, падают, или, что почти так же плохо, заболевают или получают ранения в бою и лежат в госпитале, кажется почти чудом, что Джордж прошел через столько, Юг и Север, Восток и Запад, и был в стольких ожесточенных сражениях, и тысячи миль утомительных и изнуряющих маршей, и все же выстоял, и жив, и в добром здравии и духе. О мама, что бы мы [сделали], если бы было иначе — если бы он встретил судьбу стольких, кого мы знаем — если бы он был убит или тяжело ранен в каком-то из тех сражений? Я иногда начинаю думать об этом, и это так действует на меня, что я должен остановиться и переключить свой ум на что-то другое. Мама, я чувствую себя достаточно плохо из-за Эндрю, и я знаю, что это должно быть так и с тобой тоже — не знаешь, что делать; если бы у нас были деньги, он был бы рад им, если бы это принесло хоть какую-то пользу. Если деньги Джорджа придут из Кентукки в этот последний раз, и ты думаешь, что часть их принесла бы Эндрю реальную пользу, я советую тебе взять немного и дать ему — я думаю, это было бы уместно, и Джордж одобрил бы это. Я полагаю, в этом мире нет ничего, кроме неприятностей, и если у кого-то нет своих, он получает их, когда они приходят к нему через других, и это иногда хуже, чем когда они касаются тебя самого. Мама, ты не должна позволять случаю Эндрю и плохому состоянию его домашних удобств и т. д. действовать на тебя, ибо я боюсь, ты будешь — но, мама, нет смысла беспокоиться о таких вещах. Я видел так много ужасов, которые постигают людей (таких плохих и таких страданий, и увечий и т. д., что бедные люди могут бросить вызов своей судьбе, чтобы сделать что-то еще или какое-то более тяжелое несчастье или худшее), что я иногда думаю, что стал черствым — но нет, я не думаю, что это так, просто ничто из обычных несчастий не кажется таким, как раньше, и сама смерть потеряла все свои ужасы — я видел так много случаев, в которых она была так желанна и таким облегчением.

Мама, ты должна просто смириться с тем, что происходит — но я едва ли думаю, что необходимо давать тебе какие-то наставления об этом, ибо я думаю, ты делала это много лет и выносила все с хорошим мужеством.

У нас вторая волна жаркой погоды — воскресенье было самым знойным днем, который я когда-либо видел. Здесь очень сухо и пыльно, но сегодня у нас довольно хороший ветерок — я чувствую себя довольно хорошо, и всякий раз, когда погода день или около того сносно прохладная, я чувствую себя действительно первоклассно, поэтому я предвкушаю более прохладный сезон с удовольствием. Мама, я полагаю, я писал тебе, что у меня было письмо в «Нью-Йорк Таймс» в воскресенье, 16-го — я постараюсь написать другие и более часто. Три «Орла» пришли в целости; я был рад получить их — я отправил их и еще одну газету Джорджу. Мама, никто из вас никогда не упоминает, получаете ли вы мои письма, но я полагаю, они доходят в целости — не исключено, что я могу пропустить какую-то неделю, но я не пропустил ни одной за последние месяцы. Я хотел бы послать вам что-то стоящее, и я хотел бы послать что-то для Эндрю — мама, напиши мне точно, как обстоят дела с ним.... Мама, у меня есть идея, что Хэн становится немного лучше; это только моя идея почему-то — я надеюсь, это так, от всего сердца. Ты слышала что-нибудь от Фанни Мэри с тех пор? И как девочки Мэт? Итак, Маннахатта, ты рвешь письма дяди Джорджа, да? Ты не должна так делать, маленькая девочка, ни письма дяди Уолта тоже; но когда ты станешь большой девочкой, ты должна хранить их все в порядке и читать их, ибо бабушка, возможно, оставит их тебе в своем завещании, если ты будешь вести себя как леди. Мэтти, моя дорогая сестра, как ты поживаешь? Я действительно хочу увидеть тебя очень сильно, и ребенка тоже — что ж, может быть, мы все соберемся вместе и еще хорошо проведем время. Джефф, я надеюсь, к следующей неделе к этому времени мы будем владеть Чарльстоном — некоторые газеты говорят, что Бернсайд движется на Ноксвилл, но это сомнительно — я думаю, 9-й корпус мог бы отдохнуть некоторое время, во всяком случае. Прощай, мама.

Уолт.

XXI

Вашингтон, 1 сентября 1863 г. Дорогая мама — я думал сегодня и весь вчерашний день о призыве в Бруклине и о том, не призовут ли Джеффа; вы должны кто-то из вас написать мне, как только получите это — я хочу знать; я достаточно беспокоюсь, скажу я тебе — а кроме того, кажется, прошло уже много времени с тех пор, как я получал какие-либо письма из дома. Конечно, невозможно для Джеффа уйти, в случае если окажется, что он призван — в том положении, в котором сейчас находится вся наша семья, это было бы безумием. Если Городской совет соберет деньги, чтобы освободить мужчин, на иждивении которых находятся семьи, я думаю, Джефф не должен иметь никаких сомнений в том, чтобы воспользоваться этим, так как я думаю, он обязан это сделать — но мы увидим, какой путь выбрать, когда узнаем результат и т. д.; напиши об этом сразу.

«Орлы» пришли; это второй раз; я рад получить их — Джефф, подожди, пока наберешь четыре или пять, а затем отправь их с двухцентовой маркой. Я не получал никаких писем от Джорджа. Мама, ты слышала что-нибудь? пришли ли деньги? Дорогая мама, как ты поживаешь в эти дни? Я очень надеюсь, что ты чувствуешь себя хорошо и в хорошем духе — я думаю о тебе каждый день своей жизни здесь. Иногда я вижу женщин в госпиталях, матерей, приехавших навестить своих сыновей, и иногда одну, которая заставляет меня думать о моей дорогой маме — одна очень сильно, дама около 60 лет, из Пенсильвании, приехала навестить своего сына, капитана, очень тяжело раненого, и его рана загноилась, и через некоторое время они перевели его в палатку отдельно. Другой ее сын, молодой человек, приехал с ней, чтобы навестить брата. Она была довольно крупная дама, в очках; она была одета в черное — выглядела совсем по-Велсоровски. Я очень хорошо познакомился с ней; у нее был настоящий старомодный способ Лонг-Айленда — но я должен был избегать бедного капитана, так как это было то время, когда моя рука была порезана в артерии, и я сам был подвержен гангрене — но она и два сына уехали домой сейчас, но я сомневаюсь, жив ли раненый, так как он был очень слаб. Мама, я хочу услышать об Эндрю тоже, ездил ли он на озеро Рокленд. Ты не представляешь, сколько солдат потеряли голоса и вынуждены говорить шепотом — их очень много, я встречаю некоторых почти каждый день; насколько это касается только этого, Эндрю не должен падать духом, так как общее здоровье может быть хорошим, как обычно, независимо от этого. Я очень надеюсь, что Эндрю будет чувствовать себя лучше, чем он думает — это достаточно плохо для бедного человека быть нездоровым, даже частично, но он должен стараться смотреть на светлую сторону. Мама, ты слышала что-нибудь от Хэн с тех пор, или от родных Мэри? Я получил письмо от миссис Прайс на прошлой неделе; если увидишь Эмму, передай ей, что я был рад получить его и отвечу очень скоро. Мама, я отправил еще одно письмо в «Нью-Йорк Таймс» — оно может появиться, если не сегодня, то в течение нескольких дней. Я чувствую себя отлично в эти дни, сейчас такая умеренная и приятная погода; я был совсем измотан жарой. Я думал о тебе тоже, как это должно было измотать тебя в те жаркие дни. Я все еще занимаю ту же комнату на 3-м этаже, 394 L-стрит, и готовлю себе завтрак в комнате утром сам, а обедаю в ресторане около 3 часов — я справляюсь очень хорошо и очень экономно (что является вынужденным, но так же хорошо). Но я должен скоро найти другую комнату или пансион, так как все люди собираются переезжать в этом месяце. Мои хорошие и настоящие друзья О'Конноры живут в том же квартале; я бываю там каждый день. Дорогая мама, передай Мэт и мисс Маннахатте, что я посылаю им свою любовь — я хочу увидеть их обеих. О, как я хочу увидеть Джеффа и тебя, мама; я иногда чувствую, что просто сяду в вагоны и приеду домой — и ребенка тоже, ты должна всегда писать о ней. Дорогая мама, прощай пока.

Уолт.

XXII

Вашингтон, 8 сентября 1863 г., утро вторника. Дорожайшая мама — я написал Джеффу в прошлое воскресенье, что его письмо, отправленное 3 сентября, содержащее твое письмо и 5 долларов от мистера Лейна, затерялось — сегодня утром, когда я пришел в офис майора Хэпгуда, я нашел его на своем столе, так что все в порядке — странно, где оно было все это время, так как я вижу почтовый штемпель на нем — Бруклин, 3 сентября, как Джефф и говорил. Мама, что делать с Эндрю, я едва ли знаю — как есть, я чувствую столько же жалости к тебе, сколько к моему бедному брату Эндрю, ибо я знаю, ты будешь беспокоиться о нем все время. Я надеялся, что это только проблема с голосом и т. д., но я вижу, что ошибался, и это, вероятно, хуже. Я знаю, ты, Джефф и Мэт сделаете все, что сможете — и будете иметь терпение со всеми (не только больные плохо себя чувствуют, но и их друзья; но лучше всего иметь величайшее терпение и делать и давать и т. д., что только можно — но ты знаешь это и практикуешь тоже, дорогая мама). Мама, если бы у меня были средства, о, как охотно я бы отдал их, принесли бы они пользу Эндрю или нет — все же я давно решил, что деньги не значат так много, по крайней мере не так уж много, в серьезных случаях болезни; это суждение как самого человека, так и тех, с кем он имеет дело — и доброе сердце во всем. (Мама, ты помнишь Теодора Гулда, как он держался, хотя болезнь и смерть держали его, как можно сказать, пятнадцать лет.) Но в любом случае, я надеюсь, мы все сделаем, что сможем для Эндрю. Мама, я думаю, я должен попытаться приехать домой на месяц — я не отказался от своего проекта лекций, о котором говорил раньше, но еще осуществлю его; я чувствую ясно, что он преуспеет достаточно. (Я хотел бы иметь немного денег уже сейчас; это было бы удовлетворением для меня внести что-то на нужды Эндрю, ибо он должен иметь хлеб.) Я напишу тебе, конечно, прежде чем приеду. Мама, я надеюсь, ты будешь жить лучше — Джефф говорит мне, что ты, Джесс и Эд живете на плохой еде, вы так экономны. Мама, ты не должна так делать, пока у тебя есть хоть цент — я надеюсь, ты будешь, по крайней мере четыре или пять раз в неделю, иметь стейк из говядины или баранины, или что-то существенное на обед. У меня есть один хороший прием пищи такого рода каждый день, или по крайней мере пять или шесть дней из семи — но на завтрак у меня нет ничего, кроме чашки чая и немного хлеба или крекеров (первоклассный чай, впрочем, с молоком и хорошим белым сахаром). Что ж, я нахожу, что это достаточно сытно — больше половины времени я никогда не ем ничего после обеда, а когда ем, это только крекер и чашка чая. Мама, я надеюсь, вы не будете ограничивать себя — что касается использования денег Джорджа на ваши с Джессом и Эдом необходимые расходы на жизнь, я знаю, Джордж был бы зол и обижен в своих чувствах, если бы думал, что ты боишься. Мама, ты проводи комфортное время, насколько можешь, и бери стейк время от времени, хорошо? Полагаю, Мэт получила свое письмо в прошлую субботу; я отправил его в пятницу. О, я был так доволен, что Джефф не был призван, и я знаю, как Мэт, должно быть, чувствовала себя тоже; у меня нет идеи, что правительство попытается призвать снова, что бы ни случилось — они добились своего, но не получили многого из этого. О, как призывники и заместители дезертируют впереди и по пути туда — вы не слышите ничего об этом, но это невероятно — они не позволяют этому попасть в газеты. Мама, я был так рад получить твое письмо; ты должна написать снова — не можешь ли ты написать завтра, чтобы я мог получить его в пятницу или субботу? — ты знаешь, хотя ты написала больше недели назад, я не получил его до сегодняшнего утра. Я хочу, чтобы Джефф написал тоже, так часто, как может. Мама, я был рад услышать, что ты ходила среди солдат — они грубы на вид, но они знают, что прилично, и им очень приятно, когда люди, даже старые женщины, проявляют интерес и приходят среди них. Мама, ты должна пойти снова и взять Мэт. Что ж, дорогая мама, я должен заканчивать. Я первоклассно здоров, намного лучше, чем месяц и два месяца назад — моя рука полностью зажила. Я хожу в госпиталь каждый день или ночь — я полагаю, никакие люди никогда не любили друг друга так, как я и некоторые из этих бедных раненых больных и умирающих людей любят друг друга. Прощай, дорожайшая мама, пока.

Уолт.

Вторник, после обеда. Мама, кажется, несомненно, что Мид выиграл день, и что битвы там в Пенсильвании были едва ли не самыми ужасными из всех в войне — я думаю, убитых и раненых там с обеих сторон было около восемнадцати или двадцати тысяч — в одном месте, на четырех или пяти акрах, было тысяча мертвых на рассвете в субботу утром. Мама, сердце становится больным от войны, в конце концов, когда видишь, что это на самом деле; время от времени я чувствую себя таким ужаснувшимся и отвращенным — мне кажется, это как большая бойня, и люди взаимно режут друг друга — тогда я чувствую, как невозможно кажется, опять же, отступить от этого состязания, пока мы не выполнили свои цели (это жестоко — быть так бросаемым из стороны в сторону в своем суждении). Вашингтон — приятное место в некоторых отношениях — здесь самые прекрасные деревья, и их полно везде, на улицах и площадях. Площади Капитолия, хотя и маленькие, имеют самые прекрасные культивируемые деревья, которые я когда-либо видел — здесь большое разнообразие, и нет ни одного, которое не было бы в идеальном состоянии. После того как я закончу это письмо, я собираюсь выйти туда на часовую прогулку. Великие достопримечательности Вашингтона — это общественные здания, широкие улицы, общественные площади, деревья, Смитсоновский институт и его территория. Я бываю в последнем время от времени — институт — это старое заведение, но территория прекрасна. Иногда я езжу в Джорджтаун, около двух с половиной миль вверх по Потомаку, старый город — прямо напротив него в реке есть остров, где у негров разбит лагерь их первого вашингтонского полка. Они производят хорошее впечатление, их часто видят на улицах Вашингтона отрядами. С тех пор как они начали носить оружие, сепаратисты здесь и в Джорджтауне (около трех пятых) не оскорбляют их, как раньше.

Одна из вещей здесь, которая всегда в движении — это длинные поезда армейских фургонов — иногда они тянутся весь день; почти кажется, что нет ничего, кроме армейских фургонов и машин скорой помощи. У них здесь большие лагеря во всех направлениях, армейских фургонов, возчиков, лагеря скорой помощи и т. д.; некоторые из них постоянные и имеют небольшие госпитали. Я хожу к ним (так как никто другой не ходит; дамы не рискнули бы). У меня иногда есть удача дать некоторым из водителей много утешения и помощи. Действительно, мама, здесь есть лагеря всего — я ходил один или два раза в лагерь беглых рабов, в госпиталь и т. д., но я не мог заставить себя пойти снова — когда я встречаю черных мужчин или мальчиков среди своих госпиталей, я отношусь к ним по-доброму, даю им что-то и т. д. — я полагаю, я говорил тебе, что делаю то же самое и для раненых мятежников тоже — но так как есть предел силам, выносливости и сочувствию и т. д., я привык, после того как легко, так сказать, прохожу по всем палатам госпиталя и пытаюсь дать слово ободрения, если ничего другого, каждому, затем сосредотачиваю свое особое внимание на немногих, где вложения кажутся наиболее эффективными и кто нуждается в этом больше всего. Мама, я испытываю настоящую гордость, говоря тебе, что у меня есть сознание спасения довольно большого числа жизней, спасая их от того, чтобы сдаться — и много бывая с ними; люди говорят, что это так, и врачи говорят, что это так — и я откровенно признаюсь, я вижу, что это правда, хотя я говорю это о себе. Я знаю, тебе понравится это слышать, мама, поэтому я говорю тебе. Я заканчиваю это в офисе майора Хэпгуда, около 1 часа — довольно тепло, но еще не прояснилось. Деревья выглядят так хорошо оттуда, где я нахожусь, и Потомак — это благородная река; я вижу ее на несколько миль, и Арлингтонские высоты. Мама, я вижу некоторых из 47-го Бруклинского каждые день или два; полк находится на высотах за Арлингтонским домом, прекрасное место для лагеря. О Мэтти, я только что подумал о тебе — дорогая сестра, как ты поживаешь? Джефф, я напишу тебе правду. Прощайте пока, дорожайшая мама, и все.

Уолт.

XXIII

Вашингтон, 15 сентября 1863 г. Дорогая мама — твои письма были очень желанны — одно пришло как раз когда я опускал свое последнее в почтовое отделение — полагаю, они все доходят правильно. Я написал Хэн и Джорджу и отправил Джорджу газеты. Мама, ты слышала что-нибудь, пошел ли 51-й с Бернсайдом, или они остались в качестве резерва в Кентукки? Бернсайд справился великолепно до сих пор, его взятие Ноксвилла и все вместе — это первоклассный успех. Я знал теннессийских юнионистов здесь в госпитале, и я понимаю это, поэтому — регион, где находится Ноксвилл, в основном юнионистский, но южане не могли существовать без него, так как он находится в их среде, поэтому они решили бить, убивать и подавлять юнионистов — все дикие и чудовищные вещи, напечатанные в газетах об их обращении, правдивы, по крайней мере такого рода вещи, так же плохо, как ирландцы в толпе обращались с бедными неграми в Нью-Йорке. Мы на Севере не понимаем некоторые вещи о южанах; это очень странно, контраст — если бы я должен был выбрать самых искренних юнионистов и настоящих патриотов, которых я когда-либо встречал за весь свой опыт, я бы выбрал двух или трех теннессийских и вирджинских юнионистов, которых я встречал в госпиталях, раненых или больных. Один молодой человек, я полагаю, я упоминал тебе в своих письмах, Джон Баркер, 2-й Теннессийский добровольческий (юнионистский), был долгое время заключенным в тюрьмах сепаратистов в Джорджии и в Ричмонде — три раза дьяволы вешали его за пятки, чтобы заставить его пообещать отказаться от своего юнионизма; однажды его сняли как мертвого. Он молодой женатый человек с одним ребенком. Его маленькое имущество уничтожено, его жена и ребенок выгнаны — он преследуем и мучим — и в любой момент он мог бы иметь что угодно, если бы присоединился к Конфедерации — но он был тверд как скала; он даже не хотел принять присягу не воевать ни за одну из сторон. Они держали его около восьми месяцев — потом он был очень болен, цинга, и они обменяли его, и он приехал из Ричмонда сюда в госпиталь; здесь я познакомился с ним. Он крупный, медлительный, добродушный человек, почему-то часто заставлял меня думать об отце; проницательный, очень мало говорит — не хотел говорить ни с кем, кроме меня. Вся его мысль была вернуться и воевать; он не был годен идти, но он вернулся в Теннесси. Он провел два дня со своей женой и ребенком там, а затем к своему полку — он пишет мне часто, а я ему; он не годен быть солдатом, ибо мятежники уничтожили его здоровье и силу (хотя ему только 23 или 4), но ничто не удержит его от своего полка и сражений — он необразован, но такой же разумный молодой человек, как я когда-либо встречал, и понимает весь вопрос. Что ж, мама, Джек Баркер — самый искренний юнионист, которого я когда-либо встречал. Я спросил его однажды очень серьезно, почему он не принял южную присягу и не получил свободу — не думает ли он, что был глуп, будучи таким упрямым и т. д. Я никогда не видел такого взгляда, который он бросил на меня, он думал, что я серьезен — сам старый дьявол не мог бы вложить худший взгляд в свои глаза. Мама, я не сомневаюсь, что есть довольно много таких же людей. Он там со своим полком (один из его братьев был убит) — когда у него не хватает сил, он просит полковника откомандировать его на обязанности возчика на несколько дней, на марше, пока он не восстановит свои силы — но он всегда носит свое ружье с собой — в битве он всегда в рядах — затем он такой разумный, такие приличные мужские манеры, ничего мелкого или подлого (он должен был быть гигантом в здоровье, но сейчас он слабее, у него еще и кашель). Мама, можешь ли ты удивляться моей привязанности к таким людям, с такой любовью, особенно когда они показывают ее мне — некоторые из них на своих смертных одрах, и в самый час смерти, или точно так же, когда они выздоравливают, или частично выздоравливают? Я никогда не знал, что такое американские молодые люди, пока не побывал в госпиталях. Что ж, мама, я продолжаю писать — у меня нет ничего нового, просто та же старая вещь, как я полагаю, это с тобой там. Мама, как Эндрю? Я хочу услышать все о нем — я очень надеюсь, что он лучше, и что это не окажется чем-то таким плохим. Я напишу ему скоро сам, но тем временем ты должна сказать ему не возлагать так много веры в медицину — лекарства, я имею в виду — как в истинные целительные вещи; а именно, диету и осторожные привычки, дыхание хорошим воздухом и т. д. Ты знаешь, я писал в предыдущем письме, что является причиной и основой болезней горла и что должно быть лекарством, которое идет к корню вещи — внезапные приступы должны лечиться аппликациями и лекарствами, но болезни застарелого характера не лечатся ими, только, возможно, немного облегчаются (и часто усугубляются, делаются тверже).

Дорожайшая мама, я надеюсь, ты сама здорова и поживаешь хорошо. О письме в «Таймс», я вижу, с тех пор как я отправил, они были очень переполнены новостями, которые должны быть напечатаны — я думаю, они дадут его еще. Я слышу, есть новая газета в Бруклине, или должна быть — я хочу, чтобы Джефф прислал мне несколько первых номеров непременно, и случайного «Орла» в той же посылке, чтобы составить 4 унции. Я рад слышать, что Мэт собиралась написать мне хорошее длинное письмо — каждое письмо из дома так хорошо, когда кто-то вдали (я часто вижу мужчин, плачущих в госпитале, когда они получают письмо). Джефф тоже, я хочу, чтобы он писал, когда может, и не забывал новую газету. У нас приятная погода здесь; это такое облегчение от той ужасной жары (я не могу думать о другой такой осаде, не чувствуя себя больным при мысли об этом).

Мама, я полагаю, я говорил тебе, что писал миссис Прайс — ты видишь Эмму? Солдаты все еще на Форт-Грин? Что ж, мама, я написал целое письмо — сейчас между 2 и 3 часами — я в офисе майора Хэпгуда совсем один — из своего окна я вижу весь Потомак и все вокруг Вашингтона — майор и все ушли в армию платить войскам, а я присматриваю за домом. Я приглашен на обед сегодня в 4 часа к мистеру Бойлу — я иду (надеюсь, у нас будет что-то хорошее). Дорогая мама, я посылаю тебе свою любовь, и немного Джеффу, Мэт и всем, не забывая Маннахатту (которая, я надеюсь, является помощью и утешением для своей бабушки). Что ж, я должен заканчивать в спешке, ибо уже почти на час [позже], чем я думал. Прощай пока, дорогая мама.

Уолт.

XXIV

Вашингтон, 29 сентября 1863 г. Дорогая мама — что ж, вот я сижу в это утро в углу у окна в офисе майора Хэпгуда, весь Потомак, и Мэриленд, и Вирджинские холмы в поле зрения, пишу свое вторничное письмо тебе, дорожайшая мама. Майор уехал домой в Бостон по болезни, и только клерк и я занимаем офис, и он не большую часть времени. В настоящий момент пришли два раненых офицера, чтобы получить свое жалованье — один на костылях; другой одет в светло-голубую форму корпуса инвалидов. Высоко здесь, на 5-м этаже, довольно трудно калекам и очень слабым людям добираться сюда — часто они приходят сюда очень уставшими и слабыми, а затем обнаруживают, что не могут получить свои деньги, какая-то бюрократическая заминка, и бедные солдаты выглядят такими разочарованными — это всегда заставляет меня чувствовать себя плохо.