«Вещи, которые следует помнить в повседневной жизни»

ЧИТАТЕЛЮ.

THINGS

TO BE REMEMBERED

IN DAILY LIFE.

LONDON:

PRINTED BY ROBSON, LEVEY, AND FRANKLYN,

Great New Street and Fetter Lane.

Время и человеческая жизнь — главные темы следующих страниц. Это великие материи для столь небольшой книги, и они могут напомнить вам философскую идею о том, как уместить мир в ореховую скорлупу. Хотя у нас пока нет средств точно определить, насколько эта идея соответствует истине, несомненно, что быстрое умножение книг непрестанно давит на нас, а «сжатие — это результат времени и опыта, которые отбрасывают то, что уже не является существенным». Именно такой подход принят в настоящем томе, в котором, фокусируя великие истины от живых и мертвых, мы стремимся проиллюстрировать моральный двустишие:

Как том-спутник к «Вещам, которые не общеизвестны», «Вещи, которые следует помнить» должны, как мы надеемся, получить такое же признание у публики, как и их предшественник. Чтобы сделать настоящую работу более применимой на практике, очерки характеров, которые она содержит, были в значительной степени взяты из нашего собственного времени, чтобы придать книге актуальный интерес. Между тем, исторические сплетни не были отвергнуты, но их пикантность использовалась экономно.

Honour and shame from no condition rise;

Act well your part—there all the honour lies.

Настоящий том во многих отношениях более рефлексивен, чем его предшественник: ибо едва ли возможно проиллюстрировать возрасты человека без

Это одна из побочных троп книги: ее главная дорога пролегает через переполненный город и по «полному приливу человеческих дел»; и изложенный здесь опыт, говоря обычным языком, оригинален и был в основном собран на протяжении долгой жизни, в которой правдивое наблюдение было главной целью.

Thoughts that do often lie too deep for tears.

С этими немногими словами вступления я вверяю вашему снисхождению этот том «Вещей, которые следует помнить в повседневной жизни», в надежде, что его содержание будет сочтено достойным воспоминания.

Лондон, март 1863 г.

ОПЕЧАТКА.

Стр. 20. Терраса в Нью-Пэлас-Ярд, Вестминстер, была снесена весной 1863 года; солнечные часы были удалены ранее.

СОДЕРЖАНИЕ.

Время.

Жизнь и продолжительность дней.

PAGE

POETRY OF TIME 1

WHAT IS TIME? 3

TIME’S BEGUILINGS 5

TIME’S GARLAND 6

TIME’S MUTATIONS 7

SIR H. DAVY ON TIME 8

TIME, PAST, PRESENT, AND FUTURE 9

MEASUREMENT OF TIME 12

PERIODS OF REST 15

RECKONING DISTANCE BY TIME 16

SUN-DIALS 17

THE HOUR-GLASS 27

CLOCKS AND WATCHES 29

EARLY RISING 41

ART OF EMPLOYING TIME 52

TIME AND ETERNITY 64

Школа жизни.

LIFE A RIVER 65

THE SPRING-TIME OF LIFE 66

THE FIRST TWENTY YEARS OF LIFE 67

PASSING GENERATIONS 68

AVERAGE DURATION OF LIFE 71

PASTIMES OF CHILDHOOD RECREATIVE TO MAN 72

PLEASURES OF THE IMAGINATION LATE IN LIFE 73

WHAT IS MEMORY? 75

CONSOLATION IN GROWING OLD 76

LENGTH OF DAYS 79

HISTORIC TRADITIONS THROUGH FEW LINKS 82

LONGEVITY IN FAMILIES 87

FEMALE LONGEVITY 88

LONGEVITY AND DIET 92

LONGEVITY AND LOCALITIES 96

LONGEVITY OF CLASSES 102

GREAT AGES 111

THE HAPPY OLD MAN 114

PREPARATORY TO DEATH 115

DEATH BEFORE ADAM 116

FUTURE EARTHLY EXISTENCE OF THE HUMAN RACE 117

Деловая жизнь.

WHAT IS EDUCATION? 119

TEACHING YOUNG CHILDREN 120

EDUCATION AT HOME 121

TENDERNESS OF YOUTH 122

BUSINESS OF EDUCATION 123

THE CLASSICS 124

LIBERAL EDUCATION 126

DR. ARNOLD’S SCHOOL REFORM 127

SCHOOL INDULGENCE 128

UNSOUND TEACHING 128

SELF-FORMATION 131

PRACTICAL DISCIPLINE 132

CRAMMING 132

MATHEMATICS 133

ARISTOTLE 134

GEOLOGY IN EDUCATION 135

THE BEST EDUCATION 137

ADVICE TO THE STUDENT 138

KNOWLEDGE AND WISDOM 139

EDUCATION ALARMISTS 140

YORKSHIRE SCHOOLS 141

BOOKS FOR THE YOUNG 141

THE ENGLISH LANGUAGE 142

WHAT IS ARGUMENT? 144

HANDWRITING 145

ENGLISH STYLE 147

ART OF WRITING 149

Черты домашнего быта.

WANT OF A PURSUIT 152

THE ENGLISH CHARACTER 153

WORTH OF ENERGY 154

TEST OF GREATNESS 156

CHOICE OF A PROFESSION 157

OFFICIAL LIFE 161

OFFICIAL QUALIFICATIONS 164

PUBLIC SPEAKING 166

OPPORTUNITY 174

MEN OF BUSINESS 174

CHARACTER THE BEST SECURITY 176

ENGINEERS AND MECHANICIANS 177

SCIENTIFIC FARMING 187

LARGE FORTUNES 188

CIVIC WORTHIES 199

WORKING AUTHORS AND ARTISTS 204

WEAR AND TEAR OF PUBLIC LIFE 217

Дух времени.

LOVE OF HOME 218

FAMILY PORTRAITS 219

HOW TO KEEP FRIENDS 220

SMALL COURTESIES 221

LASTING FRIENDSHIPS 221

TRUE TONE OF POLITE WRITING 223

PRIDE AND MEANNESS 224

HOME THOUGHTS 225

Знание мира.

PROGRESS OF KNOWLEDGE 227

SCIENTIFIC PROGRESS 229

TIME AND IMPROVEMENT 231

EVIL INFLUENCES 232

WORLDLY MORALITY 233

SPEAKING THE TRUTH 234

RESTLESSNESS AND ENTERPRISE 235

THE PRESENT AND THE PAST 238

CIRCUMSTANCES AND GENIUS 238

OUR UNIMAGINATIVE AGE 239

MARVELS OF THE UNIVERSE 240

PHYSIOGNOMY 242

TRADE AND PHILANTHROPY 243

Заключение.

MISCELLANEA 244

PREDICTIONS OF SUCCESS 247

ВЕЩИ, КОТОРЫЕ СЛЕДУЕТ ПОМНИТЬ.

EASE OF MIND 250

THE LIFE OF MAN 251

THE GOOD MAN’S LIFE 253

PREDICTIONS OF FLOWERS 255

THE WORLD’S CYCLES 256

DEATH ALL-ELOQUENT 256

Время.

Традиционная персонификация Времени, с которой знаком каждый, — это фигура Сатурна, бога времени, изображаемого в виде старика, держащего в руке косу и змею, кусающую свой хвост, что символизирует круговорот года: иногда он несет песочные часы, иногда крылат; ему приписывают изобретение косы. Он лыс, за исключением пряди на лбу; отсюда Свифт говорит: «Время изображают с прядью спереди и лысым сзади, означая тем самым, что мы должны схватить его (как говорится) за чуб; ибо когда он пройдет, его уже не вернуть».

Коса встречается в строках Ширли, написанных в начале XVII века:

Шекспир предпочитает косу:

The glories of our blood and state

Are shadows, not substantial things;

There is no armour against fate;

Death lays his icy hand on kings.

Sceptre and crown

Must tumble down,

And in the dust be equal made

With the poor crooked scythe and spade.

О скрытности его полета также говорит Шекспир:

Time doth transfix the flourish set on youth,

And delves the parallels in beauty’s brow,

Feeds on the rarities of nature’s truth,

And nothing stands but for his scythe to mow.

Мэйн так причудливо описывает его полет:

Let’s take the instant by the forward top;

For we are old, and our quick’st decrees

The inaudible and noiseless foot of Time

Steals ere we can effect them.

Гаскойн также так рисует этот полет:

Time is the feather’d thing,

And whilst I praise

The sparklings of thy locks, and call them rays,

Takes wing—

Leaving behind him, as he flies,

An unperceived dimness in thine eyes.

Шекспир изображает его как безжалостного разрушителя:

The heavens on high perpetually do move;

By minutes’ meal the hour doth steal away,

By hours the days, by days the months remove,

And then by months the years as fast decay;

Yea, Virgil’s verse and Tully’s truth do say,

That Time flieth, and never clasps her wings;

But rides on clouds, and forward still she flings.

А Спенсер клеймит его как

Misshapen time, copesmate of ugly night;

Swift subtle post, carrier of grisly care;

Eater of youth, false slave to false delight,

Base watch of woes, sin’s pack-horse, virtue’s snare:

Thou nursest all, and murderest all that are.

Настоящий раздел во многом носит афористический характер, что имеет свои рекомендательные преимущества. Фрэнсис Бэкон говорит: «Афоризмы, представляющие собой раздробленное знание, побуждают людей к дальнейшим исследованиям; тогда как методы, создающие видимость целого, успокаивают людей, словно они достигли предела». И далее: «Апофтегмы служат не только для украшения и удовольствия, но и для действия и гражданского использования, являясь острыми инструментами речи, которые разрезают и проникают в узлы дел и событий».

Wicked Time, that all good thoughts doth waste,

And workes of noblest wits to naught outweare.

Сэмюэл Тейлор Кольридж придерживается мнения, что, за исключением абстрактных наук, самая большая и достойная часть нашего знания состоит из афоризмов; и величайший и лучший из людей — не что иное, как афоризм.

«Истины, наиболее грозные и интересные из всех, слишком часто считаются настолько истинными, что теряют всю силу истины и лежат прикованными к постели в спальне души, бок о бок с самыми презираемыми и опровергнутыми заблуждениями.

Есть один способ придать свежесть и важность самым банальным максимам — это размышлять о них в прямой связи с нашим собственным состоянием и поведением, с нашим прошлым и будущим бытием».

Зрелая и спокойная мудрость любит подытоживать результаты своего опыта в веских фразах. Соломон делал это; мудрецы Индии и Греции делали это; Фрэнсис Бэкон делал это; Гёте в старости находил удовольствие в том, чтобы делать это.

Лукреций имеет свой философский взгляд на Время, который Крич переложил на английский так:

У Овидия есть несколько иллюстраций, которые Драйден перевел так:

Time of itself is nothing, but from Thought

Receives its rise, by lab’ring fancy wrought

From things consider’d, while we think on some

As present, some as past, or yet to come.

No thought can think on Time,

But thinks on things in motion or at rest.

Сравнение с рекой более полно развито современным поэтом:

Nature knows

No steadfast motion, but or ebbs or flows.

Ever in motion, she destroys her old,

And casts new figures in another mould.

Even times are in perpetual flux, and run,

Like rivers from their fountains rolling on.

For Time, no more than streams, is at a stay,—

The flying hour is ever on her way;

And as the fountain still supplies her store,

The wave behind impels the wave before;

Thus in successive course the minutes run,

And urge their predecessor minutes on,

Still moving, ever anew; for former things

Are set aside, like abdicated kings;

And every moment alters what is done,

And innovates some act till then unknown.

* * * *

Time is th’ effect of motion, born a twin,

And with the worlds did equally begin:

Time, like a stream that hastens from the shore,

Flies to an ocean where ’tis known no more:

All must be swallow’d in this endless deep,

And motion rest in everlasting sleep.

* * * *

Time glides along with undiscover’d haste,

The future but a length behind the past,

So swift are years.

* * * *

Thy teeth, devouring Time! thine, envious Age!

On things below still exercise your rage;

With venom’d grinders you corrupt your meat,

And then, at ling’ring meals, the morsels eat.

Старый драматург делает его рыбаком у потока:

The lapse of time and rivers is the same:

Both speed their journey with a restless stream;

The silent pace with which they steal away,

No wealth can bribe, no prayers persuade to stay:

Alike irrevocable both when past,

And a wide ocean swallows both at last.

Though each resembles each in every part,

A difference strikes, at length, the musing heart:

Streams never flow in vain; where streams abound,

How laughs the land with various plenty crown’d!

But time, that should enrich the nobler mind,

Neglected, leaves a dreary waste behind.

У Горация есть несколько строк, перефразированных Олдхэмом:

Nay, dally not with time, the wise man’s treasure,

Though fools are lavish on’t—the fatal fisher

Hooks souls, while we waste moments.

Пожалуй, в нашем языке нет более впечатляющей иллюстрации, чем благородное обращение Янга, начинающееся словами:

Alas! dear friend, alas! time hastes away,

Nor is it in your power to bribe its stay;

The rolling years with constant motion run,

Lo! while I speak, the present minute’s gone,

And following hours still urge the foregoing on.

’Tis not thy wealth, ’tis not thy power,

’Tis not thy piety can thee secure;

They’re all too feeble to withstand

Gray hairs, approaching age, and thy avoidless end.

When once thy glass is run,

When once thy utmost thread is spun,

‘Twill then be fruitless to expect reprieve;

Could’st thou ten thousand kingdoms give

In purchase for each hour of longer life,

They would not buy one gasp of breath,

Nor move one jot inexorable death.

Как изысканно это обманывание времени в «Потерянном рае».

The bell strikes one. We take no note of time

But from its loss: to give it, then, a tongue

Is wise in man. As if an angel spoke,

I feel the solemn sound. If heard aright,

It is the knell of my departed hours.

Where are they? With the years beyond the flood.

* * * *

O time! than gold more sacred; more a load

Than lead to fools, and fools reputed wise.

What moment granted man without account?

What years are squandered, wisdom’s debt unpaid!

Our wealth in days all due to that discharge.

* * * *

Youth, is not rich in time; it may be poor;

Part with it as with money, sparing; pay

No moment, but in purchase of its worth;

And what’s it worth, ask death-beds; they can tell.

Part with it as with life, reluctant; big

With holy hope of nobler time to come.

* * * *

But why on time so lavish is my song?

On this great theme kind Nature keeps a school

To teach her sons herself. Each night we die—

Each morn are born anew; each day a life;

And shall we kill each day? If trifling kills,

Sure vice must butcher. Oh, what heaps of slain

Cry out for vengeance on us; time destroyed

Is suicide, where more than blood is spilt.

Throw years away!

Throw empires, and be blameless: moments seize;

Heaven’s on their wing: a moment we may wish,

When worlds want wealth to buy. Bid day stand still,

Bid him drive back his car, and re-impart

The period past, regive the given hour.

O for yesterdays to come!

Как прекрасно Бернс намекнул на эти влияния в своих «Строках к Мэри на небесах»:

With thee conversing I forget all time;

All seasons, and their change, all please alike.

Достопочтенный У. Р. Х. Спенсер имеет нечто подобное в своих «Строках к леди А. Гамильтон»:

Time but the impression deeper makes,

As streams their channels deeper wear.

Эдвард Мур в одной из своих приятных песен так указывает на эти очаровательные влияния:

Too late I stay’d; forgive the crime;

Unheeded flew the hours;

How noiseless falls the foot of Time

That only treads on flow’rs!

Лучшие уроки жизни следует усваивать в его школе:

Time still, as he flies, adds increase to her truth,

And gives to her mind what he steals from her youth.

Как хорошо Шекспир выразил эту работу великого примирителя:

Taught by time, my heart has learn’d to glow

For others’ good, and melt at others’ woe.

В другом месте Шекспир рисует его как универсальный бальзам:

Time’s glory is to calm contending kings,

To unmask falsehood, and bring truth to light,

To stamp its seal on aged things,

To wake the morn, and sentinel the night,

To wrong the wronger, till he render right.

Философам известно, что радость и горе могут ускорять и замедлять время. Локк придерживается мнения, что человек в великом страдании может настолько потерять чувство меры, что сочтет минуту часом; или в радости превратит час в минуту. «Различные шаги» Времени у Шекспира слишком известны, чтобы цитировать их здесь.

Cease to lament for that thou can’st not help,

And study help for that which thou lament’st.

Time is the nurse and breeder of all good.

«Гирлянда времени» — одна из красот «Элизиума муз» Дрейтона:

Те, кто так упорно противится нововведениям, должны помнить слова Фрэнсиса Бэкона: «Любое лекарство — это нововведение, и тот, кто не хочет применять новые средства, должен ожидать новых бед; ибо время — величайший новатор; и если время, конечно, меняет вещи к худшему, а мудрость и совет не изменят их к лучшему, каков будет конец?»

The garland long ago was worn

As Time pleased to bestow it:

The Laurel only to adorn

The conqueror and the poet.

The Palm his due who, uncontroll’d,

On danger looking gravely,

When fate had done the worst it could,

Who bore his fortunes bravely.

Most worthy of the Oaken wreath

The ancients him esteemed,

Who in a battle had from death

Some man of worth redeemed.

About his temples grave they tie,

Himself that so behaved,

In some strong siege by th’ enemy,

A city that hath saved.

A wreath of Vervains heralds wear,

Amongst our garlands named,

Being sent that dreadful news to bear,

Offensive war proclaimed.

The sign of peace who first displays,

The Olive wreath possesses;

The lover with the Myrtle sprays

Adorns his crisped tresses.

In love the sad forsaken wight

The Willow garland weareth;

The funeral man, befitting night,

The baleful Cypress beareth.

To Pan we dedicate the Pine,

Whose slips the shepherd graceth;

Again the Ivy and the Vine

On his front Bacchus placeth.

То, насколько время связано с нашими успехами, торжественно изложено Проповедником: «Не проворным достается успешный бег, не храбрым — победа, не мудрым — хлеб, и не у разумных — богатство, и не искусным — благорасположение, но время и случай для всех их». — Екклесиаст, ix. 11.

Как правдиво сказал Сэмюэл Джонсон: «Мы настолько не привыкли учитывать влияние времени, что необходимые и верные вещи часто удивляют нас, как неожиданные случайности. Мы оставляем красавицу в расцвете сил и, вернувшись через двадцать лет, удивляемся, обнаружив ее увядшей. Мы встречаем тех, кого оставили детьми, и едва можем заставить себя относиться к ним как к взрослым. Путешественник в старости посещает те страны, по которым бродил в юности, и надеется на веселье в старом месте. Деловой человек, утомленный неудовлетворительным процветанием, удаляется в город своего рождения и надеется провести последние годы с товарищами своего детства и вернуть юность в полях, где он когда-то был молод».

Доктор Армстронг, друг Томсона, оставил это торжественное обращение к разрушениям и превратностям Времени:

Мы помним отрывок сценического сентимента, начинающийся словами

What does not fade? the tower that long had stood

The crush of thunder and the warring winds,

Shook by the slow but sure destroyer Time,

Now hangs in doubtful ruins o’er its base,

And flinty pyramids and walls of brass

Descend. The Babylonian spires are sunk;

Achaia, Rome, and Egypt moulder down.

Time shakes the stable tyranny of thrones,

And tottering empires rush by their own weight.

This huge rotundity we tread grows old,

And all these worlds that roll around the sun;

The sun himself shall die, and ancient night

Again involve the desolate abyss,

Till the Great Father, through the lifeless gloom,

Extend his arm to light another world,

And bid new planets roll by other laws.

Это было трогательно спето, но в этом было слишком много мрака и уныния для театра: возможно, это напомнило некоторым слушателям об их собственной виновности.

“Time! Time! Time! why ponder o’er thy glass,

And count the dull sands as they pass?” &c.

С какой торжественностью наш великий драматический бард предсказал угасание Времени:

Его уход снова обрисован в «Троиле и Крессиде»:

To-morrow, and to-morrow, and to-morrow,

Creeps in this petty pace from day to day,

To the last syllable of recorded time;

And all our yesterdays have lighted fools

The way to dusty death.

Вальтер Скотт так рисует мимолетность Времени:

Time is like a fashionable host,

That slightly shakes his parting guest by th’ hand,

But with his arms outstretch’d, as he would fly,

Grasps the incomer.

У Коули есть это знаменательное двустишие:

Time rolls his ceaseless course.—The race of yore,

Who danced our infancy upon their knee,

And told our marvelling boyhood legends store

Of their strange ’ventures happ’d by land or sea,

How are they blotted from the things that be!

И все же, какое это сокровище:

To things immortal Time can do no wrong,

And that which never is to die for ever must be young.

«Время — почти человеческое слово, а изменение — целиком человеческая идея: в системе природы нам следовало бы сказать скорее прогресс, чем изменение. Солнце, кажется, погружается в океан во тьме, но восходит в другом полушарии; руины города падают, но их часто используют для создания более великолепных сооружений, как в Риме; но даже когда они разрушаются, производя лишь пыль, природа утверждает свою империю над ними, и растительный мир восстает в постоянной юности, и в период ежегодных смен, трудами человека, обеспечивая пищу, жизненную силу и красоту на обломках памятников, которые когда-то были воздвигнуты для целей славы, но теперь применяются для объектов пользы».

My inheritance! how wide and fair!

Time is my estate; to Time I’m heir.

Wilhelm Meister: Carlyle.

Поскольку этот прекрасный отрывок был написан Гемфри Дэви почти тридцать три года назад, вышеупомянутое использование слова «прогресс» не имело ничего общего с полуполитическим смыслом, в котором оно теперь обычно употребляется. Тем не менее, в трудах нашего великого химика-философа встречаются случайные взгляды на продвижение мира в знании и его истинных авторах, с которыми сторонники прогресса наших дней солидаризируются.

На вышеуказанном расстоянии Дэви писал в следующем духе: «В общей истории мира, составленной авторами в целом, почти все великие изменения наций смешиваются с изменениями в их династиях; и события обычно приписываются либо суверенам, вождям, героям, либо их армиям, которые, по сути, происходят целиком от других причин, либо интеллектуального, либо морального характера. Правительства зависят гораздо больше, чем принято считать, от мнения народа и духа времени и нации. Иногда случается, что гигантский ум обладает верховной властью и возвышается над веком, в котором он рожден: таковы были Альфред в Англии и Петр в России. Такие примеры, однако, очень редки; и в целом именно не среди суверенов или высших классов общества следует искать великих преобразователей и благодетелей человечества». — «Утешения в путешествии», стр. 34, 35.

Блестящей, как была карьера самого Дэви, у нее были свои жизненные трудности: его последние дни были отравлены страданиями, как умственными, так и физическими; и в эти моменты он, возможно, написал эти несколько ворчливые замечания.

ВРЕМЯ: ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ И БУДУЩЕЕ.

Харрис в своем «Гермесе», в своем рассуждении о Времени, дает различие между грамматической или условной фразой «Настоящее время» и более философским и абстрактным «Сейчас» или «Мгновением». Цитируя Никифора Блеммида, Харрис определяет первое следующим образом: «Настоящее время — это то, что примыкает к Реальному Сейчас, или Мгновению, с обеих сторон, будучи ограниченным временем, состоящим из Прошлого и Будущего; и из-за своей близости к этому Реальному Сейчас, называемое также и самим Сейчас». В то время как о последнем термине он замечает: «Поскольку каждое Сейчас или Мгновение всегда существует во Времени и, не будучи Временем, является границей Времени; границей завершения для Прошлого и границей начала для Будущего; и отсюда мы можем постичь его природу или цель, которая состоит в том, чтобы быть средой непрерывности между Прошлым и Будущим, чтобы сделать Время, во всех его частях, одним Целым и Совершенным Целым».

Таким образом, логически «Настоящее время» должно рассматриваться как математическая точка, не имеющая частей или величины, будучи просто концом Прошлого и началом Будущего. Таким образом, исчезая в действии и ускользая от охвата мысли, оно является небытием, о котором, в лучшем случае, можно утверждать нематериальное и призрачное существование:

И мы можем спросить о нем, с его carpe diem, его многообразными атрибутами и приписываемыми влияниями, как поэт Янг спрашивает о Царе Ужасов:

Dum loquimur fugerit invida

Ætas. Hor.

Однако именно в более условном смысле фраза «Настоящее время» обычно используется в письме и разговоре. Так Джонсон в своем известном отрывке: «Все, что отвлекает нас от власти наших чувств, все, что заставляет прошлое, далекое или будущее преобладать над настоящим, возвышает нас в достоинстве мыслящих существ» и т. д. Здесь мы имеем «Настоящее», наделенное достоинством индивидуального существования и сравниваемое с Прошлым и Будущим как имеющее длительность или протяженность вместе с ними; как если бы мы говорили о ряде чисел, восходящих с каждой стороны от нуля к бесконечности, как о делимых на отрицательные, ноль и положительные.

Why start at Death? Where is he? Death arrived

Is past; not come, or gone, he’s never here.

Night Thoughts, iv.

Среди совпадающих форм выражения со стороны писателей, которые говорили о «Настоящем времени» в его более точном и философском смысле, есть следующее замечание Коули в примечании к одной из его «Пиндарических од»: «Существует два вида Вечности; от Настоящего назад к Вечности и от настоящего вперед, называемые схоластами Æternitas à parte ante и Æternitas à parte post. Эти два составляют весь круг Вечности, который Настоящее Время разрезает как Диаметр».

Карлейль в своих «Эссе» («Знамения времени») имеет этот глубокий отрывок: «Мы признаем, что настоящее — это важное время; как и всякое настоящее время. Самый бедный день, который проходит над нами, есть слияние двух Вечностей и состоит из потоков, которые исходят из самого отдаленного Прошлого и текут вперед в самое отдаленное Будущее. Мы были бы мудры, если бы могли истинно обнаружить знамения нашего собственного времени; и, зная его нужды и преимущества, мудро скорректировать наше собственное положение в нем. Давайте же, вместо того чтобы праздно смотреть в неясную даль, спокойно посмотрим вокруг себя немного на запутанную сцену, где мы стоим. Возможно, при более серьезном осмотре часть ее запутанности исчезнет, некоторые из ее отличительных характеров и более глубоких тенденций проявятся яснее; благодаря чему наши собственные отношения к нему, наши собственные истинные цели и стремления в нем также могут стать яснее». [1]

Лорд Стрэнгфорд оставил эти патетические строфы:

1. Сокращено из превосходного сообщения Уильяма Бейтса в «Notes and Queries», 2-я серия, том x, стр. 245.

Time was—when all was fresh, and fair, and bright,

My heart was bounding with delight,

It knew no pain, it felt no aching:

But o’er it all its airy woes

As lightly passed, or briefly staid,

Like the fleet summer-cloud which throws

On sunny lands a moment’s shade,

A momentary darkness making.

Time is—when all is drear, and dim, and wild,

And that gay sunny scene which smiled

With darkest clouds is gloomed and saddened;

When tempest-toss’d on passion’s tide

Reason’s frail bark is madly driven,

Nor gleams one ray its course to guide

From yon o’ercast and frowning heaven,

Till peace is wreck’d and reason maddened.

Time come—but will it e’er restore

The peace my bosom felt before,

And soothe again my aching, tortured breast?

It will, for there is One above

Who bends on all a Father’s eye;

Who hears with all a Father’s love

The broken heart’s repentant sigh,

Calms the vexed heart, and bids the spirit rest.

ИЗМЕРЕНИЕ ВРЕМЕНИ.

Сэр Томас Браун, рассматривая ошибки относительно чисел, замечает: «Правда, что Бог сотворил все вещи числом, весом и мерой; но ничто не было сделано ими или через эффективность любого из них. Действительно, наши дни, действия и движения, измеряемые временем (которое есть лишь измеренное движение), все, что наблюдаемо в любом из них, подпадает под счет какого-либо числа; которое, тем не менее, нельзя назвать причиной этих событий. Так мы несправедливо приписываем силу действия даже самому времени; и не говорят правильно те, кто утверждает, что время поглощает все вещи; ибо время не эффективно, и тела разрушаются не им, а от действия и страсти их элементов в нем; счет которых оно только предоставляет, и, измеряя их движение, информирует нас о периодах и сроках их продолжительности, а не осуществляет или физически производит оное». [2]

Время можно измерить только движением: если бы все вещи были неодушевленными или неподвижными, время нельзя было бы измерить. Тело не может находиться в двух местах в один и тот же момент; и если бы движение любого тела из одной точки в другую было регулярным и равным, деления и подразделения пространства, таким образом отмеченного, отмечали бы части времени.

Солнце и луна служили для разделения частей времени во все века. Восход и заход солнца, укорачивание и удлинение теней деревьев и даже тень самого человека отмечали бег времени. Фазы луны использовались для обозначения больших частей; и определенное количество полнолуний давало нам средства для указания исторических дат.

Пятнадцать географических миль, на восток или запад, составляют одну минуту времени. Земля, вращаясь вокруг своей оси, производит чередование дня и ночи и в этом вращении отмечает наименьшее деление времени расстояниями на своей поверхности.

Если каждый из 360 градусов, на которые разделена окружность Земли, разделить на двадцать четыре часа, то окажется, что 15 градусов проходят под солнцем в течение каждого часа, что доказывает, что 15 градусов долготы отмечают один час времени: таким образом, поскольку Берлин находится почти на 15 градусов восточнее Лондона, там почти час, когда в Лондоне двенадцать.

Время, как и тела, делимо почти до бесконечности. Секунда (просто пульсация) делится на четыре или пять частей, отмеченных вибрациями балансира часов; и каждая из этих частей часто требует уменьшения на точную 2880-ю часть своей мгновенной длительности. Однако увидеть это невозможно; ибо мистер Бэббидж, говоря о механизме, который указывал 300-ю часть секунды, говорит нам, что и он сам, и его друг пытались остановить его двадцать раз подряд в одной и той же точке, но не могли быть уверены даже в 20-й части секунды.

Говорят, что многие простые операции удивили бы нас, если бы мы знали достаточно, чтобы удивляться; и это замечание может быть применимо к тем, кто, имея часы, отстающие на полминуты в день, хочет их исправить, хотя они могут не задумываться о том, что, поскольку полминуты — это 2880-я часть 24 часов, каждая вибрация балансира, которая составляет лишь пятую часть секунды, должна быть ускорена на 2880-ю часть своей мгновенной длительности; в то время как чтобы заставить часы, отстающие на одну минуту в неделю, идти правильно, каждая вибрация должна быть ускорена на 1008-ю часть своей длительности, или на 50 400-ю часть секунды. [3]

Среди ранних методов измерения Времени мы не должны забывать упомянуть «свечи времени» Альфреда, как их называют. Его предполагаемый биограф Ассер говорит нам, что Альфред приказал сделать шесть свечей для своего ежедневного использования: каждая свеча, содержащая двенадцать пенниветов воска, была двенадцать дюймов в длину и пропорциональной ширины. Вся длина была разделена на двенадцать частей, или дюймов, из которых три должны были гореть в течение одного часа, так что каждая свеча сгорала бы за четыре часа; и шесть свечей, зажженные одна за другой, длились двадцать четыре часа. Но ветер, дующий через окна, двери и щели в стенах часовни или через ткань его палатки, в которой они горели, портил эти свечи, и, следовательно, они горели без всякой регулярности; поэтому он спроектировал фонарь из бычьего или коровьего рога, нарезанного на тонкие пластины, в который он поместил свечи; и таким образом, защитив их от ветра, период их горения стал делом определенности. Но подлинность работы Ассера вызывает сомнения — поэтому история не заслуживает доверия. Тем не менее, в предполагаемом методе Альфреда нет ничего очень сомнительного; и любопытно видеть, что «улучшение» было запатентовано совсем недавно, в 1859 году, которое состоит в градуировке внешней стороны свечей, либо путем углублений, либо окрашивания через интервалы, на равном расстоянии друг от друга, в зависимости от размера свечей. Метки должны состоять из часов, получасов и, при необходимости, четвертей часа; расстояние определяется типом используемой свечи.

Епископ Уилкинс в своей «Математической магии», в главе, касающейся «таких двигателей, которые получали регулярное и длительное движение от чего-то, принадлежащего их собственной раме, будь то веса или пружины и т. д.», цитирует Панчироллуса, «взятого из того эксперимента по умножению колес, упомянутого у Витрувия, где он говорит об инструменте, с помощью которого человек может узнать, сколько миль или шагов он проходит за любой промежуток времени, проходит ли он по воде в лодке или корабле, или по суше в колеснице или карете. Они были также придуманы в виде маленьких карманных инструментов, с помощью которых, после того как человек прошел целый день, он может легко узнать, сколько шагов он сделал». Более любопытен «будильник, упомянутый Вальхиусом, который, хотя был всего два или три дюйма в размере, мог как разбудить человека, так и сам зажечь для него свечу в любой установленный час ночи. И те большие пружины, которые обладают такой силой, что могут вращать мельницу (как некоторые придумали), могут быть легко применены к более разнообразным и трудным работам».

Иногда в этих старых диковинках мы прослеживаем предвосхищение некоторых научных чудес наших дней. Так, когда Великий герцог Тосканский в 1669 году посетил Королевское общество в Арундел-хаусе, ему показали «часы, чьи движения происходят от близости магнита; и они настроены так, чтобы обнаруживать расстояние стран в море по долготе». Аналогия между этими часами и электрическими часами наших дней весьма примечательна. Журнал Общества за 1669 год содержит много упоминаний о «магнитных часах Гука, идущих медленнее или быстрее в зависимости от большего или меньшего расстояния магнита, и таким образом движущихся регулярно в любом положении». По случаю визита прославленных иностранцев эти часы и магнитные часы Гука всегда выставлялись как большие диковинки. [4]

2. «Вульгарные и общераспространенные ошибки», книга iv, глава xii.

3. «Время и хронометры». Адам Томсон, 1842 г.

4. См. «Историю Королевского общества» Уэлда, том i, стр. 220, 221.

ПЕРИОДЫ ОТДЫХА.

Поскольку земной день, а следовательно, и продолжительность цикла света и тьмы таковы, каковы они есть, мы находим различные части конституции как животных, так и растений, которые имеют периодический характер в своих функциях, соответствующий суточной смене внешних условий; и мы обнаруживаем, что продолжительность периода, существующего в их конституции, совпадает с продолжительностью естественного дня.

Человек во всех народах и эпохах принимает свой основной отдых раз в двадцать четыре часа; и регулярность этой практики кажется наиболее подходящей для его здоровья, хотя продолжительность времени, отведенного на отдых, чрезвычайно различна в разных случаях. Насколько мы можем судить, этот период имеет продолжительность, полезную для человеческого организма, независимо от воздействия внешних агентов. В плаваниях, совершенных в высоких северных широтах, где солнце не всходило в течение трех месяцев, экипажи кораблей заставляли придерживаться с величайшей пунктуальностью привычки ложиться спать в девять и вставать без четверти шесть; и они наслаждались, в обстоятельствах, казалось бы, самых тяжелых, состоянием здоровья, вполне замечательным. Это показывает, что, согласно общей конституции таких людей, цикл двадцати четырех часов очень удобен, хотя и не навязан им внешними обстоятельствами.

Чередование усилий и отдыха в мышечной системе, возбужденной и дремлющей чувствительности в нервной, по-видимому, фундаментально связано с мышечными и нервными силами, какова бы ни была природа последних. Необходимость этих чередований является одной из мер интенсивности этих жизненных энергий; и казалось бы, что мы не можем, не предполагая, что человеческие силы изменены, предположить, что интервалы спокойствия, которые они требуют, сильно изменены. Этот взгляд согласуется с мнением самых выдающихся физиологов. Так, Кабанис отмечает периодический и изохронный характер желания сна, а также других аппетитов. Он утверждает, что сон более легок и более полезен по мере того, как мы ложимся спать и встаем каждый день в одни и те же часы; и замечает, что эта периодичность, по-видимому, имеет отношение к движениям солнечной системы.

Теперь, как такое отношение должно быть изначально установлено в конституции человека, животных и растений и передаваться от одного их поколения к другому? Если мы предположим мудрого и благожелательного Творца, которым все части природы были приспособлены к их использованию и друг к другу, это то, чего мы могли бы ожидать и понять. При любом другом предположении такой факт кажется совершенно невероятным и непостижимым. [5]

5. Сокращено из «Бриджуотерского трактата» Уэвелла.

ИСЧИСЛЕНИЕ РАССТОЯНИЯ ПО ВРЕМЕНИ.

В восточных странах с древнейших времен существовал обычай исчислять расстояния по времени, а не путем прямой ссылки на стандарт меры, как это обычно принято в наши дни. В Писании мы находим расстояния, описанные как «дневной путь», «трехдневный путь» и другие подобные выражения. Дневной путь считается равным примерно тридцати трем британским уставным милям и обозначал расстояние, которое мог преодолеть без чрезвычайной усталости пешеход; «субботний путь» был характерен для евреев, будучи равным чуть менее одной уставной мили. Возможно, это не совсем соответствует нашим привычкам мышления и обычным формам выражения — описывать расстояния по времени; однако это, по-видимому, обладает некоторыми преимуществами. Человек, ничего не знающий о линейных стандартах меры, используемых в зарубежных странах, не получил бы удовлетворительной информации, если бы ему сказали, что определенный город или поселок находится на расстоянии от другого определенное количество миль [6] или лиг [7], как бы то ни было. Но если бы ему сказали, что такой город или поселок находится на расстоянии от другого определенное количество часов или дней, в этом сообщении было бы что-то, что нашло бы отклик в его понимании. Морское путешествие чаще описывается со ссылкой на время, чем на расстояние. Мы часто слышим, как люди спрашивают, сколько недель или месяцев займет путь в отдаленные части мира, но они редко проявляют большое беспокойство по поводу количества миль. Этот способ исчисления кажется особенно применимым к пароходству: путешествие на пароходе при обычных обстоятельствах совершается с такой удивительной регулярностью, что его можно было бы с большей точностью описывать минутами, часами или днями, чем милями.

6. В Голландии миля почти равна трем с тремя четвертями; в Германии она чуть больше четырех с половиной; а в Швейцарии она примерно равна пяти с тремя четвертями британских миль.

7. Лига во Франции равна двум с тремя четвертями; в Испании — четырем; в Дании — четырем с тремя четвертями; в Швейцарии — пяти с половиной; а в Швеции — шести с тремя четвертями британских миль.

СОЛНЕЧНЫЕ ЧАСЫ.

Солнечные часы в наши дни мало ценятся, разве что как диковинки; хотя наука построения солнечных часов, под названием гномоника, до сравнительно недавнего времени была частью математического курса. Пока часы были редкостью, а хронометры не очень распространены, солнечные часы были настоящим хранителем времени. Из математических работ XVII века, которые можно найти на книжных прилавках, нет ничего более распространенного, чем работы по часовому делу.

Каждые из старых часов обычно имели свою поучительную надпись; и хотя сами часы по большей части исчезли, девизы сохранились, так что вся их польза не потеряна.

Величественный город Оксфорд, который, как заявил Вааген, стоило посетить, совершив специальное путешествие из Германии, имеет на своих церквях и колледжах, а также в их прекрасных садах, несколько солнечных часов. Кристофер Рен, будучи пятнадцатилетним мальчиком в Уодхэм-колледже, спроектировал на потолке комнаты отражающие часы, украшенные различными устройствами и двумя фигурами, Астрономией и Геометрией, с аксессуарами, со вкусом нарисованными пером и несущими латинскую надпись; но его более сложная работа — это большие и дорогие часы, которые он воздвиг в колледже Всех Душ, членом которого он был.

Преподобный У. Лайл Боулз был искренним почитателем солнечных часов. В саду своего прихода в Бремхилле он поместил солнечные часы — небольшую античную витую колонну, серую от времени, которая, как полагают, была часами аббата Малмсбери, и он отсчитывал свои часы в прилегающем домике; ибо они были взяты из сада фермерского дома, который первоначально был летним местом отдыха этого митрополита: они имеют монашеский характер, но была добавлена более богато украшенная капитель, которая несет дату 1688 года; они имеют следующую надпись достопочтенного каноника:

Из-под почтенного тиса, который видел преследования лояльного английского духовенства, вы смотрите на прилегающее кладбище Бремхилла, на старые солнечные часы, когда-то бывшие крестом. Боулз говорит нам: «Крест был найден сломанным у основания, вероятно, сельскими иконоборцами того времени. Я снова вывел интересный фрагмент на свет и поместил его на видном месте напротив старой шотландской сосны на кладбище, которая, как мне кажется, вполне вероятно, была посажена Таунсоном при его восстановлении. Накопление почвы за столетия покрыло подъем из четырех ступеней в нижней части этой записи безмолвных часов. Эти ступени были местами изношены от частого простирания или коленопреклонения предков деревушки, возможно, еще до того, как существовала церковь». На этих старых часах Боулз написал одно из своих самых трогательных стихотворений, из которых это начальные стихи:

To count the brief and unreturning hours,

This Sun-dial was placed among the flowers,

Which came forth in their beauty—smiled and died,

Blooming and withering round its ancient side.

Mortal, thy day is passing—see that Flower,

And think upon the Shadow and the Hour.

Все, что напоминает нам о течении времени, должно напоминать нам также о правильном использовании времени при выполнении любого дела, которое необходимо сделать.

So passes silent o’er the dead thy shade,

Brief Time! and hour by hour, and day by day,

The pleasing pictures of the present fade,

And like a summer-vapour steal away.

And have not they, who here forgotten lie

(Say, hoary chronicler of ages past),

Once more the shadow with delighted eye,

Nor thought it fled,—how certain and how fast?

Since thou hast stood, and thus thy vigil kept,

Noting each hour, o’er mould’ring stones beneath,

The Pastor and his flock alike have slept,

And “dust to dust” proclaim’d the stride of death.

Подобный урок торжественно передан в библейском девизе на солнечных часах: «Приходит ночь, когда никто не может работать». Другое торжественное предписание передано в девизе на солнечных часах, установленных епископом Коплстоном в деревне, недалеко от которой он жил: «Солнце да не зайдет во гневе вашем» (Ефесянам iv. 26).

Более тонкий девиз — «Septem sine horis»; означающий, что в самый длинный день есть семь часов (и немного больше), в течение которых солнечные часы бесполезны.

На общественных зданиях и в парках Старого Лондона солнечные часы были помещены как безмолвный наблюдатель для тех, кто плыл по оживленному потоку времени через его людные места и проезды, или искал медитации в тихих уголках и местах отдыха его речных особняков и садовых домиков. На церквях солнечные часы обычно предшествовали механическим: Рен особенно часто вводил солнечные часы в своих церквях.

Суверены и государственные деятели, возможно, размышляли у дворцовых часов о мимолетности жизни и таким образом учились лучше замечать время. Уайтхолл был знаменит своими солнечными часами. В Тайном саду были часы, установленные Эдвардом Гюнтером, профессором астрономии в Грешем-колледже (описание которых он опубликовал), по приказу Якова I в 1624 году. Большой каменный пьедестал нес четверо часов по четырем углам и «великий горизонтальный вогнутый» в центре; кроме того, восточные, западные, северные и южные часы по бокам. В правление Карла II эти часы были изуродованы пьяным дворянином двора; на что Марвелл написал:

Во дворе, выходящем на Банкетный дом, были другие любопытные часы, установленные в 1669 году по приказу Карла II. Они были изобретены неким Фрэнсисом Холлом, псевдоним Лайн, иезуитом и профессором математики в Льеже. Эти часы состояли из пяти ярусов, поднимающихся в форме пирамиды, и несли несколько вертикальных и наклонных циферблатов, глобусы, разрезанные на плоскости, и стеклянные чаши; показывая, «помимо часов всех видов», «многие вещи, также относящиеся к географии, астрологии и астрономии, сделанные видимыми для глаза тенью солнца». Среди картин были портреты короля, двух королев, герцога Йоркского и принца Руперта. Отец Лайн опубликовал описание этих часов, которое состоит из семидесяти трех частей: оно проиллюстрировано семнадцатью гравюрами: детали сжаты в № 400 «Зеркала». Около 1710 года Уильям Аллингем, математик с Кэнон-роу, просил 500 фунтов стерлингов на ремонт этих часов: в последний раз их видел Вертью, художник и антиквар, в Букингем-хаусе.

This place for a dial was too unsecure,

Since a guard and a garden could not defend;

For so near to the Court they will never endure

Any witness to show how their time they misspend.

Кирпичные башни Сент-Джеймсского дворца имели свои солнечные часы; а в садах Кенсингтонского дворца и Хэмптон-Кортского дворца до сих пор есть превосходные часы.

На фасаде дома на Террасе, Нью-Пэлас-Ярд, Вестминстер, есть солнечные часы с девизом из Вергилия «Discite justitiam, moniti», который, вероятно, был начертан на старой часовой башне дворца в связи с тем, что она была построена на штраф, наложенный на главного судью Королевской скамьи за изменение записи.

Судебные инны, где время бежит своим золотым песком, сохранили несколько своих солнечных часов. В Линкольнс-Инн, на двух старых фронтонах, есть: 1. Южные часы, восстановленные в 1840 году, которые показывают часы своим гномоном с 6 утра до 4 вечера и имеют надпись: «Ex hoc monumento pendet æternitas». 2. Западные часы, восстановленные в 1794 и 1848 годах, из-за другого расположения их плоскости показывают часы только с полудня до ночи: надпись: «Quam redit nescitis horam». А в Серлс-корте (ныне Нью-сквер), на западной стороне, были часы с надписью: «Publica privatis secernite, sacra prophanis».

Грейс-Инн потерял свои солнечные часы: но в садах были часы, напротив зданий Верулам, недалеко от летнего домика Бэкона; а на башенке большого Зала раньше были южные наклонные часы с девизом: «Lux diei, lex Dei».

Фернивалс-Инн имел свой сад и часы, которые исчезли, когда старые здания Инна были снесены в 1818 году, а Инн перестроен.

Стейпл-Инн имел на своем Зале ухоженные часы над пышным фиговым деревом.

Клементс-Инн имел в своем маленьком саду коленопреклоненную фигуру, поддерживающую часы, — одно из свинцовых садовых украшений, обычных в прошлом веке. В прилегающем Нью-Инн Зал имеет большие вертикальные солнечные часы с девизом: «Время и прилив не ждут никого».

Лионс-Инн, который был Инном «с 1420 года или раньше», в 1828 году имел старые солнечные часы, которые потеряли свой гномон и большинство своих цифр.

Сад Темпла, Внутренний и Средний, имеет по большим столбовым солнечным часам; последние очень красивы. В различных дворах есть вертикальные часы; но старые часы на террасе Внутреннего Темпла с их «Занимайтесь своим делом» — в действительности ответом раздражительного бенчера художнику, который донимал его просьбами о надписи, — исчезли в 1828 году. Остались трое часов с девизами: Темпл-лейн, «Pereunt et imputantur»; Эссекс-корт, «Vestigia nulla retrorsum»; Брик-корт, «Время и прилив не ждут никого»; а в Памп-корте и Гарден-корте есть двое часов без девизов. Чарльз Лэмб имеет этот очаровательно рефлексивный отрывок, навеянный часами Темпла:

Какой античный вид имели ныне почти стертые солнечные часы с их моральными надписями, казавшиеся ровесниками того Времени, которое они измеряли, и принимавшие свои откровения о его беге непосредственно с небес, поддерживая переписку с источником света! Как могла темная линия красться незаметно, под наблюдением глаза детства, жаждущего обнаружить ее движение, никогда не пойманная, тонкая, как мимолетное облако или первые признаки сна!

Какая мертвая вещь — часы с их тяжелыми внутренностями из свинца и латуни, их дерзкой или торжественной тупостью общения, по сравнению с простой алтареподобной структурой и безмолвным языком сердца старых часов! Они стояли как садовый бог христианских садов. Почему они почти везде исчезли? Если их дело вытеснено более сложными изобретениями, их моральное использование, их красота могли бы просить об их сохранении. Они говорили об умеренных трудах, о удовольствиях, не затянувшихся после заката, о воздержании и хороших часах. Это были примитивные часы, хронометр первого мира. Адам едва ли мог пропустить их в Раю. Это была мера, подходящая для того, чтобы сладкие растения и цветы расцветали, чтобы птицы распределяли свои серебряные трели, чтобы стада паслись и были ведомы в загон. Пастух «вырезал их причудливо на солнце» и, становясь философом от самого занятия, снабжал их девизами, более трогательными, чем надгробия. Это было милое устройство садовника, записанное Марвеллом, который в дни искусственного садоводства сделал часы из трав и цветов:

And yet doth beauty like a dial-hand

Steal from his figure, and no pace perceived!

Другие известные часы дали название местности мегаполиса, которая знала много превратностей, а именно Севен-Диалс, построенной во времена Карла II для богатых арендаторов. Эвелин отмечает в 1694 году: «Я ходил посмотреть на здание возле Сент-Джайлс, где Севен-Диалс образуют звезду от дорической колонны, помещенной посреди круглой площади, как говорят, мистером Нилом (вводителем недавних лотерей), в подражание Венеции, теперь установленной здесь для себя дважды и один раз для государства».

How well the skilful gardener drew,

Of herbs and flowers, this dial new!

Where from above, the milder sun

Does through a fragrant zodiac run:

And, as it works, the industrious bee

Computes its time as well as we.

How could such sweet and wholesome hours

Be reckon’d, but with herbs and flowers?

From “The Garden.”

Семью улицами были Большая и Малая Эрл, Большая и Малая Уайт-Лайон, Большая и Малая Сент-Эндрюс и Куин; хотя у камня часов было только шесть граней, две улицы открывались в один угол. Колонна и часы были удалены в июне 1773 года для поиска сокровища, которое, как говорили, было спрятано под основанием. Они так и не были заменены; но в 1822 году были куплены у каменщика, и колонна была увенчана герцогской короной и установлена на Уэйбридж-Грин как мемориал покойной герцогине Йоркской, которая умерла в Отлендсе в 1820 году. Камень часов теперь является ступенькой у прилегающей гостиницы «Корабль». [8]

Where famed St. Giles’s ancient limits spread,

An in-rail’d column rears its lofty head:

Here to seven streets seven dials count their day,

And from each other catch the circling ray:

Here oft the peasant, with inquiring face,

Bewilder’d trudges on from place to place;

He dwells on every sign with stupid gaze,

Enters the narrow alleys’ doubtful maze,

Tries every winding court and street in vain,

And doubles o’er his weary steps again.

Gay’s Trivia, book ii.

Солнечные часы также раньше использовались с компасом. Достопочтенный Роберт Бойль рассказывает, «что лодочник однажды вынул из кармана маленькие солнечные часы, снабженные возбужденной иглой, чтобы направлять, как их установить, такие часы использовались среди моряков не только для того, чтобы показывать им час дня, но и для того, чтобы информировать их, с какой стороны дует ветер».

Корреспондент из Кейптауна в «Notes and Queries» описывает солнечные часы и компас, находящиеся в его владении, сделанные «Иоганном Виллебрандом в Аугсбурге, 1848 г.»: они имеют любопытный прикрепленный вечный календарь и являются высококачественной работой из серебра, частично позолоченного. Другие солнечные часы и компас упоминаются как сделанные Баттерфилдом в Париже: они маленькие, серебряные и горизонтальные; на их лицевой стороне выгравированы циферблаты для нескольких широт, а на обороте — таблица главных городов; они устанавливаются по компасу, а гномон регулируется разделенной дугой. Точка N компасной коробки зафиксирована в положении, учитывающем вариацию, вероятно, в Париже; и, судя по этому, они, по-видимому, были сделаны около 1716 года. [9]

Мы должны также заметить карманные кольцевые часы, такие как те, что дали повод Шуту в Арденском лесу «морализировать о времени»:

Это кольцо из латуни, очень похожее на миниатюрный собачий ошейник, и имеет, движущееся в пазу по своей окружности, более узкое кольцо с выступом, пронзенным маленьким отверстием, чтобы впустить луч света. Последнее кольцо сделано подвижным, чтобы учитывать изменяющееся склонение солнца в разные месяцы года, и инициалы их отмечены на восходящей и нисходящей шкале на большем кольце, которое несет также девиз:

And then he drew a dial from his poke,

And, looking on it with lack-lustre eye,

Says, very wisely, “It is ten o’clock.”

Часы размечены и пронумерованы на противоположной вогнутости. Когда выступ сдвижного кольца установлен, и кольцо подвешено за кольцо прямо по направлению к солнцу, луч света, проходящий через отверстие в выступе, падает на вогнутую поверхность, и час определяется с достаточной точностью. Мистер Томас К. Кауч из Бодмина так описывает эти часы в «Notes and Queries», 3-я серия, № 36. Мистер Чарльз Найт в своем «Иллюстрированном Шекспире» выгравировал часы такого типа как иллюстрацию к «Как вам это понравится».

Set me right, and use me well,

And I ye time to you will tell.

Мистер Редмонд из Ливерпуля описывает старые карманные кольцевые часы как обычные в графстве Уэксфорд лет двадцать пять назад: едва ли был фермерский дом, где их нельзя было бы достать. Тот же корреспондент «Notes and Queries», 3-я серия, № 39, описывает дверной порог, отмеченный часом для каждого дня года: порог имел полную южную экспозицию, так что, когда светило солнце, время можно было прочитать так же правильно, как по любым часам.

Другой корреспондент «Notes and Queries», 2-я серия, № 38, имеет остроумные карманные часы, проданные неким Т. Кларком: это просто карточка с маленьким отвесом, висящим на нитке, и гномоном, который лежит плоско на карточке, но, будучи поднятым, отбрасывает тень, чтобы указать час дня, а также часы восхода и заката солнца.

В Музее объединенных служб в Уайтхолле находятся солнечные часы с зажигательным стеклом, устроенным так, чтобы в полдень стрелять из небольшой пушки; там же есть большие универсальные часы с кругом, показывающим минуты, и еще одни большие универсальные часы с горизонтальной пластиной и ватерпасом.

Давайте соберем несколько назидательных надписей на солнечных часах в разных местах. Хэзлитт в изящной статье «О солнечных часах» сообщает нам, что

— девиз солнечных часов близ Венеции; та же строка начертана огромными буквами на солнечных часах перед старым фермерским домом близ Фарнворта в Ланкашире.

Horas non numero nisi serenas

В Хебден-Бридже, в Йоркшире, можно встретить такой причудливый девиз:

Каноник Боулз, питавший любовь к этой торжественной теме, предложил следующие надписи с парафрастическими переводами:

Quod petis, umbra est.

Над солнечными часами на старом доме в Рае:

Morning Sun.—Tempus volat.

Oh! early passenger, look up—be wise,

And think how, night and day, time onward flies.

Noon.—Dum tempus habemus, operemur bonum.

Life steals away—this hour, oh! man, is lent thee.

Patient to work the work of Him who sent thee.

Setting Sun.—Redibo, tu nunquam.

Haste, traveller, the sun is sinking now:

He shall return again, but never thou.

Под ними:

Tempus edax rerum.[10]

На кладбище Брэдинг, остров Уайт, на солнечных часах, прикрепленных к тому, что, по-видимому, изначально было частью кладбищенского креста, начертан девиз:

That solar shadow,

As it measures life, it life resembles too.

Рядом с крыльцом церкви Милтон в Беркшире находится:

Hora pars vitæ.

У Батлера есть такое двустишие:

Our Life’s a flying Shadow; God’s the Pole,

Death, the Horizon, where our sun is set;

The Index, pointing at him, is our Soul,

Which will, through Christ, a Resurrection get.

По этому поводу доктор Нэш замечает: «Подобно тому как солнечные часы неизменны и всегда открыты солнцу, когда его лучи могут показать время дня, хотя погода часто бывает облачной и скрывает их блеск, так и истинная преданность всегда готова служить своему королю и стране, хотя часто и претерпевает великие скорби и бедствия».

True as the dial to the sun,

Although it be not shin’d upon.

Hudibras, part iii. canto 2.

Не может быть более верного указателя, согласно песне Бартона Бута:

В конце концов, солнечные часы — лишь эпизодический хронометр; этот недостаток благочестивый епископ Холл остроумно иллюстрирует в следующем прекрасном размышлении «При виде солнечных часов»: «Если бы солнце не светило на эти часы, никто бы на них не взглянул: в пасмурный день они стоят как бесполезный столб, не замеченные и не принятые во внимание; но как только пробиваются лучи, каждый прохожий бежит к ним и вглядывается».