«Чертополох: Книга шотландского юмора, характеров, фольклора, историй и анекдотов»

«Не взглянете ли вы на товары, сэр?» — спросил Сондерс.

«Нет, вовсе нет; у меня нет времени. Убирайте их».

«Возможно, вы найдете их стоящими вашего внимания; и я не сомневаюсь, что вы купите», — сказал Сондерс, невозмутимо приступая к развязыванию своего тюка.

«Уходите, уходите!» — повторялось полдюжины раз с большим нетерпением, но настойчивый шотландец продолжал свое.

«Убирайся, старый шотландский дурак», — крикнул старший продавец, совершенно выйдя из себя, и смахнул уже выставленное содержимое тюка с прилавка. «Убирайся!»

Сондерс посмотрел в лицо этому человеку с открытым ртом и расширенными глазами, затем посмотрел вниз на свое имущество, которое лежало разбросанным у его ног, снова посмотрел вверх и воскликнул: «И вы не купите ничего? Но вы же не знаете, ведь вы не видели товары», — и, сказав это, он принялся раскладывать их обратно на прилавок.

«Вон из лавки, сэр!» — последовал властный и сердитый приказ, который сопровождал этот третий призыв.

Сондерс с великой важностью и самообладанием сказал: «Вы серьезно, друг?»

«Да, конечно», — был ответ, за которым последовало недвусмысленное доказательство искренности со стороны того, кто его сделал, когда он подобрал шапку Сондерса и швырнул ее на улицу. Невозмутимый шотландец неторопливо и важно отправился на поиски своего головного убора из Килмарнока и, дав ему два или три сильных хлопка о стену за дверью, очень спокойно вернулся, выжимая из него грязную влагу, посмотрел на человека, который так подло с ним обошелся, и сказал с подлинно шотландской улыбкой: «Слушай, это был некрасивый поступок; теперь-то вы наверняка взглянете на товары?»

Сам хозяин лавки, который все это время стоял в магазине, восхищаясь терпением и настойчивостью старика и чувствуя некоторое раскаяние за бесцеремонное обращение, подошел теперь, осмотрел содержимое тюка; нашел их товарами, в которых нуждался; купил их; заказал дополнительную регулярную поставку; и таким образом заложил фундамент богатого торгового дома, который процветает уже несколько поколений.

Нижеследующая известная и забавная история может не без основания завершить эту главу—

Профессор знаков, или Два способа рассказать историю.

Короля Якова Шестого, переехавшего в Лондон, посетил испанский посол, человек эрудированный, но имевший эксцентричную идею о том, что в каждой стране должен быть Профессор знаков, чтобы люди всех языков могли понимать друг друга без помощи речи. Посол, сетуя однажды перед королем на этот большой пробел во всей Европе, король, который был человеком своеобразным, сказал ему: «У меня есть Профессор знаков в самом северном колледже моих владений, а именно в Абердине; но это очень далеко — возможно, 600 миль».

«Будь это хоть за 10 000 лье, я увижу его», — сказал посол и выразил решимость отправиться немедленно, чтобы встретиться с шотландским Профессором знаков.

Король, поняв, что он себя скомпрометировал, написал или распорядился написать уведомление в Абердинский университет, излагая дело и желая, чтобы профессора отговорили его или сделали все возможное, чтобы выкрутиться. Посол прибыл и был принят с большой торжественностью. Он немедленно поинтересовался, кто из них имеет честь быть Профессором знаков, но ему сказали, что профессор отсутствует в Хайленде и вернется — никто не мог сказать когда.

«Я буду, — сказал он, — ждать его возвращения, даже если это займет двенадцать месяцев».

Профессора, видя, что это не поможет, придумали следующую хитрость: в городе был один Джорди, мясник, слепой на один глаз — забавный малый с большим остроумием и плутовством. Мяснику рассказали историю и проинструктировали, как вести себя в новой роли «Профессора знаков», но ему строго наказали ни в коем случае не произносить ни слова. Джорди охотно взялся за дело за небольшую взятку. Послу затем сообщили, к его бесконечному удовлетворению, что Профессор знаков будет дома на следующий день. Все подготовив, Джорди одели в мантию, парик и посадили в парадное кресло в комнате колледжа, а все профессора и посол находились в соседней комнате. Испанца затем проводили в комнату Джорди и оставили беседовать с ним как можно лучше, а все профессора ожидали исхода с немалым беспокойством. Затем началась сцена. Посол поднял один палец перед Джорди; Джорди поднял два своих. Посол поднял три; Джорди сжал кулак и посмотрел сурово. Посол затем достал из кармана апельсин и показал его новомодному профессору; Джорди в ответ вытащил из кармана кусок ячменной лепешки и продемонстрировал его подобным же образом. Посол затем поклонился ему и удалился к другим профессорам, которые с тревогой спрашивали его мнение об их брате.

«Он — настоящее чудо, — сказал посол, — я бы не отдал его за богатства Индии».

«Что ж, — воскликнул один из профессоров, — переходя к деталям, как он вас просветил?»

«Ну, — сказал посол, — я сначала поднял один палец, обозначая, что есть один Бог; он поднял два, означая, что есть Отец и Сын. Я поднял три, имея в виду Отца, Сына и Святого Духа; он сжал кулак, чтобы сказать, что эти трое — одно. Я затем достал апельсин, обозначая благость Бога, который дает Своим созданиям не только необходимое, но и роскошь жизни; на что этот замечательный человек представил кусок хлеба, показывая, что это — посох жизни и предпочтительнее любой роскоши».

Профессора были рады, что все так хорошо обернулось; и, избавившись от посла, они позвали Джорди, чтобы услышать его версию событий.

«Ну, Джорди, как ты справился, и что ты думаешь об этом человеке?»

«Мерзавец, — воскликнул мясник, — что он сделал первым, как думаешь? Он поднял один палец, как бы говоря, что у тебя только один глаз! Затем я поднял два, имея в виду, что мой один стоит его двух. Затем этот малый поднял три своих пальца, чтобы сказать, что у нас на двоих всего три глаза; и тогда я так разозлился на мерзавца, что сжал кулак и собирался дать ему по голове, и сделал бы это, если бы не вы. Он не остановился на этом со своей провокацией; но, подумать только, он достал апельсин, как бы говоря: твоя бедная, нищая, холодная страна не может произвести такого! Я показал ему кусок ячменной лепешки, имея в виду, что мне плевать на него и на его мусор, пока у меня есть это! Но, клянусь всем святым, — заключил Джорди, — я до сих пор злюсь, что не переломал все кости в его опаленном солнцем, уродливом теле».

Две стороны истории не могли быть более противоположными друг другу, и ничто не могло бы лучше проиллюстрировать грубоватый, невинный юмор шотландского характера.

ГЛАВА IX. ЛОСКУТКИ ШОТЛАНДКИ — ГЛАВА О ГОРСКОМ ЮМОРЕ

Отличаясь от равнинных шотландцев внешним видом, языком, стилем одежды и в других отношениях, юмор горца также обладает характеристиками, которые являются сугубо местными. Хотя он часто богат, например, он никогда не бывает шумным, никогда не бывает искрометным — редко бывает спонтанным — но почти всегда медленный, хитрый, суровый и вкрадчивый. Ибо, медленный в мышечных действиях, Дональд медлителен и в умственных действиях. Его нужно стимулировать или побуждать к физической активности; и, будучи по натуре серьезным, его юмор в своей самой богатой руде почти всегда проявляется как результат провокации. Но раззадорьте его горскую кровь оскорблением — а слово иногда может это сделать — или разбудите его сонный ум подшучиванием, тогда убирайтесь с дороги его рук и языка немедленно, ибо рука его тяжела, глаз верен, а речь — ураган. Большая часть того, что выдается за горский юмор, как всем известно, проистекает из разницы, существующей между гэльским и английским и шотландским идиомами; и из попыток полуобразованного или необразованного гэльского горца выразить себя на английском или на разговорном языке равнинного шотландца. Английский язык, «как он есть» в устах шотландского горца — удачные примеры которого мы находим в легких произведениях Джона Дональда Кэррика, первого редактора «Whistle Binkie», в песне Сэнди Роджера «Шон Макнаб», в песне Александра Фишера «Офис поутру» и «Хвала виски», и в старой балладе «Turnumspikeman» — страшно и удивительно создан. Он меняет времена; называет вчера «завтра», а завтра «вчера». Он путает роды; называет все «она», кроме своей жены и кота, которых он называет «он». Он заставляет свои существительные определять прилагательные и ставит телегу впереди лошади в каждом втором предложении. «Вы никогда не сможете выучить этот чертов английский язык», — воскликнул однажды французский студент в отчаянии. «Вы пишете слово A-S-S, а произносите его DONKEY». Синонимы также терзают дух шотландского горца. Так, Дональд Рой Маквин, когда его допрашивали о качестве его урожая картофеля, доставил развлечение окружающим его равнинным жителям, ответив: «Они просто очень хорошие, действительно, но очень редко, что бы там ни было». Еще один плодотворный источник развлечения — трудность, с которой неотесанный горец приспосабливается к обычаям низменности и, в частности, к городской жизни. Удачное изображение его речи и поведения в таких обстоятельствах можно найти в знакомой песне Роджера «Шон Макнаб», о которой уже упоминалось. Приехав в Глазго, «Шон» сказал—

“Ta first thing she pe wonder at,

As she came doun ta street, man,

Was mans pe traw ta cart himsel’,

Shust ’pon his nain twa feet, man.

Och on! och on! her nainsel’ thought,

As she wad stood and glower, man;

Poor man, if they mak’ you ta horse—

Should gang ’pon a’ your four man.

And when she turn ta corner round,

Ta black man tere she see, man;

Pe grund to music in ta kist,

And sell him for pawpee, man.

And aye she’ll grund, and grund, and grund,

And turn her mill aboot, man:

Pe strange! she will put nothings in,

Yet aye teuk music out, man.”

Существует несколько отборных образцов английского языка Дональда, и, прежде чем перейти к более богатой руде его естественного юмора, стоит взглянуть на несколько из них. Во-первых, это знаменитое провозглашение Инверари, которое я не помню, чтобы видел в печати, но которое, будучи мальчиком, я узнал из уст забавного старика в Центральном Пертшире. Это уникальное произведение, но говорят, что оно действительно было произнесено на Рыночном кресте Инверари в конце прошлого века. Вот оно—

«Та-хой! — еще раз та-хой! — три раза та-хой! — и та-хой! Тише!! По приказу Ее Величества Короля Шеорджа и Ее Светлости Герцога Аргайла! Любые лица, найденные за ловлей рыбы выше озера или ниже озера, до озера или за озером, в озере или на озере, вокруг озера или около озера, будут преследоваться тремя преследованиями — Сначала она будет утоплена, а затем она будет повешена, а затем она будет сожжена; и если она вернется еще раз, она будет преследоваться гораздо худшим преследованием, чем все это. Боже, храни Короля и Ее Светлость Герцога Аргайла!»

Если мы признаем вышесказанное подлинным, мы вряд ли можем сомневаться в подлинности следующей молитвы, которая, как говорят, исходила от современника глашатая Инверари:—

«Милосердное Провидение! Благослови всех Макдональдов и детей Макдональдов, их сыновей и дочерей их дочерей, на тысячу лет назад. Будь милостив послать нам горы нюхательного табака и табака, и пошли нам океаны виски — самого лучшего виски! О, да! И пошли нам холмы картофеля, и хлебов, и сыров размером со всю долину Стратмор. И, более того, также пошли нам потоки воды, чтобы была трава в изобилии для людей и зверей, и немного осталось для бедных прихожан. Пошли нам ружья и пистолеты в количестве большем, чем море и морской берег; и мечи тоже, чтобы убить всех Грантов и Макферсонов во веки веков. Благослови маленького теленка и сделай его большой коровой до Мартина. Благослови маленькую свинью тоже и сделай ее большим боровом. О, да! Вложи силу Самсона в руки Дональда и пошли нам ячменя, капусты и кукурузы в изобилии. Благослови всех детей — Дункана, Рори и Флору, и тебя, Дональд, и тебя, Лачи, и тебя, Питер; и слава, ваша во веки веков».

Я не прошу никого проглатывать вышесказанное без пресловутой «щепотки соли». Я сам люблю воспринимать это именно так. И все же существуют хорошо подтвержденные случаи и поводы, раскрывающие высказывания столь же нелепые и абсурдные. Свидетельствуйте следующий фрагмент проповеди, который появляется в общепризнанно правдивых «Воспоминаниях пятидесяти лет» Хью Бойда, и который записывающий, по-видимому, слышал сам или получил из весьма достоверного источника:—

«Ах, мои друзья, — воскликнул проповедник, — какие у нас есть причины для благодарности! О, да! для глубочайшей благодарности! Посмотрите на место нашего обитания. Как мы должны быть благодарны, что мы не живем на далеком Севере, О, нет! среди мороза и снега, и холода и сырости, О, нет! где длинный день половину года, О, да! и длинная ночь другую, О, да! Что мы не зависим от северного сияния, О, нет! Что мы не ходим дрожащими в шкурах, О, нет! шныряя среди снега, как кроты, О, нет, нет! И как мы должны быть благодарны, что мы не живем на Юге, под экватором, и солнце всегда жжет, жжет. Где небо горячее, Ах, да! и земля горячая, и вода горячая, и вы сгорели черные, как в кузнице, Ах, да! Где есть тигры, О, да! И львы, О, да! И крокодилы, О, да! И страшные звери, рычащие и скалящиеся на вас среди лесов. Где сам воздух — лихорадка, как горячее дыхание огненного дракона; что мы не живем в этих местах — О, нет, нет, нет, нет! Но что мы живем на этом благословенном острове нашем, называемом Великобритания, О, да, да! и в той его части, что называется Шотландия, которая смотрит на Бен-Невис — О, да, да, да! Где нет ни мороза, ни холода, ни ветра, ни сырости, ни града, ни дождя, ни тигров, ни львов, ни палящего солнца, ни ураганов, ни...»

«Здесь, — говорит рассказчик, — огромный порыв ветра и дождя с Бен-Невиса выбил окна в церкви и привел красноречие проповедника к резкому завершению».

У горцев есть привычка при разговоре на своем так называемом английском языке вставлять личное местоимение «он», когда оно не требуется — например, «доктор он пришел» или «почтальон он идет» — и часто в результате предложение или выражение становится достаточно нелепым, как покажет продолжение. Один преподобный и благочестивый джентльмен однажды начал свою речь так: «Мои глубоко любимые братья, вы найдете предмет наших наблюдений сегодня днем в Первом соборном послании Петра, пятой главе и восьмом стихе, и в этих словах: "Дьявол, как рыкающий лев, ходит, ища, кого поглотить". Теперь, мои братья, с вашего позволения, мы разделим предмет нашего текста на четыре части. Во-первых, мы постараемся выяснить, кто такой дьявол. Во-вторых, мы исследуем его географическое положение — а именно, куда дьявол он идет. В-третьих — и это носит личный характер — мы спросим себя, кого дьявол он ищет. В-четвертых, и наконец, мои возлюбленные братья, мы постараемся решить проблему, которая до сих пор не была решена — а именно, на кого дьявол он рычит».

Недавно горский полицейский, не более чем несколько недель назад привезенный с острова Джура, подошел туда, где группа молодых людей стояла кучкой на тротуаре одной из оживленных улиц западного мегаполиса, и, толкнув их довольно грубо, воскликнул: «Если вы собираетесь стоять здесь, ребята, вам придется двигаться».

«Разве это не свободная страна?» — потребовал один из парней довольно резко.

«Это вообще не страна, ты, чертова баранья голова, — закричал теперь разъяренный представитель закона, — это один из крупнейших городов в городе Глазго!»

Но если произнесенная речь Дональда иногда нелепа, что нам сказать о некоторых образцах его письменного обращения! «Глазго Геральд» несколько лет назад дала свое подтверждение тому, что следующее является дословной копией письма, которое незадолго до этого было получено местным угольным агентом, имя автора которого было милосердно скрыто от публикации:—

“Turbert,

27 February, 180074

«Сэр, — я понимал, что вы угольная шахта. я хотел знать, какая ваша цена за поставку угля для доставки в Турберт на набережную, наиболее близкую к городу Турберт, сторона озера Файн, я привык получать свой уголь от агента в Гриноке, но он брал с меня гораздо больше, чем я понимал, он платил за них, и хотя я всегда привык быть честным человеком, у меня было не много денег, чтобы тратить, и я хотел иметь как можно более дешевую цену, которую я мог получить. Я брал 2 груза, как заполнил бы смак около 20 тонн в два раза больше каждую неделю, чтобы выгрузить в четверг, и деньги были бы отправлены вам один раз каждую пятницу агентом банка, очень порядочным человеком и его женой тоже, и всегда платил свой путь и никогда не говорил плохого о каком-либо человеке, как я знал раньше, если вы напишете свою цену мне, самую маленькую, которую вы можете взять, я напишу вам ответ, когда придет день после».

«Я хотел бы иметь дело с горцем, и всегда привык очень больше любить всех Кэмпбеллов, отец кузена моей жены был Кэмпбелл — очень вежливый парень, который был рыбацким смаком и сделал много денег и оставил наследство моей жене, которая будет рада видеть вас со мной и дать вам кровать, если вы придете и скажете цену, которую вы бы взяли за уголь, и сэкономите вам хлопоты написания письма, чтобы сказать цену угля».

«Если Вы не можете прийти сами, напишите — —».

«Я получил своего сына Лачи, он хороший писатель, чтобы написать название вашего магазина в Глазго. Он бы занял место, если бы вы могли получить ему одно».

Не так давно крепкий горец из западных краев описывал компании равнинных жителей удивительную силу и легкость в рисовании, которой обладал его брат Дональд. «Хух ай, — сказал он, — он просто возьмет кусочек мела размером с нос ее большого пальца, и он нарисует человека там, и лошадь там, и вы не могли бы сказать, кто есть кто». Компания рассмеялась. «Ай, — продолжал оратор в более страстном ключе, — и он взял бы кусок мела, и он нарисовал бы лошадь там, и телегу там, и вы не могли бы сказать, кто есть кто. Они были просто прекрасны!»

До сих пор мы рассматривали юмор Дональда с его наименее выгодной стороны, наблюдая его, так сказать, исключительно в облачении сакса. Давайте теперь взглянем на несколько примеров в полном горском костюме. И вот сразу же случай, демонстрирующий редкую проницательность в сочетании с остроумием. Горский волынщик, которому вождь поручил ученика, не зная правильных названий музыкальных нот — целых, половинных, четвертных, восьмых и т. д., — хотя он прекрасно знал каждую из них на слух и понимал их музыкальную ценность, принялся за дело следующим образом.

— А ну, Дональд, — сказал он, — бери свои волынки, мой хороший парень, и дуй во всю мощь.

Дональд сделал, как его просили.

— Так, так! — воскликнул старик. — Это очень хорошо сыграно, действительно — просто прекрасно. Но что такое звук, Дональд, без смысла? Вот именно. Ты можешь дуть вечно, не создав из этого мелодии, если я не объясню тебе, как эти странные штуки на бумаге могут тебе помочь. Смотри сюда, парень. Видишь того большого парня с круглым открытым лицом (указывая на целую ноту между двумя линиями нотного стана), он движется медленно от этой линии к той, пока ты отбиваешь такт ногой и делаешь длинный выдох. Теперь пририсуй ему ногу. Ты сделаешь из него двух, и он будет двигаться вдвое быстрее. Если ты зачернишь ему лицо, он побежит в четыре раза быстрее, чем тот парень с белым лицом; но, кроме того, что ты зачернишь ему лицо, если ты согнешь ему колени или свяжешь ему ноги, он будет скакать в восемь раз быстрее, чем тот белолицый парень, которого я показал тебе в первый раз. И теперь, когда бы ты ни дул в свои волынки, Дональд, помни: чем туже ты свяжешь ноги этим парням, тем быстрее они побегут и тем скорее они пустятся в пляс.

Существует характерная история, которую сами горцы любят рассказывать: однажды один из их соотечественников проходил мимо фермы, и привязанная там собака с лаем бросилась к нему, а затем добавила к оскорблению еще и увечье, вонзив клыки в обнаженную икру одной из мускулистых ног кельта. Обезумев от боли, горец схватил вилы, которые оказались под рукой, и одним ударом пригвоздил рычащую псину к земле. Вопли агонии быстро привели на место фермера, который, увидев свою любимую колли, корчащуюся на земле, в гневе воскликнул: «Какого черта ты не взял собаку другим концом вил, тупой осел?» «А какого черта собака не взяла меня своим другим концом, тупой осел ты сам?» — ответил горец.

Думаю, именно Эттрикский Пастух рассказывает о двух горцах, которые отправились в набег, чтобы украсть выводок дикой свиньи, лежавший в пещере с узким входом. Воспользовавшись отсутствием мадам Грумфи, один из мужчин прополз внутрь, а другой остался сторожить у входа. Вскоре с холма спустилась обезумевшая от ярости свинья и с угрожающими клыками бросилась к своему логову. Страж, когда она проскользнула в проход, успел схватить ее за хвост, крепко обмотать его вокруг своей сильной руки; бросившись на землю и упершись ногами в стены логова, он удерживал ее. Горец в пещере был слишком занят визжащими поросятами, чтобы услышать возню снаружи; но, оказавшись в темноте, он крикнул своему товарищу: «Дональд, какого черта происходит? Я ничего не вижу». Дональд, который к тому времени обнаружил, что свиной хвост — крайне ненадежная опора, и у которого не осталось дыхания для объяснений, кратко, но многозначительно ответил: «Если хвост оторвется, Дугал, парень мой, ты увидишь, что происходит».

— Эй, Дональд! — воскликнул один горец другому, когда они недавно встретились на проселочной дороге. — Что ты здесь делаешь? Я думал, ты всегда с Маклахланом в Глене.

— Я и был долгое время с Маклахланом, — ответил Дональд, — но я ушел от него, что бы там ни было.

— Почему ты ушел от него? Я уверен, он хороший хозяин.

— Хух, да, хозяин-то хороший; но я ушел из-за солонины.

— Тебе не нравится солонина?

— Хух, да, солонина мне вполне нравится.

— Тебе давали слишком много солонины?

— Вот как это было, видишь ли. У него сдохла корова, и он засолил ее, и мы ели только соленую корову, пока она не кончилась. И соленая корова мне вполне нравится. Но потом сдохла овца, и он засолил ее тоже, и мы ели только соленую овцу, пока она не кончилась; и соленые овцы мне вполне нравятся. Но спустя некоторое время сдох поросенок, и он засолил его тоже, и мы ели только соленого поросенка, пока он не кончился. И соленые поросята мне вполне нравятся. Но как раз когда поросенок почти закончился, однажды умерла его бабушка, и он выходит в конюшню и говорит: «Дональд, тебе придется сходить за стоуном соли».

— «Хух, да, — думаю я про себя, — приятель; но если ты думал, что я собираюсь есть твою бабушку, то ты глубоко заблуждаешься», и я не сказал ему ни слова, а просто ушел.

Горцы — хорошие солдаты, хорошие полицейские, верные сторожа и пастухи. Однажды компания английских туристов, встретив пастуха, пасшего овец на зеленых склонах северной горы, решила развлечься за его счет и начала с замечания, что он, по-видимому, наслаждается жизнью.

— Оу, да, — сказал пастух, — я просто осматриваюсь здесь.

— И что же вы там высматриваете? — поинтересовался другой.

— О, просто потому, что отсюда, с этой стороны холма, открывается прекрасный вид.

— Да, но что вы можете увидеть отсюда?

— Ну, если бы сегодня не было тумана, я бы увидел город, и лодки на озере, и много чего еще, что бы там ни было.

— Полагаю, в ясный день отсюда можно увидеть очень далеко? — заметил один.

— О да, джентльмены, действительно очень далеко, — сказал пастух.

— Полагаю, в ясный день вы можете увидеть отсюда Лондон с такой высоты? — воскликнул один из кокни, подшучивая над сельским жителем и подталкивая своих спутников.

— Ох, да, и гораздо дальше того, — ответил пастух, который заметил толчок.

— Дальше Лондона? — ахнули двое несколько встревоженных туристов.

— Да, конечно, и даже дальше Америки, — ответил горец.

— Дальше Америки? — хором закричали все кокни. — Невозможно!

— Это чистая правда, что я вам говорю, что бы там ни было, — сказал Дональд; — но если вы мне не верите, просто присядьте вон там, достаньте свои фляжки, выпейте по глотку и подождите часа два или больше, и если туман рассеется, вы увидите отсюда луну.

Можно предположить, что следующего пастуха, который встретился бы этим туристам, они не стали бы так донимать расспросами.

Горская девушка, о которой я слышал, была не столь успешна в столкновении с почтмейстером-саксом. Она пришла на почту, чтобы получить денежный перевод.

— Куда должен прийти перевод? — потребовал клерк с той резкостью, на которую способны только почтовые чиновники, и которая вскипятила горячую кровь юной соотечественницы Хелен Макгрегор.

— Что ты спрашиваешь? Посмотри в свою книгу, там увидишь, — язвительно ответила девушка (она получала перевод незадолго до этого).

— Я должен знать, куда должен прийти ваш перевод, — твердо сказал клерк.

Девушка выходит к двери и приводит подругу, которая объяснила, что перевод был в Тобермори.

— Кто должен получить перевод?

— Моя мать, конечно.

— Как зовут вашу мать?

— Мою мать зовут миссис Мактавиш.

— Какое имя у вашей матери?

— Что ты хочешь знать, христианка моя мать или нет? — потребовала девушка, теперь уже в ярости. — Моя мать — добрая христианка и ходит в Свободную церковь в Тобермори каждое воскресенье, что, может быть, больше, чем делаешь ты.

— Я не хочу знать ничего о том, в какую церковь ходит ваша мать; я лишь хочу узнать ее имя, — теперь уже несколько мягче объяснил клерк.

— Мою мать зовут миссис Мактавиш, — ответила девушка, — и она более порядочная замужняя женщина, чем ты, и я больше не скажу ни слова ни одному человеку, что бы там ни было, — и она удалилась в величайшем негодовании.

Дональд гордится своими родными пустошами, гордится своей национальной одеждой, гордится своим именем и кланом, гордится всем, что относится исключительно к его родным холмам. Он утверждает, что гэльский язык — не только лучший, но и один из древнейших языков в мире. Он не хотел бы сказать, что прямо-таки самый древний. Юмористический поэт, несомненно, утверждал, что —

When Eve, all fresh in beauty’s charms,

First met fond Adam’s view,

The first word that he’ll spoke to her

Was “Cia mar a tha thu an duidh?”

— Но ты заметил, — говорит Дональд, — если бы в Эдемском саду говорили на гэльском, может быть, они бы сказали, что дьявол был горцем, а ей бы это совсем не понравилось, что бы там ни было!

Я уже говорил, что горец гордится своим именем и кланом, и есть истории, которые показывают, до какой степени.

— Ты знаешь, какой сегодня день, Дональд? — спросил один кельт другого утром по случаю определенного национального события, о котором станет известно из продолжения.

— Хух, да, — ответил Дональд; — это как раз день после завтрашнего утра, Дугал.

— Да, Дональд, конечно, — ответил его друг. — Но ты забыл, что сегодня день, когда дочь королевы должна выйти замуж за сына герцога Аргайла — маркиза Лорна?

— Ай, ай, ты мне это сказал? Ну, ну, гордая, гордая женщина будет королева в этот день.

По вышеупомянутому случаю, конечно, было большое национальное ликование, и город Инвернесс, как и любой другой муниципалитет, был ночью иллюминирован.

— Боже мой, Дональд, — воскликнул один местный лавочник другому, выходя из своей двери, — ты когда-нибудь видел подобное? В эту ночь пять четвертей всего города в иллюминации!

— Брось, Эгнус, я думал, ты знаешь лучше, чем говорить такое, — ответил его сосед. — Четверть — это одна четвертая, а пять четвертей было бы больше, чем целое.

— Ох, Дональд Фрейзер, парень мой, — парировал Эгнус, — я видел слишком много снежных дней, чтобы не знать, что я говорю. У меня в лавке есть ткани по шесть четвертей, и это больше — вот так, с твоим невежеством.

Ниже приводится забавный пример того, с каким упорством горцы держатся за честь и древность своего рода. Спор возник между Кэмпбеллом и Маклином на вечную тему. Маклин не хотел признавать, что Кэмпбеллы имеют какое-либо право стоять в одном ряду с его кланом в вопросе древности, которые, как он настаивал, существовали как клан с начала мира. Кэмпбелл был немного более сведущ в библейских преданиях, чем его противник, и спросил его, существовал ли клан Маклин до Потопа.

— Потоп! Какой потоп? — потребовал Маклин.

— Потоп, который, как ты знаешь, утопил весь мир, кроме Ноя, его семьи, его стад и отар, — сказал Кэмпбелл.

— Пф! Ты и твой потоп тоже, — сказал Маклин. — Мой клан был до Потопа.

— Я не читал в своей Библии, — сказал Кэмпбелл, — чтобы имя Маклин входило в ковчег Ноя.

— Ковчег Ноя! — фыркнул Маклин; — кто когда-нибудь слышал о Маклине, у которого не было своей собственной лодки?

Прекрасная демонстрация клановой гордости произошла в те годы, когда покойный граф Эйрли был лордом-верховным комиссаром Генеральной ассамблеи Церкви Шотландии. Среди его сопровождающих в Холируде были два волынщика, которые на каждом обеде, даваемом для духовенства и других гостей во дворце, несколько раз маршировали вокруг большого обеденного зала, играя дикую и вдохновляющую музыку горцев. Однажды вечером модератор Ассамблеи по чьей-то просьбе спросил его светлость, нет ли у него возражений против того, чтобы дать указание волынщикам сыграть «Прекрасный дом Эйрли».

— Никаких, — ответил граф, — но сомневаюсь, что мы его услышим, ибо один волынщик — Огилви, а другой — Кэмпбелл; но посмотрим.

Позвав дворецкого, он отдал распоряжение, чтобы, когда волынщики в следующий раз войдут, они сыграли «Прекрасный дом Эйрли».

Дворецкий сразу же отправился с поручением. Вскоре послышалось приближение волынок, и через некоторое время один волынщик, Огилви, вошел, играя желаемую мелодию с большим достоинством и энергией.

— Я ожидал этого, — шутливо сказал граф модератору.

Снова вызвав дворецкого, он спросил, было ли передано его сообщение.

— Да, милорд.

— Тогда почему Кэмпбелл не вошел вместе с Огилви?

— Я передал ему ваше сообщение, милорд.

— Что же он сказал?

Человек замялся.

— Что сказал Кэмпбелл? — снова потребовал граф.

— Он сказал — э-э — э-э, — все еще колеблясь, — он сказал, что он увидит вашу светлость...

Остальная часть фразы потонула в кашле и визге волынки Огилви.

— Следует откровенно признать, — говорит доктор Норман Маклеод, — что нет человека более обидчивого, более ранимого, который дольше хранит память об оскорблении или с большей свежестью поддерживает личную, семейную или партийную вражду, чем настоящий горец. Горе тому, кто заденет его гордость или тщеславие! «Я могу простить, но не могу забыть» — любимая поговорка. Он будет стоять за друга до конца; но пусть однажды произойдет разрыв, и его будет крайне трудно восстановить таким, каким он был прежде. Обида бессмертна. Вот случай в доказательство:

Горца на смертном одре посетил его священник, который убеждал Дональда подготовиться к иному миру искренним раскаянием во всех преступлениях, совершенных им на земле, и настоятельно подчеркивал абсолютную необходимость прощения своих врагов.

Дональд пожал плечами в ответ на эту трудную просьбу; все же он наконец согласился простить каждого, кто причинил ему зло, кроме одного, который долгое время был смертельным врагом горца, и в отношении которого Дональд надеялся, что пастор, зная все обстоятельства дела, сделает исключение. Святой человек, однако, так настаивал на этом пункте, что Дональд наконец сказал —

— Ну, ну, сэр, раз уж ничего не поделаешь, Дональд простит ее; но, — добавил он, поворачиваясь к двум своим сыновьям, — пусть Бог проклянет вас, Дункан и Рори, если вы тоже простите ее!

Стать причиной того, что горец вынужден эмигрировать из одной местности в другую, купив ли собственность, на которой он проживает, или получив аренду без его согласия, — это грех, который не прощается. Один джентльмен из Глазго пожелал взять в аренду участок земли, на котором стоял дом глашатая в Килмуне, с прилегающей полоской сада, при виде чего горский гнев последнего едва можно было сдержать.

— Ты знаешь? — спросил он у знакомого, — один тип — джентльменом его не назовешь; нет, и мать его тоже — из вашего Глазго, собирается выгнать меня с моего маленького местечка, где я был всю свою жизнь, и они называют ее Максмолл — э?

— Нет, — ответил житель Глазго, — не знаю.

— Я так и думал, как и любой порядочный человек. Ну, может да, а может и нет. Камень построит его дом, или камень его разрушит; я никогда не делал зла никому, и я не приложу руку к убийству тоже. Но, видишь ли, в долине много друзей, которые примут сторону друга — и они будут прогуливаться по холму, а там много камней побольше, чем сам дом, и они просто будут на пути, вот так; легкий толчок ногой заставит их покатиться вниз без всяких телег и колес, они тяжелые — очень тяжелые — да, они такие, и их нелегко остановить, когда они катятся, бедные немые создания; и они не виноваты, даже если они снесут дом этого trouster mosach (грязного негодяя) вместе с ней. Я бы просто хотел, тихо между нами, увидеть его дом через шесть недель после того, как он был построен, и сланцы на нем. Да, хотел бы.

Дональд упрям и «упрям как осел», и, следовательно, не склонен брать свои слова назад. Тем не менее, были случаи, когда он приносил amende honorable. Примечательный случай такого рода произошел не так давно на борту одного из пароходов Западного нагорья. Один из палубных грузчиков, которого мы здесь назовем Дунканом — просто потому, что его звали Дональд, — был сильно раздражен «придирчивой» и, мягко говоря, довольно хлопотной пассажиркой, которая, ни разу не дав ожидаемых «чаевых», заставляла Дункана перетаскивать ее багаж туда-сюда по лодке. Сильно раздраженный этими частыми прерываниями, Дункан в конце концов настолько забылся, что велел ей «убираться в Иерихон» или какое-то другое место в том направлении. Дама, крайне шокированная и оскорбленная, пожаловалась капитану и настояла на извинениях, в противном случае она свяжется с владельцами парохода. Капитан пообещал уладить дело и немедленно вызвал Дункана в каюту.

— Дункан, — сказал он, — вас обвинили в грубом неуважении к пассажирке, которая угрожает, что, если вы не извинитесь, она сообщит владельцам лодки, как только прибудет в Глазго. Итак, у вас есть время только до нашего прибытия в Гринок, чтобы сделать это. Идите и извинитесь перед ней немедленно.

Дункан довольно сильно прикусил губу, но дело нужно было сделать, поэтому он поднялся наверх и довольно угрюмо слонялся, пока, наконец, не обнаружил объект своих поисков, приближаясь к которой, он сказал с полуотвернутым лицом и глазами, устремленными в пустоту —

— Это вы та старая леди, которой я велел убираться в Иерихон?

— Да, — язвительно ответила дама.

— Ну, капитан говорит, что вам больше не нужно туда идти! — сказал Дункан; и он ушел, и у него было полдюжины сундуков пассажиров в беспорядке на палубе, прежде чем дама успела поправить очки и увидеть, куда он исчез.

К слову о лодках. Не так давно пара горских фермеров, признанных людьми некоторого значения в своем непосредственном окружении, покинули Сторновей на пароходе с целью посетить важный рынок на Юге. Погода в начале выглядела хорошей, и, учитывая это в сочетании с тем фактом, что это было бы намного дешевле, и немногие, если вообще кто-то, на борту знали бы их, они решили путешествовать в третьем классе. Пока все шло хорошо. Но они недолго были в бурном море, как начался настоящий ураган, и все на борту встревожились за безопасность своих жизней, и была беготня туда-сюда и много тревожных расспросов о шансах судна пережить шторм. Не менее встревоженными духом были два фермера. «Ой! Ой!» — сказал один другому, — «будет ужасно, если что-то случится, а у нас в карманах только билеты третьего класса». «Действительно, и это очень верно, что ты говоришь, мистер Макдональд, и это то, что беспокоит меня больше всего», — ответил другой, выглядя, если возможно, еще более скорбно, чем его друг. «Но я скажу тебе, что мы сделаем. Мы пойдем за мостик в этот момент, и если случится худшее, чего упаси боже, мы выбросим наши билеты и спустимся как пассажиры каюты в любом случае».

Еще один пример здесь, в доказательство своеобразных способностей горца к рассуждению. Дональд Макгрегор, подобно своему более прославленному тезке Роб Рою, был печально известным угонщиком овец и скота в горах Пертшира. Наконец его настиг мрачный тиран человеческого рода, и его посетил священник прихода, в котором он проживал. Святой человек горячо призывал умирающего вора поразмыслить над длинным и черным списком своих грехов, пока не стало слишком поздно; в противном случае ему предстояло дать огромный отчет в великий день возмездия, когда все преступления, совершенные им в мире, предстанут в ужасном порядке как доказательство его вины.

— Ох, сэр, — воскликнул умирающий человек, — и все овцы, и все коровы, и все вещи, которые Дональд помог себе взять, будут там?

— Несомненно, — ответил пастор.

— Ох, тогда все будет в порядке; пусть каждый джентльмен возьмет свое, и Дональд Макгрегор снова будет честным человеком.

А теперь, поскольку универсальная «Auld Lang Syne» стала прощальной песней столь многих веселых встреч дома и за рубежом, пусть следующий набор умных стихов, по общему мнению, сочинение талантливого пертширского священника из «Старой церкви», станет завершающим штрихом к настоящему собранию анекдотического веселья: —

AULD LANG SYNE, DONE UP IN TARTAN.

Should Gaelic speech be e’er forgot,

And never brocht to min’,

For she’ll be spoke in Paradise

In the days o’ auld lang syne.

When Eve, all fresh in beauty’s charms,

First met fond Adam’s view,

The first word that he’ll spoke to her

Was “Cia mar a tha thu an duidh?”

And Adam, in his garden fair,

Whene’er the day did close,

The dish that he’ll to supper teuk

Was always Athol brose.

When Adam from his leafy bower

Cam’ out at break o’ day,

He’ll always for his morning teuk

A quaich of usquebae.

And when wi’ Eve he’ll had a crack,

He’ll teuk his sneeshin’ horn,

And on the tap ye’ll weel micht mark

A braw big Cairngorm.

The sneeshin’ mull is fine, my frien’s,

The sneeshin’ mull is grand;

We’ll teuk a hearty sneesh, my frien’s,

And pass’t from hand to hand.

When man first fand the want o’ claes,

The wind and cauld to fleg,

He twisted round about hims waist

The tartan philabeg.

And music first on earth was heard

In Gaelic accents deep,

When Jubal in his oxter squeezed

The blether o’ a sheep.

The braw bagpipes is grand, my frien’s,

The braw bagpipes is fine;

We’ll teuk another pibroch yet,

For the days o’ auld lang syne.

ГЛАВА X ЮМОР ШОТЛАНДСКИХ ПОЭТОВ

Было мало великих поэтов — мало поэтов какого-либо заметного качества, действительно — где-либо, у которых не было бы живого и восприимчивого чувства юмора, если они не были на самом деле позитивными и продуктивными юмористами. Это способность человеческого разума, без которой ни один человек не может быть интеллектуально великим — без которой ни один взгляд на жизнь не может быть всеобъемлющим и истинным; способность, без которой Шекспир не мог бы прозвучать гаммой человеческих чувств так, как он это сделал, не более чем человек, который страдает дальтонизмом, мог бы описать светящуюся переливчатость радуги. У Бернса и Скотта, самых примечательных среди шотландских поэтов — и могущественных влияний обоих в республике литературы — способность оригинального юмора проявлялась в чрезвычайной степени. В случае со Скоттом игривость его фантазии проявилась, по сути, несомненно, в «Уэверли» и в разговорах с людьми; его поэзия была в основном воинственной и волнующей, и суровой, а не легкой. У Бернса, более великого поэта и более импульсивного гения, проявился более великий юморист и более готовый ум, а также более тонкий сентименталист. В одиночестве среди возвышенностей природы или тронутый музой в ее более божественных настроениях, он был благоговеен в духе и светился обожанием, таким же пылким и искренним, как когда-либо оживляло грудь самого королевского еврейского барда; но побуждаемый присоединиться к социальному кругу за праздничным столом и подогреваемый духом веселья, он ослеплял и радовал компанию часами подряд блеском и быстротой своих вспышек готового остроумия и юмористической сатиры. Самые полные и эффективные примеры юмора Бернса встречаются, конечно, в его стихах — особенно в «Тэм о’Шентер» и «Веселые нищие»; в его песнях «Дункан Грей», «Тэм Глен» и «Такая жена, как у Вилли»; и в некоторых рифмованных посланиях. Импровизированные эпитафии и эпиграммы и т. д., которые находят место почти в каждом издании его работ, дают убедительное доказательство остроты его электрического остроумия и уничтожающего веса его столь же готовой сатиры. Но со всем этим — особенно стихами и песнями — каждый взрослый человек в Шотландии настолько знаком, что цитировать что-то из них здесь было бы чем-то вроде излишнего труда. Несколько более ловких импровизированных стихов и эпиграмм, с описаниями обстоятельств, при которых они были спровоцированы, могут, однако, быть воспроизведены en passant. Процесс освежит память читателя, если не просветит его ум.

Бернс, как настоящая сталь, был всегда готов дать огонь при прикосновении кремня, и, присутствуя в компании, где плохо образованный parvenu утомлял всех, хвастаясь многими великими людьми, которых он недавно посещал, поэт дал волю своим чувствам в следующей импровизированной строфе, которая, мы можем быть уверены, эффективно заставила замолчать болтливого сноба перед ним: —

“No more of your titled acquaintances boast,

And in what lordly circles you’ve been;

An insect is only an insect at most,

Though it crawl on the curls of a queen.”

Застигнутый бурей в одно воскресенье в Ламингтоне, в Клайдсдейле, поэт пошел в церковь, но день был таким холодным, место таким неудобным, а проповедь такой плохой, что он оставил этот протест на скамье, которую занимал: —

“As cauld a wind as ever blew,

A caulder kirk, and in ’t but few;

As cauld a preacher’s ever spak’—

Ye’ll a’ be het ere I come back.”

Находясь в Эдинбурге, он посетил студию известного художника, который в то время работал над картиной сна Иакова. Бернс воплотил свою критику работы в следующих строках, которые он написал на обороте эскиза, до сих пор хранящегося в семье художника: —

“Dear —, I’ll gie ye some advice,

You’ll tak’ it no uncivil;

You shouldna paint at angels mair,

But try and paint the devil.

To paint an angel’s kittle wark,

Wi’ Auld Nick there’s less danger;

You’ll easy draw a weel-kent face,

But no sae weel a stranger.”

Никогда, возможно, не было сделано более изящного комплимента женской красоте, чем тот, который Бернс сделал мисс Эйнсли в импровизированной рифме. Во время пограничного тура поэта он пошел в церковь в воскресенье в сопровождении сестры своего попутчика, мистера Роберта Эйнсли из Берривелла, Данс. Текст дня случайно содержал суровое осуждение упрямых грешников, и поэт, наблюдая, как молодая леди внимательно перелистывает страницы своей Библии в поисках отрывка, достал маленький кусочек бумаги и написал следующие строки, которые немедленно передал ей: —

“Fair maid, you need not take the hint,

Nor idle texts pursue;

’Twas guilty sinners that he meant,

Not angels such as you.”

Остроумные «благодати перед едой» создавались поэтом по требованию, снова и снова. Встретившись с друзьями, чтобы пообедать с ними в таверне «Глобус» в Дамфрисе, однажды, когда овечья голова оказалась предоставленным угощением, его попросили дать что-то новое в качестве благодати, и он мгновенно произнес следующее, в котором, конечно, мало остроумия, чтобы рекомендовать его: —

“O Lord, when hunger pinches sore,

Do Thou stand us in stead,

And send us from thy bounteous store

A tup, or wether’s head.”

После того, как он пообедал, однако, и получил огромное удовольствие от трапезы, его попросили выразить благодарность, и он сделал это в четырех строках, раскрывающих природное остроумие, сказав: —

“O Lord, sine we have feasted thus,

Which we so little merit,

Let Meg now take away the flesh,

And Jock bring in the spirit.”

Чем эпитафия Бернса «О самоубийце», ничего более язвительно саркастического никогда не было написано. Это как если бы он не мог выразить слишком много презрения к жалкому трусу, который избежал бы обязательств жизни актом самоуничтожения: —

“Earth’d up, here lies an imp o’ hell,

Planted by Satan’s dibble;

Poor, silly wretch, he’s damned himsel’

To save the Lord the trouble.”

Бернс стоял однажды на набережной в Гриноке, когда богатый купец, принадлежащий к городу, имел несчастье упасть в гавань. Он не был пловцом и, безусловно, утонул бы, если бы матрос, рискуя собственной жизнью, не нырнул и не спас его из опасной ситуации. Купец, немного оправившись от испуга, сунул руку в карман и подарил матросу шиллинг. Толпа, которая к этому времени собралась, громко протестовала против незначительности суммы; но Бернс, с улыбкой невыразимого презрения, умолял их сдержать свой шум, «Ибо», сказал он, «джентльмен, конечно, лучший судья ценности своей собственной жизни».

Писатель, который случайно присутствовал в компании вместе с Бернсом, когда разговор зашел о «Тэм о’Шентер», и, возможно, ужаленный саркастическим прикосновением к юридическому братству —

“Three lawyers’ tongues turned inside out,

Wi’ lees seemed like a beggar’s clout,”

заметил, что он считает оргии ведьм неясными.

— Неясными, сэр, — воскликнул поэт; — вы не знаете языка великого мастера вашего собственного искусства; дьявол! Если вы получите ведьму в качестве своего клиента, вы не сможете справиться с ее защитой.

Бернс жил пять месяцев в доме, который занимал старик по имени Дэвид Калли, или Келли. Поэт иногда читал книги, которые обычно не видели в руках людей в субботу. Его домовладелец упрекнул его за это, на что бард смеясь ответил —

— Вы не считаете меня таким хорошим человеком, как Нэнси Келли — женщина, я полагаю?

— Действительно, нет.

— Тогда я расскажу вам, что случилось сегодня утром. Когда я прогуливался по берегам Нита, я слышал, как Нэнси Келли молилась задолго до того, как я подошел к ней. Я пошел дальше, и прежде чем вернулся, я увидел, как она помогает себе охапкой моих фитчей. Стороны держали корову.

Однажды Нэнс и бард сидели в «spence», когда первая перевела разговор на свою любимую тему — религию. Бернс сочувствовал матроне и процитировал так много Писания, что она была совершенно поражена. Вскоре она сказала своему мужу: «О, Даувит, как они обидели этого человека; ибо я думаю, у него больше Библии на языке, чем у самого мистера Инглиса». Мистер Инглис был анти-бургерским священником. Бернс наслаждался этим комплиментом, и почти первым делом, которое он сообщил своей жене по ее прибытии, был подъем, который он получил от старой Нэнс.

Чем «славный пахарь», никто не был добрее к таким беспомощным существам, которые были слабы умом и которые бесцельно слонялись вокруг. Бедное полуумное существо — Мэдж Уайлдфайр, говорят, Скотта — всегда находило кусок, готовый для нее у очага барда. Он был одинаково добр, говорит Аллан Канингем, к сумасшедшему и пьющему блудному сыну по имени Куин.

— Джейми, — сказал поэт однажды, давая этому персонажу пенни, — ты должен молиться, чтобы отвернуться от зла своих путей; ты готов сейчас превратить этот пенни в виски.

— Повернуть! — воскликнул Джейми, который был остроумен по-своему, — я хотел бы, чтобы кто-нибудь превратил меня в червя виски-дистиллерии Уилла Хислопа, чтобы напиток мог капать через меня вечно.

— Хорошо сказано, Джейми, — ответил поэт; — ты получишь стакан виски раз в неделю за это, если придешь трезвым за ним.

Друг подшучивал над Бернсом за потакание таким существам.

— Вы не понимаете дела, — сказал он; — они поэты; у них безумие музы, и все, что им нужно, — это вдохновение — сущая мелочь!

Пророк не имеет чести в своей стране, и немногие из крестьян, лично знакомых с Бернсом, были готовы признать, что его заслуга превышает их собственную. Миссис Маккуистан, экономка в Данлоп-хаусе, где поэт был частым гостем, не видела ничего в его писаниях, требующего особого восхищения, и сомневалась в уместности своей хозяйки развлекать простого пахаря, который сочинял рифмы. Что касается «Субботнего вечера коттеджа», она заявила миссис Данлоп, сильно качая головой, что «Нет сомнения, джентльмены и дамы думают много об этом, но для меня это ничего, кроме того, что я видела в доме моего отца каждый день, и я не вижу, как он мог рассказать это каким-либо другим способом». Это был великолепный комплимент. Тем не менее, автор однажды получил, возможно, лучший — в своем собственном слухе, тоже — один, по крайней мере, который он оценил больше. Маленького мальчика спросили, какая из работ поэта ему нравится больше всего. «Мне больше всего нравится «Субботний вечер коттеджа», — воскликнул он, — хотя это заставило меня плакать, когда мой отец заставил меня прочитать это моей матери».

Поэт, с внезапным вздрагиванием, пристально посмотрел в лицо мальчика и, похлопав его по щеке, сказал, слеза блестела в его глазу в то время, — «Ну, мой мальчик, это заставило меня плакать тоже, больше чем однажды, когда я писал это у очага моего отца».

Скотт, когда ему было около семнадцати лет, видел Бернса в Эдинбурге и предоставил самый правдивый и графический отчет о его внешности. Это было на литературном обеде у профессора Фергюссона, где они встретились. Удивительный мальчик просветил компанию относительно авторства строки —

“The child of misery baptized in tears,”

сказав им, что это Лэнгхорна, [2] после чего Бернс посмотрел на него и воскликнул: — «Ты еще будешь человеком». Ни одно пророчество не получило более полного исполнения; ибо если сэр Вальтер Скотт не поднялся до полного роста истинной мужественности, ни один простой человек никогда не делал этого. Скотт приносил удовольствие с собой в каждую компанию, в которую он решал войти. Его богатый, пикантный юмор в рассказывании историй и приведении анекдотов, всегда на лету, был восхитителен. У него был готов анекдот, история, чтобы соответствовать, или «шапка», как он привык называть это, каждый, кого он слышал, и с самым совершенным спокойствием и сердечным хорошим юмором. Его первый издатель, говорит один, Роберт Миллар, давал анекдоты очень приятно, и однажды, после обеда, он рассказывал компании, что он, или какой-то друг, присутствовал в суде ассизов в Джедбурге, когда фермерский слуга вызвал своего хозяина за невыплату заработной платы, которую он, слуга, справедливо потерял из-за какого-то проступка. После большого количества перекрестных допросов —

— Я уверен, милорд, — сказал истец, — я ищу только то, за что я работал!

— Да, мой человек, — ответил судья, — но я думаю, тебе придется поработать немного дольше, прежде чем ты получишь это, хотя; — и отказал ему в иске.

[2] Компания восхищалась гравюрой Банбери, изображающей солдата, лежащего мертвым на снегу — собака сидит в страданиях с одной стороны — с другой, его вдова с ребенком на руках. Эти строки были написаны внизу: —

“Cold on Canadian hills, or Minden’s plain,

Perhaps that parent wept her soldier slain;

Bent o’er her babe, her eye dissolved in dew,

The big drops mingling with the milk he drew,

Gave the sad presage of his future years—

The child of misery baptized in tears.”

Бернс был так сильно затронут картиной, или скорее идеями, которые она внушила его разуму, что он на самом деле пролил слезы. Он спросил, чьи это строки, и случилось так, что среди всех, кто присутствовал, и компания включала знаменитого Дугалда Стюарта и других людей литературы, молодой Скотт один помнил, что они встречаются в полузабытой поэме Лэнгхорна, называемой под неперспективным названием «Мировой судья».

Скотт, вместе с другими, был очень доволен этим диалогом и, в своей легкой непринужденной манере, сказал —

— Ну, нечто подобное произошло, когда мой друг присутствовал в суде мирового судьи в Джедбурге. Двое парней были взяты за кражу овец; была плотная толпа, и мы слушали с затаенным вниманием доказательства, когда, по какой причине я забыл, была мертвая пауза, во время которой судья, наблюдая за розовощеким, пухлолицым деревенским мальчиком, который, казалось, уделял огромное внимание тому, что происходило, и продолжал фиксировать свои глаза на лице его светлости, закричал мальчику —

— «Ну, мой человек, что ты скажешь по делу!»

— «Э, боже!» — ответил мальчик, — «но это хороший! Что я скажу? Я иногда говорю, Pui hup! а иногда я говорю Pui ho! телятам», имея в виду, конечно, телят. Но дело было быстро решено, ибо весь суд, судья и присяжные, были брошены в такие конвульсии смеха, что ничего больше нельзя было сказать или сделать.

— Интересно наблюдать, — говорит Гилфиллан, — как немало знакомых имен, известных Скотту в его юности или детстве, были сохранены на его письменных страницах и теперь являются классическими. Таким образом, Мег Додс была настоящим именем женщины, или «Лакки», в Хоугейте, «которая варила хорошее эль для джентльменов». В отчете о судебном процессе в Галлоуэе, в котором Скотт был адвокатом, встречается имя «Мак-Гаффог», впоследствии имя знаменитого тюремщика в «Гай Мэннеринг». Имя «Дурвард» все еще можно увидеть на вывесках Арброта и Форфара, и Скотт, несомненно, встречал его там; так же как и имя «Прадфут», или «Праудфут», в или около Перта; «Мортон», в списках Западных вигов; и «Гилфиллан», в каталоге заключенных в замке Данноттар. Ничто, на самом деле, что когда-либо вспыхивало на глазах или вибрировало в ушах этого необычайного человека, но было в той или иной форме воспроизведено в его писаниях. В замечательном смысле здесь ребенок был отцом человека. Когда мальчик в школе, мальчика в том же классе спросил домини, какой частью речи было «с».

— Существительное, сэр, — ответил мальчик.

— Ты, молодой болван, — закричал педагог, — какой пример ты можешь привести такой вещи?

— Я могу сказать вам, сэр, — прервал Скотт. — Вы знаете, есть стих в Библии, который говорит — «Они связали Самсона с withs!»

Миссис Кокберн, автор популярной версии «Цветов леса», той, которая начинается «Я видела улыбку фортуны, обманывающую», оставила любопытный отчет об интервью, которое у нее было со Скоттом, когда мальчик был не совсем шести лет. Он читал поэму своей матери, когда леди вошла, предметом которой было описание кораблекрушения. Его страсть росла вместе с бурей, и он поднял глаза и руки —

— «Мачта ушла», — говорит он; — «треск идет; они все погибнут!»

После своего волнения он повернулся к миссис Кокберн и сказал —

— Это слишком меланхолично. Мне лучше прочитать вам что-то более забавное.

Миссис Кокберн предпочла немного поболтать и спросила его мнение о Мильтоне и других книгах, которые он читал, что он дал удивительно. Одно из его наблюдений было — «Как странно, что Адам, только что пришедший в мир, должен знать все. Это должно быть фантазией поэта», — сказал он. Но когда ему сказали, что он был создан идеально самим Богом, он мгновенно уступил.

Когда его уложили в постель в тот же вечер, он сказал своей тете, что ему нравится миссис Кокберн, «ибо я думаю», — сказал он, — «она виртуоз, как и я».

— Дорогой Вальтер, что такое виртуоз? — поинтересовалась его тетя.

— Ты не знаешь? — сказал он. — Почему, это тот, кто будет знать все.

Он был еще мальчиком, когда леди-друг заметила в компании почти постоянную морось, которая преобладает на Западе Шотландии, и объявила себя в недоумении, чтобы объяснить это.

Высунув голову из-под стола, — «Это», — сказал он, — «только природа плачет о бесплодии своей почвы».