«Журнал Тома Уотсона, Том I, № 3, май 1905 г.»

Федеральный суд Соединенных Штатов через судью Гросскупа из Чикаго 18 февраля 1903 года издал судебный запрет, ограничивающий «Мясной трест» в совершении определенных действий. «Мясной трест» не обратил никакого внимания на этот запрет. Он продолжал делать те же самые вещи, как если бы судья Гросскуп не издавал своего запрета. Он продолжал опустошать банковские счета потребителей говядины и производителей скота. Никакие специальные помощники шерифа не были приведены к присяге, никакое ополчение штата не было вызвано, никакие федеральные войска не были отправлены в Чикаго или куда-либо еще для обеспечения исполнения этого запрета. Армор, Свифт и Моррис, люди, как говорят, стоящие во главе «Мясного треста», не были арестованы. Никакие загоны для скота не были созданы. Никто не был депортирован.

Это существующий обычай исполнения и неисполнения судебных запретов федерального суда. Теперь, если вы консерватор, вы, согласно Вебстеру, тот, кто желает «сохранить» этот обычай.

В настоящее время корпорация освещения, железнодорожная корпорация, телефонная корпорация и городская или муниципальная корпорация — все эксплуатируют жителей Нью-Йорка так, как их никогда не эксплуатировали прежде.

Никогда в истории Нью-Йорка его государственные служащие не были так абсолютно и полностью собственностью так называемых корпораций коммунального обслуживания, как сейчас. Эти корпорации буквально захватили муниципальную корпорацию народа, слили ее со своей собственной и навязали ей свое управление. Например, доктор Дарлингтон, президент Департамента здравоохранения, едет в Вашингтон, чтобы убедить Конгресс принять закон об уничтожении грязных денег, потому что они являются средством передачи болезнетворных микробов. Но он не уничтожает и не чистит грязные, переносящие болезни ремни в вагонах Нью-Йорка. Почему? Потому что Огаст Белмонт и Г. Х. Вриланд не позволяют ему этого. Дарлингтон находится в положении ирландца, который освободил бы Ирландию, если бы не полиция. Люди хотят, чтобы знаки, игровые автоматы и т. д. были убраны с их станций метро, но они не могут этого добиться. Почему? Потому что корпорация Interborough сильнее муниципальной корпорации. Государственные служащие народа в Нью-Йорке стали слугами корпораций коммунального обслуживания.

Кажется, что даже люди, которые называют себя консерваторами в Нью-Йорке, восстали бы следующей осенью и вытравили бы жизнь из этого состояния.

Casus Belli

«НУ, тресты...» — начал продавец патентованных маслобоек, обращаясь к агенту по продаже стиральных машин. — «Тресты, позвольте вам сказать, это...»

«Так, господа!» — запротестовал хозяин таверны в Полквилле, штат Арканзас. — «Именно из-за этого здесь вчера началась драка; и мне это будет стоить три или четыре доллара только за новое оконное стекло!»

Характерологическое исследование Байрона и Бернса

ЭЛИЗАБЕТ БЕЙЛИ ТРЕЙЛОР

ЭТИ имена — живые провода в землях шотландского вереска и английской розы, и точно так же здесь, у красных сердец арбузов и снежных хлопьев хлопковых полей южных штатов. Часто приходится слышать, как говорят об этих преданных братствах — клубах Бернса и шотландских обществах: «Их Библия — Робби Бернс». Фрэнк Стэнтон имеет большую аудиторию, когда поет:

Для большого круга родственных душ имя Байрона вызывает в воображении вереницу идей, пульсирующих самыми сильными эмоциями жизни. Рассказывают об одном клубе любителей удовольствий, что они недавно отложили в сторону книги дня и читали поэта исчерпывающе и с большим энтузиазмом — немалая дань его гению во времена непрекращающегося спроса на то, что пульсирует дыханием сегодняшней жизни. Ученый священник с кафедры говорит: ««Разрушение Сеннахирима» — это чудо дикции и техники, и ни один богослов не приблизился к повествованию в его точном соответствии Священному Писанию».

We’ll slip away from our today Of wonder and of worry, To where, in meadows of the may, He whistled “Annie Laurie.” To meet him in some gabled inn, And pass the rare decanter, Or in some ingle nook begin A race with “Tam o’Shanter.”

Беглый очерк этих двух философов может подсказать книголюбам в целом конкретный период культурных эпох, доминирующих в каждой карьере, и обнаружить некоторые силы наследственности и среды, которые создали этих персонажей, вибрирующих полной, свежей, свободной жизнью, или раскрыть читателям, подготовленным психическими исследованиями для суждения, как это случилось, что эти натуры послужили полем битвы для столь яростного конфликта сил добра и зла.

Согласно Карлейлю, отец Бернса был «человеком вдумчивого, интенсивного характера, обладающим некоторыми знаниями и открытым умом для большего, с острым прозрением и набожным сердцем, дружелюбным и бесстрашным; полностью раскрывшийся человек, редко встречающийся в любом слое общества». О его предках мы ничего не знаем. Отец Байрона был англичанином, из рода прославленных предков, восходящего к дням Вильгельма Завоевателя.

Мать Бернса, набожная сердцем и спокойная умом, скрашивала жизнь своих детей балладами своей любимой Шотландии. Мать Байрона душила его поцелуями в один момент, а в следующий называла хромым сорванцом.

Оба поэта провели свою раннюю юность в Шотландии, где записи об их школьных днях до сих пор хранятся в соответствующих приходах. Бернс читал с одинаковой жадностью религиозные труды Тейлора, Локка, Поупа, Мильтона, Томсона и Янга. Он никогда не возражал против работы, если наградой было знание. Байрон был предан чтению истории и поэзии и был зачинщиком многих студенческих драк. Когда в соответствии с обычаем школы порядок был изменен так, чтобы мальчик самого высокого ранга менялся местами с самым низким, учитель кричал Байрону: «Ну, Джордж, посмотрим, как быстро ты снова будешь на ногах».

У каждого из них был любимый слуга в доме. Байрон часто писал своей старой няне о своих триумфах в Лондоне. Бернс говорит, что многие его песни были вдохновлены старой служанкой Дженни Уилсон, когда она повторяла свою бесконечную коллекцию песен и историй о дьяволах, призраках, феях, ведьмах, колдунах, келпи, эльфийских огнях и заколдованных драконах.

Леди Блессингтон писала о внешности Байрона: «Он не высок, как я его себе представляла. Однако его внешность весьма располагающая; голова прекрасно очерчена, лоб открытый, высокий и благородный, глаза серые и полные выражения, рот — самая примечательная черта: верхняя губа греческой формы, короткая, уголки опущены, губы полные и тонко очерченные. Во время разговора он часто показывает зубы, и они белые и ровные, но я заметила, что даже в его улыбке — он улыбается часто — есть нечто насмешливое, что, очевидно, естественно. Его лицо полно выражения и меняется в зависимости от темы разговора; оно все больше нравится наблюдателю, чем дольше на него смотришь, и оставляет приятное впечатление. Его голос и акцент на редкость приятны, ясны, гармоничны и настолько отчетливы, что, хотя его общая манера говорить скорее тихая, чем громкая, ни одно слово не теряется».

Бернс, высокий, статный и грациозный, всегда производил очаровательное впечатление. Прекрасная и всесторонне одаренная герцогиня Гордон говорила, что Бернс был самым обаятельным гостем, которого ей когда-либо доводилось принимать.

Говоря о портрете работы Александра Нэсмита, сэр Вальтер Скотт отмечает: «Это лучшее сходство с Бернсом, но его черты лица, какими я их помню, были еще более массивными и внушительными, чем они представлены на этой картине. В его облике было сильное выражение проницательности, и только глаза указывали на поэтический характер и темперамент. Они были большими и темными и буквально светились, когда он говорил с чувством или интересом. Я никогда не видел таких глаз ни у кого другого».

Всегда одетый по последней моде, Байрон был светским франтом в лондонском высшем обществе. Одежда Бернса была грубой и простой, сделанной из шерсти его собственных овец, расчесанной у его собственного очага. Его плед был красно-белым, сотканным с большой гордостью его матерью и сестрой. Его дом и дома его друзей были низкими хижинами под соломенными крышами, состоящими из кухни и спален с полами из утрамбованной глины.

Если первый ввел моду на воротнички, которая сохраняется и по сей день, то второй оставил нам шляпу «Тэм-о-шентер».

Бернс был по натуре музыкален, начав свой путь с написания музыки к стихам другого автора.

Байрон в роскошном салоне ухаживал за светской дамой и добился ее расположения. Бернс так описывает свое ухаживание за Хайленд Мэри:

«Мы дали друг другу клятву в субботу, чтобы сделать ее более священной, сидя у бегущего ручья, чтобы сама Природа была свидетелем, над открытой Библией, чтобы показать, что мы помнили о Боге в этом союзе».

Who was snatched away in beauty’s bloom:

После выхода второго издания «Стихов эйрширского пахаря» Бернс провел зиму в Эдинбурге, где стал кумиром элегантных кругов города.

Лорды, леди, литераторы — все с манерами, отточенными светским общением, — нашли в нем варвара, который не был варварским. Как поэт встретил в лице по крайней мере одного лорда чувства столь же естественные, как у пахаря, так и они встретили в пахаре манеры, достойные лорда.

Дугалд Стюарт пишет: «Его манеры были непринужденными и свободными; его поведение было безупречно воспитанным и элегантным в своей простоте; он не чувствовал себя ни затмленным титулованными особами, ни смущенным перед учеными и красноречивыми людьми, но занял свое место с легкостью человека, рожденного для этого».

У каждого поэта была короткая политическая карьера. Будучи акцизным чиновником в течение нескольких лет, Бернс был вынужден проезжать более двухсот миль в неделю, постоянно общаясь с людьми. На этой государственной службе он зарекомендовал себя как человек тщательный, корректный и в то же время гуманный.

Байрон предпринял в политике столь серьезные усилия, насколько это было возможно для его порывистой и стремительной натуры. После многих препятствий он получил место в Палате лордов. Он некоторое время путешествовал, а вернувшись, произнес две или три речи перед Палатой. В перерывах он правил корректурные листы «Чайльд-Гарольда». Публикация этой поэмы положила конец его парламентским амбициям. «Когда был опубликован «Чайльд-Гарольд», — говорит он, — никто больше не думал о моей прозе, да и я сам тоже». Однако он также говорит: «Я бы ни за что на свете не хотел быть похожим на своего героя».

Каждый из них проводил много времени наедине с Природой, черпая из неисчерпаемого источника ее многообразной жизни. Каждый любил ее больше всего в ее самых диких, самых яростных проявлениях. Сила — они любили ее, поклонялись ей; они чувствовали ее в себе и вокруг себя. Это была необходимая пища для их напряженных, обуреваемых бурями душ. Бернс любил гулять по защищенной стороне леса и слушать, как буря неистовствует среди деревьев. Еще лучше он любил подняться на какую-нибудь возвышенность и шагать по ее вершине среди вспышек молний и воя бури: «Охваченный энтузиазмом, я, казалось, возносился к Тому, кто ходит на крыльях ветра».

Байрон лучше всего говорил с ним через самую грандиозную форму Природы — бурный, безжалостный океан.

Made him friends of mountains, stars; But the Quick Spirit of the universe

Байрон наслаждался красотами многих стран; Бернс видел чудеса многих королевств, ибо понимал язык маргаритки и мыши. Самоотверженную любовь, ликующую гордость, которые Поэт-крестьянин испытывал к своей родной Шотландии, английский пэр расточал на чужую землю. Бернс говорил, что если он когда-нибудь попадет на небеса, то не попросит ничего лучшего, чем просто шотландский прием.

Бернс, в своем врожденном понимании достоинства человечества, является чем-то вроде Зигфрида с бесстрашным духом леса, наполненным пением птиц, ароматом цветущих кустарников, игрой водопада и спокойным простором лугов с их маргаритками и вереском.

Байрон, в опустошенности своей юности, в своих крайностях смеха и слез, в своей жажде сочувствия, в своих раздумьях над тайнами жизни, играл роль Гамлета, где сценой был весь мир, оставляя родственную проблему на удивление человечеству.

Многие из коротких стихотворений Байрона основаны на библейских историях и персонажах, и удивительно, как его блестящий гений уловил и воспроизвел как дух, так и сюжет. Бернс дает нам свое представление о религиозной жизни в той самой милой пасторальной поэме во всей литературе — «Субботний вечер поселянина».

В последние несколько месяцев своей жизни он многое сделал, чтобы воспроизвести это в своей собственной жизни, совершая семейную молитву с такой искренностью, что доводил слушателей до слез раскаянием в грехах и надеждой на милость Божью.

У этих поэтов познавательные способности свободно блуждали по широкому полю человеческой деятельности и выражали свои впечатления с таким волшебством языка, которому почти нет равных. Работа обоих мужчин имела революционные последствия. Бернс застал своих соотечественников в рабстве у страха перед призраками, домовыми и подобными духами, и он стал мощной силой в их освобождении. Тэн считает, что он был такой же силой в Шотландии, как Революция во Франции.

Считается, что Байрон в значительной степени повлиял на революционное движение в Германии. Он дал прямой стимул освободителям Италии и закончил свою жизнь в героической борьбе за свободу Греции.

Если литературное творчество Байрона более блистательно и дерзко, то творчество Бернса кажется более свежим, исходящим от разнообразных живых сил вокруг нас. Если у Байрона это сапфировое ожерелье, то у Бернса это то же самое ожерелье, превращенное алхимией человеческого сочувствия в венок из неувядающих фиалок.

Когда мы помним, что эти колоссальные фигуры сошли со сцены жизни после тридцати семи коротких лет, когда мы получаем представление о трудных обстоятельствах и страшных искушениях, которые окружали их бурные молодые жизни, мы вполне можем оставить их недостатки Богу, который один является их моральным Судьей. Возможно, Его сострадание к ним соразмерно тем силам, которыми Он их наделил.

Человек с белыми ногтями

КАПИТАН У. Э. П. ФРЕНЧ, АРМИЯ США

Моя жена привела ко мне дело и клиентку, и, строго говоря, должен признаться, я не был особенно благодарен ни за то, ни за другое. Дело представляло собой любопытно запутанную комбинацию: чрезмерно снисходительная мать-инвалид; проницательный, эгоистичный и беспринципный сын; сиделка, которая была скорее хуже, чем следовало бы; хитро составленное, но очень несправедливое завещание; чрезвычайно большое состояние, состоящее в основном из инвестиционных ценных бумаг; брошенная мужем дочь с двумя маленькими детьми и «годовым доходом в ноль, чтобы их содержать»; свидетель, который, несомненно, был бы «против правительства», и еще один человек, чьи показания могли бы, а могли бы и не быть благоприятными для обвинения, но который, по-видимому, бесследно исчез с лица земли. Клиентка была хорошеньким, кротким маленьким существом, раздавленным грузом проблем, слишком тяжелых для нее, совершенно жалкой в своей беспомощности, робкой и довольно безразличной к своим собственным претензиям, но с почти свирепым материнским инстинктом в отношении прав своих детей.

Как моя спутница жизни обнаружила этих обиженных крошек человечества — неважно (у нее острый нюх на несправедливость или угнетение любого рода), но она собрала их, привела в мой офис и сказала, что я должен взяться за это дело. Я никогда не подаю апелляцию на решение моего верховного суда, поэтому я сказал: «Конечно».

Сначала она отвела меня в сторону и изложила ex parte и довольно приукрашенное описание фактов дела, объяснив, что ее протеже застенчива и скрытна, если только ее не раззадорить разговором о детях, и закончила замечанием: «Ты увидишь, Джон, что мой кроткий на вид ягненок — довольно свирепое животное, когда его разозлят». Затем она подошла к другой женщине, поцеловала ее, дала мальчику стопку моих заветных юридических книг, чтобы использовать их как строительные блоки, посадила крошечную девочку к себе на колени, пододвинула свой стул немного ближе к матери и сказала: «Теперь, дорогая, расскажи Джону все, точно так же, как ты рассказала мне, и он все для тебя уладит».

Значительная часть моей довольно обширной практики состояла, и, полагаю, будет продолжать состоять, из благотворительных дел, приносимых мне женой. Они, конечно, редко или никогда не были прибыльными; они стоили времени, работы, беспокойства и денег, иногда оплачивались низкой монетой неблагодарности, и без них у нас был бы гораздо больший банковский счет. Но самая сердечная и щедрая женщина, которую я когда-либо знал, хочет, чтобы я помогал тем, кого она считает обиженными, и это самое малое, что я могу сделать ради нее.

Моя маленькая, напуганная клиентка привлекла меня с самого начала, и мое запыленное юридическое сердце болело от ее печальной истории. Ее мать никогда не заботилась о ней и осыпала любовью и деньгами ее брата. Она вышла замуж неудачно, будучи едва ли старше ребенка. Отчуждение от матери усилилось, и ее брат хитроумно расширил эту пропасть. Этот последний факт мне стоило большого труда выяснить, и я вытягивал его из нее по частям.

После трех лет пренебрежения и жестокого обращения ее муж бросил ее и сбежал с другой женщиной — кстати, ее лучшей подругой, — оставив ее почти без средств к существованию. Когда она оправилась от приступа мозговой лихорадки, она нашла письмо от брата, в котором он сообщал о смерти их матери, о своей женитьбе на сиделке, которая ухаживала за матерью во время ее последней болезни, и об их отъезде в Европу. Он приложил копию завещания, которое оставляло все безраздельно ему, и сказал, что его адвокат свяжется с ней. Юрист пришел лично и заявил, что уполномочен выплачивать ей сто долларов в месяц, пока она не попытается начать судебный процесс.

Завещание было засвидетельствовано врачом и сиделкой, а врача, по всем признакам, было невозможно найти.

На первый взгляд, это был вероятный случай неправомерного влияния и, возможно, психического расстройства. Но как доказать то или другое без показаний отсутствующего врача, который, по-видимому, был единственным человеком, кроме сына и сиделки, видевшим больную в течение последнего года ее жизни?

Знаменательным фактом было то, что имя дочери не упоминалось в документе; и я подозревал сговор со стороны медицинского джентльмена с бенефициаром и женщиной, которая разделит прибыль от этого преступного предприятия. Моя бедная маленькая клиентка видела врача лишь однажды, когда тщетно пыталась получить доступ к матери, и описала его как очень красивого мужчину на пороге сорокалетия, с волнистыми светлыми волосами и остроконечной бородкой, приятными и добрыми манерами, очаровательным голосом и необычайно красивыми руками.

Это описание подошло бы дюжине знакомых мне мужчин, и я так и сказал, спросив ее, как бы между прочим, почему она обратила внимание на его руки. Кто-то сказал, что суть письма женщины — в постскриптуме, и подавляющее большинство женщин, нанимавших меня в качестве адвоката, неизменно приберегали главные и важные факты своих дел напоследок. Эта клиентка не была исключением из правила; но когда драматичная маленькая особа закончила изображать отсутствующего человека, я узнал бы его, даже если бы увидел среди десяти тысяч, если только он не спал или не был совершенно неподвижен; ибо она мастерски имитировала человека, чьи беспокойные руки были постоянно в движении, пока он говорил, и который поглядывал на них с тайным удовлетворением каждые несколько секунд. Этот странный трюк, описательные факторы его личного уравнения и имя, которое он подписал — которое, как она меня заверила, было, несомненно, его собственным, — в качестве свидетеля подписи завещателя, были почти всей дополнительной информацией, которую я мог извлечь из нее, за исключением того, что она отказалась от предложения брата и была готова бороться до победного конца за права своих детей, даже если ей придется просить милостыню или красть деньги, чтобы оплатить суд и адвоката.

Я отказался от гонорара и взялся за дело на условиях оплаты в случае успеха, что, после того как маленькая «соломенная вдова» ушла, я сказал жене с легкой иронией, что разделю с ней; но что она не должна тратить его на яхты и четверки лошадей, потому что такие крупные оплачиваемые дела довольно редки — к счастью.

Эта добрая женщина восприняла мое ироничное замечание с обычной невозмутимостью и сказала: «Очень хорошо, дорогой; я, конечно, потребую от тебя выполнения обещания о разделе, и у меня предчувствие, что мы выиграем процесс. Помяни мое слово! Мне не нужна яхта, но я куплю то прекрасное поместье Голдсборо и проведу свои закатные годы, глядя на вид на реку с той великолепной широкой веранды».

У меня не было ни малейшей надежды на успех, ибо даже если бы свидетеля удалось найти, я не сомневался, что он мошенник и на содержании у брата.

Письмо другу и коллеге-адвокату в город, где умерла мать, принесло такой ответ: человек, которого я хотел найти, был там врачом общей практики в течение нескольких лет; у него была очень большая практика и симпатия и уважение общества; но и то, и другое отвернулось от него по двум очень странным причинам: во-первых, он внезапно стал чрезвычайно ненадежным и не заслуживающим доверия, по сути, феноменальным и возмутительным лжецом; а во-вторых, он необъяснимо пристрастился к привычке носить при любой возможной или невозможной возможности, профессиональной или социальной, белые лайковые перчатки или длинные белые краги, принося эти призрачные руки к постелям пациентов или зависая с ними над операционным столом. Поползли слухи, что доктор Бентли, а это было его имя, не в своем уме, страдает от какой-то ужасной, заразной болезни, которая проявилась на его руках, и что правды в нем нет. Мой информатор добавил, что вскоре после смерти миссис Джонстон, матери моей маленькой клиентки, доктор увез себя, свои краги и свою удивительную лживость в Нью-Йорк, но его нынешнее местонахождение автору неизвестно.

Детективное агентство в Нью-Йорке, куда я обратился следом, сообщило мне, что имени Бернард Брайс Бентли нет в справочнике или в каких-либо записях как врача или хирурга в этом городе. Все это заняло время, а тем временем я тщетно давал объявления в видных газетах по всей стране и просил агента опросить многих старых знакомых доктора. Человек исчез, и в очень короткий срок завещание должно было быть принято к исполнению.

Как раз в это время другое юридическое дело потребовало моего присутствия в Нью-Йорке, и, когда я прибыл туда, захватывающий характер моего дела вытеснил большинство других мыслей из моей головы. После нескольких дней напряженной и ограничивающей работы я закончил сбор нужных мне показаний и намеревался вернуться домой в тот же вечер. Мне пришло в голову, что приятным способом провести оставшиеся часы в городе было бы прогуляться по Центральному парку, который я не видел годами — фактически, с тех пор, как был студентом юридического факультета Колумбийского университета.

Я прошел от входа на 59-й улице до музея, который находится примерно напротив 82-й улицы, и присел отдохнуть возле обелиска. Был великолепный поздний весенний день, и я лениво наслаждался красотой места и наблюдал за проходящей публикой, когда человек на соседней скамейке привлек мое внимание, вскочив на ноги и жадно и свирепо глядя мимо меня вверх по аллее. Если когда-либо свирепое желание и намерение убить были написаны на человеческом лице, то это было на его.

Инстинктивно я взглянул в ту сторону, куда он смотрел, и увидел паровой автомобиль, в котором был один человек, плавно и не очень быстро приближавшийся. Я мгновенно обернулся и бросился на несостоявшегося убийцу, чей пистолет был вынут и направлен, но я опоздал. Раздалась вспышка и выстрел, и я увидел, как курок самовзводного пистолета поднимается для второго выстрела, когда я нанес ему удар левой. Мне не часто приходится бить человека, но когда я это делаю, он обычно падает. Когда он упал, оружие выстрелило снова, но я знал, что эта пуля ушла в сторону. Парень, однако, был смелым и решительным, ибо его спина едва коснулась земли, как он перекатился на бок и дважды выстрелил в человека в автомобиле. Пятую камору револьвера он приберег для меня, когда я бросился на него, и последующие события были как в тумане, так как пуля задела мой висок и оглушила меня.

Когда я пришел в себя, я лежал на кожаном диване в очень хорошо обставленном кабинете врача. Моя голова была перевязана, и меня немного тошнило, и кружилась голова. Я полагаю, что снова наполовину потерял сознание, когда меня разбудило мягкое прикосновение к моему запястью, и, взглянув вниз, я увидел самую красивую и самую белую мужскую руку, которую я когда-либо видел. Но, белая как она была, тонкие, миндалевидные ногти были еще белее. Они были абсолютно молочными, а полумесяцы имели призрачную белизну и блеск жемчуга. Я был одновременно поражен и очарован. Конечно, никакая живая плоть никогда не была такого цвета, и ни у одного человека с кровью в жилах никогда не было таких ногтей. Была ли это рука трупа? Нет, она была теплой, и, когда я смотрел, пальцы согнулись и нащупали мой пульс. Глубокий, музыкальный голос нарушил тишину:

«А, теперь мы в порядке, слава Богу! Как вы себя чувствуете, друг? Выпейте это». Говорящий, держа стакан, подошел ко мне, и я увидел красивого мужчину с чисто выбритым лицом, черными волнистыми волосами и красивыми, но довольно дикими на вид глазами.

«Спасибо», — сказал я, беря стакан и послушно осушая его; «Я чувствую себя немного так, будто баловался с паровым молотом. Но скоро я буду в порядке».

«Конечно, будете», — сердечно заверил он меня. «Вы получили скользящий удар по голове пулей того бедного, полубезумного поляка, который, как говорит полиция, думал, что я русский герцог. Единственным плохим последствием вашего благородного поступка будет почетный шрам, чтобы напоминать вам, как храбро вы рисковали своей жизнью, чтобы спасти совершенно незнакомого человека. Мой дорогой друг — если позволите человеку без друзей называть вас так» — здесь очаровательный голос стал таким же сладким и вибрирующим, как звук органа, — «это был самый храбрый и самый щедрый поступок, который я когда-либо знал. Я не могу отблагодарить вас должным образом, но надеюсь, что мне будет дано послужить вам когда-нибудь, и если вам когда-нибудь понадобится кошелек друга, его рука или его жизнь, мои — ваши».

Я попытался преуменьшить значение моего вмешательства и смягчить его выражения благодарности; но он и слушать не хотел, и, вскочив на ноги, начал расхаживать взад и вперед, распространяясь о том, что он экстравагантно называл моей храбростью и бескорыстием, и настаивая на своем огромном обязательстве передо мной. Он был явно искренен; но внезапно привычка взяла свое, господствующая страсть вышла на первый план, и пустяк, «легкий как воздух», сделал «подтверждение сильным, как доказательство из Священного Писания». Когда он впервые начал двигаться, воспоминание промелькнуло у меня в голове, но, когда эти красивые, беспокойные белые руки добавили свое доказательство, уверенность стала двойной. Я мог видеть мою скромную, хорошенькую маленькую клиентку, изображающую этого человека, и я знал, несмотря на крашеные волосы и бритую бороду, что я нашел пропавшего свидетеля. Но я нашел кое-что еще. Я нашел человека, страдающего хроническим слабоумием. Было ли его расстройство общим или только мономанией, я был в затруднении определить. Если первое, он не был компетентен в качестве свидетеля ни для одной из сторон. Если второе, особая форма и степень отчуждения могли или не могли помешать его показаниям.

Я был вынужден застать его врасплох, и поэтому внезапно сказал: «Доктор Бентли, вы помните миссис Эбботт, дочь вашей бывшей пациентки, миссис Джонстон из Лейнвилля?»

Если он и вздрогнул или выказал удивление или раздражение, это было незаметно; но он с улыбающимся самодовольством взглянул на свои ногти, когда подошел ко мне, и, коснувшись моего лба, заметил с самым раздражающим елейным тоном: «Мой дорогой друг, боюсь, у вас жар. Меня зовут Чарльз Честер Чикеринг. Я никогда не был в Лейнвилле, у меня никогда не было пациентки по фамилии Джонстон, и у меня нет никаких воспоминаний о ком-либо по фамилии Эбботт».

Он смотрел прямо на меня, произнося эту ложь, и его тон был как бархат. На его рту мелькнула насмешливая улыбка, но глаза были твердыми и холодными, как вороненая сталь, а суженные зрачки блестели, как черные булавочные головки. Я смотрел на него в ответ, и вскоре он перевел взгляд с моего лица на свою собственную правую руку, которую держал перед собой, и снова появилась эта отвратительная, самодовольная ухмылка. Я был полон безграничного презрения к этому человеку, которого почти начал жалеть, и когда я встал с дивана и начал говорить, я мог буквально почувствовать горечь слов, которые я бросил ему в лицо:

«Доктор или мистер Бернард Брайс Бентли, Чарльз Честер Чикеринг — или каким бы ни был ваш адский, аллитерационный псевдоним, — я глубоко сожалею, что спас вас от смерти, которую, я не сомневаюсь, вы вполне заслужили, и я искренне надеюсь, что вы будете наказаны за свое преступление — помощь в разорении бедной маленькой женщины и двух невинных детей. И, клянусь живым Богом! Я сделаю все, что в моих силах, чтобы привлечь вас к...»

Он перебил меня с жадностью, удивлением, протестом. «Что это вы говорите? Миссис Эбботт и ее дети живы? Да ведь этот негодяй Джонстон и эта дьяволица-сиделка поклялись миссис Джонстон и мне, что все трое мертвы и похоронены!»

Надежда снова ожила в моем сердце. Это была ошибка, в конце концов, и этот человек мог и хотел бы ее исправить. Он был обманут и засвидетельствовал документ добросовестно. Я начал извиняться, когда он издал яростный возглас и, держа тыльные стороны своих рук перед лицом, с восторженной интенсивностью разглядывал свои ногти.

Его губы стали пепельно-серыми, глаза, которые он обратил на меня, были глазами сумасшедшего, и, рыча как волк, он закричал: «Смотрите, что вы наделали! Посмотрите на мои ногти!» — и вытянул свои бледные пальцы вперед для моего осмотра.

На отполированной, снежной поверхности каждого ногтя было ярко-розовое пятнышко размером и формой с божью коровку; но я едва осознавал эти розовые отметины на интенсивной белизне этих жутких вещей, ибо я полагаю, что резкий удар той пистолетной пули и необычайные слова и действия этого человека расстроили мой довольно вспыльчивый нрав, и я был буквально вне себя от неконтролируемой ярости и негодования.

«Будь проклят ты и твои мертвые ногти!» — крикнул я ему в ответ. «Ты трусливый лжец и вор, ты сообщник Джонстона, и я вырву из тебя правду, даже если мне придется убить тебя ради этого».

Мы смотрели друг на друга, как дикие звери, и, прежде чем слова успели сорваться с моих губ, мы бросились вперед, наши руки жадно вцепились в горло друг друга в свирепом желании задушить, которое приходит к людям и другим зверям, убивающим, когда гнев и ненависть достигают последней и смертельной стадии. Удар снизу отбросил бы его назад, но я хотел его дыхательное горло, а он хотел мое, и каждый из нас был болен от желания схватиться вплотную, поэтому удар не был бы честной игрой. Мы были достойными противниками. Я был уверен в этом, когда мы сцепились. Мы шатались и напрягались, и я чувствовал, как кровь течет по моему лицу, когда моя рана открылась снова; но конец наступил быстро, и, когда мы рухнули на пол, он оказался внизу, и мои руки жадно взлетели вверх и сомкнулись под его подбородком. Ах! Дикая радость этого!

Но почему он не сопротивлялся? Что это за трюк? Боже мой, неужели падение убило его? Какой он был белый! А секунду назад он был багровым. Отвращение от чувств вызвало у меня тошноту. Был ли я убийцей? Я разжал руки, вскочил на ноги и вылил кувшин ледяной воды ему на голову и лицо. Он ахнул, открыл глаза и посмотрел на меня спокойно и тихо. Неужели всего мгновение назад эти спокойные, печальные глаза были узкими ободками синевы вокруг интенсивно черных, расширенных зрачков, в которых был тусклый красный блеск жажды крови? Теперь они были мягкими и человечными, и в них был свет здравомыслия.

«Мой друг», — сказал он мягко — какой у него был превосходный голос, и как глубокие, богатые, мягкие тона стерли гнев, ненависть и страх, — «мой друг, я обязан вам жизнью дважды. Сначала вы спасли ее; теперь вы щадите ее. И я обязан вам больше, чем жизнью. Я обязан вам своим возвращением к разуму, к совершенному здравомыслию. Ибо я был укушен манией, настолько дикой, настолько странной, настолько невероятной, что никто, кроме вас, кто видел это, не поверил бы в ее существование. «Подобное лечится подобным». Это пришло через падение и шок. Это было вылечено через падение и шок. Вы были правы. Я был лжецом. Самым великим на земле, я полагаю, и я гордился этим, и ненавидел говорить правду, чтобы она не оставила розовое пятнышко на моих ногтях. Нет, не поднимайте меня».

Я попытался поднять его и выпалил пару слов стыда, сочувствия и жалости.

«Я предпочитаю лежать здесь, пока рассказываю вам историю», — продолжал он. «У вас нет причин стыдиться; это была простая самооборона с вашей стороны, ибо я, вероятно, убил бы вас в своем припадке. Кроме того, вы не осознаете, что вы сделали для меня. Но я благодарю вас за ваше доброе сочувствие; поверьте мне, оно не потрачено зря. Теперь, если вы окажете мне услугу, следите за моими ногтями, и, если они станут нормальными, скажите мне. Но сначала положите один из тех влажных компрессов на свою рану и наложите повязку. Вы простите меня со временем за то, что я дрался с гостем, которому был так многим обязан. Я не отвечал за себя».

Я поспешил успокоить его, и он продолжил:

«Прежде чем я начну свою собственную странную историю, позвольте мне облегчить вашу душу насчет того бедного, обиженного, чувствительного ребенка, миссис Эбботт. Я вернусь с вами в Лейнвилль, и мы разнесем это завещание в пух и прах. С этим не будет проблем. Джонстон — щенок, его жена — преступница, и я могу упрятать их обоих за решетку. Эта маленькая женщина будет восстановлена в правах, даже если мне придется потратить на это все мое состояние. Теперь слушайте. Чуть больше года назад, выходя из своего фаэтона, я упал, ударился головой и был не в своем уме несколько недель. Когда я восстановил здоровье и силы, я обнаружил, что моя травма оставила меня с самой немыслимой галлюцинацией, которая когда-либо проникала в человеческий мозг. Подсознательно я знал, что это порочное заблуждение, но я получал от него такое же удовольствие, какое пациент, частично находящийся под контролем бреда, иногда получает от абсурдов, которые он произносит».

«Вы знаете маленькие белые отметины на ногтях, которые, как мы в детстве говорили, появляются от лжи? Так вот, моя мания заключалась в том, что если я буду говорить только ложь, лгать постоянно и последовательно, я смогу сделать свои ногти полностью белыми. Я попробовал и преуспел. Завещание, подчиняясь больному разуму, играет странные шутки. Я был отчасти горд результатом своего эксперимента, отчасти стыдился его. Поэтому я стал носить перчатки и краги большую часть времени. Я начал приобретать репутацию феноменального лжеца. Однажды я случайно услышал, как человек сказал: «Доктор Бентли говорит, что это так? Тогда это решено; это ложь, которая заставила бы Вельзевула позеленеть от зависти. Да я бы не поверил доктору, даже если бы он поклялся чем угодно на семнадцати кубических милях Библий в оригинале на иврите».

«Я мог бы обнять его с благодарным восторгом. Но друзья и практика отвернулись. Люди начали смотреть на меня косо, и перед тем, как миссис Джонстон умерла, она была почти единственной пациенткой нашего класса, которая у меня осталась. Уличные мальчишки кричали мне: «Эй, Анания! Где Сапфира?» и «Берни Бентли; или, Скрытая рука». Поэтому я приехал сюда и спрятался в этом большом городе, где никого не волнует ничего, кроме денег, и где сделали бы много из богатого человека, даже если бы у него были когти, копыта, рога и хвост, все белые как снег или черные как смоль».

Пока он говорил, я внимательно и с любопытством наблюдал за его ногтями, и розовые пятна распространялись и распространялись, медленно, но верно, пока нормальный, здоровый цвет не вернулся к ним. Я сказал ему об этом, но он даже не взглянул на них. Вместо этого он встал, подошел ко мне, взял мои две руки в свои и сказал медленно и благоговейно: «Слава Богу и вам, дорогой друг, я исцелен!» Его великолепные глаза были полны слез, а его изысканный голос был торжественным и прерывался от волнения. Мои собственные глаза были довольно туманными, но они никогда не были особенно хороши; и, для адвоката, я был весьма тронут. Я предложил ему свою дружбу прямо там и тогда, и я никогда не жалел об этом.

Две недели спустя, начав из моего собственного дома, где миссис Эбботт и Бентли были нашими самыми желанными гостями, мы все отправились в Лейнвилль, где встретили мистера и миссис Джонстон, которых мы вызвали обратно по кабелю. Они доставили нам мало хлопот, будучи трусами, а также негодяями. Миссис Эбботт, однако — добрая, милая, щедрая маленькая душа, — так искренне жалела своего недостойного брата, что хотела позволить ему получить львиную долю большого имущества; но мы переубедили мягкосердечную женщину-ребенка и заставили ее взять свою полную долю. У меня было удовольствие впоследствии выразить мистеру Джонстону именно то, что я о нем думаю, и мне стоило немалых усилий удержать доктора от того, чтобы он его не избил.

Недолго спустя я начал бракоразводный процесс для миссис Эбботт, но ее негодяй-муж избавил ее и меня от неприятностей похода в суд, своевременно и вдумчиво умерев.

Мой гонорар был самым большим, который я когда-либо получал от отдельного клиента, и, в качестве некоторого оправдания за принятие такого маленького состояния, я хотел бы сказать, что оно было справедливо навязано мне той благодарной маленькой особой, которую я люблю, как если бы она была моим собственным ребенком.

Моя жена немедленно потребовала и получила свою маленькую комиссию в размере половины и сказала, что она лучший вербовщик практики и высокооплачиваемых клиентов, который когда-либо был у адвоката. Она такая, да благословит ее Бог! И, кстати, мы живем в доме Голдсборо, и моя дорогая леди проводит большую часть своего времени на веранде, которую она купила на свою половину моего гонорара.

О, да! Я забыл упомянуть, что фамилия миссис Эбботт теперь Бентли. В нашем городе ее мужа называют «добрым врачом», и его слово так же надежно, как облигация любого человека. Доктор потерял интерес к своим рукам, но его милая и преданная маленькая жена восхищается ими экстравагантно. Они все еще очень красивы, но коричневые как ягоды, а его ногти такие же розовые, как ваши или мои.

Организация и образование

УОРТОН БАРКЕР

Основные принципы Популистской партии были провозглашены основателями Республики, установлены Войной за независимость и гарантированы нашему народу Конституцией Соединенных Штатов. Таким образом, провозглашая правление справедливости, свободы и равенства возможностей, а не жадности, человек был сделан хозяином, а деньги — слугой. Те, кто верит в правительство народа, для народа и посредством народа, кто верит, что люди способны управлять собой, способны отличить то, что хорошо для них, от того, что нет, должны одобрить доводы Популистской партии; должны противостоять агрессии концентрированного капитала; должны видеть необходимость немедленных независимых политических действий вне и отдельно от обеих партий — Республиканской и Демократической, обе из которых находятся под властью денежных клик.

Денежная олигархия, контролирующая сейчас все сферы финансов, транспорта, распределения и большинство сфер производства, работает ради прибыли немногих к великому ущербу для многих. Эти плутократы контролируют рабскую столичную прессу, чтобы массы нашего народа могли управляться в интересах немногих.

Если этот контроль должен сохраниться, если миллионы людей должны гнуть спину на несколько тысяч, необходимо, чтобы многие не имели прямого участия в своем собственном правительстве, чтобы многие делегировали свою власть представителям, и чтобы на таких представителей оказывалось влияние, чтобы они становились представителями немногих. Люди должны иметь лишь видимость власти, а представители — реальную власть, чтобы управление могло осуществляться в интересах правителей, а не управляемых.

Поэтому у нас есть съезды по выдвижению кандидатов, управляемые политическими боссами, законодательные органы, выполняющие приказы агентов денежных клик, которые покупают франшизы на железнодорожные линии и другие коммунальные услуги; избирательные законы, которые делают независимое голосование почти невозможным.

Пока у нас не будет прямых номинаций, люди будут вольными или невольными инструментами людей, которые диктуют номинации, и они должны делать выбор между кандидатами, выставленными для них. Годами республиканские и демократические политики, которые управляют съездами, были агентами денежной олигархии, которая торгует и наживается на всех видах общественных франшиз. Таким образом, плутократы делают наше Правительство инструментом для угнетения многих и обогащения немногих. Чтобы способствовать управлению нашим народом немногими и для немногих, способствовать законодательству, которое обеднит и ослабит многих, но возвеличит немногих в богатстве и власти, необходимо, чтобы законотворчество было доверено представителям; чтобы эти представители были все больше и больше оторваны от людей и все больше в контакте с немногими; чтобы эти представители были все дальше и дальше удалены от ответственности перед людьми; чтобы их действия были скрыты и не подлежали пересмотру.

Поэтому у нас есть требования о продлении сроков полномочий; у нас есть оппозиция выборам Президента и сенаторов путем всенародного голосования; у нас есть оппозиция выбору федеральных судей иначе, как путем назначения Президентом и Сенатом; у нас есть, прежде всего, оппозиция прямому всенародному голосованию по вопросам государственной политики, по предоставлению общественных франшиз.

Референдум встречает оппозицию, потому что он сделал бы все законы, принятые законодательными органами, подлежащими пересмотру и отмене высоким судом — судом всего народа, выносящим вердикт через избирательную урну. Существует мало внешней оппозиции принципу прямого законодательства. Существует много скрытой оппозиции со стороны денежной олигархии и гораздо более явная оппозиция, рожденная невежеством, со стороны основной массы людей.

Те, кто выступает против прямого законодательства, считают, что люди не приспособлены управлять собой, что немногие приспособлены божественным законом править, что многие осуждены быть управляемыми в интересах немногих законом, столь же божественным. Это закон королей; это не закон демократии. Тот, кто придерживается его, неверен нашей теории правительства, не лучше монархиста.

Дайте нам прямое законодательство, такое, какое установили бы инициатива и референдум, и будет положен конец продаже франшиз представителями, и не будет принято никаких законов, чтобы лишить людей их прав и собственности. Место, с которого нужно начать прямое голосование, — это выдвижение всех кандидатов на государственные должности — Популистская партия должна упразднить все делегатские съезды для выдвижения кандидатов и принятия платформ; должна принять прямое голосование за кандидатов и за декларации принципов; должна иметь клубы избирательных участков для управления партией. Районный и подразделенческий план организации, принятый съездом в Цинциннати в 1900 году, является лучшим планом организации, предложенным до сих пор, и он должен быть немедленно введен в действие, если только нельзя предложить лучший план без промедления, ибо он обеспечит правление народа в партийном управлении и разрушит власть политического босса, который идет в политику ради прибыли.

Если Популистская партия немедленно заявит о плане организации и управления силами рядовых членов, мы увидим призыв к оружию во всех штатах, ибо во всех них правление босса, служащего денежной олигархии, наиболее оскорбительно. Пришло время для такой Популистской партии; нет места для Популистской партии, управляемой по принципам Республиканской и Демократической партий.

День партии, возглавляемой героем, прошел. Огромное большинство, которое получил мистер Рузвельт, не является доказательством обратного, ибо более трех миллионов граждан из семнадцати миллионов воздержались от голосования на последних выборах. Организация и образование основной массы людей должны осуществляться через организаторов и просветителей избирательных участков — конечно, печатные материалы должны для экономии подготавливаться и рассылаться из центральных офисов, из национальных штаб-квартир, но никакое правильное, никакое эффективное их распространение не может быть сделано иначе, как организаторами участков.

Если люди должны одержать национальную победу, в каждом из ста тысяч избирательных округов страны должно быть от трех до пяти честных, способных, агрессивных, патриотичных людей, работающих днем и ночью. Эти люди должны пробудить своих ближайших соседей к живому осознанию несправедливостей, от которых они страдают, и указать путь к восстановлению их прав, путь к восстановлению справедливости, свободы и равенства возможностей. Когда такая армия будет в поле, люди победят денежную олигархию, но не раньше.

На выборах 1904 года, повторяю, три миллиона граждан отказались голосовать, потому что они не хотели позорить себя, голосуя за Рузвельта или Паркера, обоих кандидатов плутократов. По крайней мере два миллиона граждан проголосовали за Рузвельта, потому что хотели уничтожить Демократическую партию, партию, годами не имевшую твердых принципов. Эти пять миллионов граждан, вместе с восемьюстами тысячами граждан, которые проголосовали за Дебса, Уотсона и Суоллоу, представляли реформистский и недовольный голос страны — пять месяцев назад. Действия Мясного треста, Железнодорожного объединения и союзных интересов, все под контролем двадцати человек, и теперь открыто заявленная цель Президента Рузвельта и госсекретаря Хэя установить в иностранных делах американо-британский союз, тревожат многие миллионы наших граждан, как они не были встревожены раньше.

Новая эпоха в нашей стране открывается сейчас, ибо люди и плутократы находятся в смертельной схватке. Принцип, за который выступает Популистская партия, заключается в том, что человек — хозяин, деньги — слуга. Вопрос — способна ли Популистская партия на выполнение долга времени? — должен быть решен немедленно. Если она немедленно вступит в кампанию с организацией избирательных участков, за которую высказался съезд в Цинциннати в 1900 году, ответ будет утвердительным.

Основные принципы партии народа таковы:

1. Братство людей, любовь, справедливость, свобода и равенство возможностей.

2. Правительство народа — признание права людей управлять собой посредством установления прямого законодательства, инициативы и референдума.

3. Честные деньги — национальные деньги, а не банковские, — которые будут служить в равной степени и кредитору, и должнику; которые обеспечат стабильность цен, тем самым являясь честной мерой стоимости, и благодаря этому будут поощрять честный труд и препятствовать спекуляции.

4. Национализация железных дорог и других монополий, которые должны быть общественными, а не частными монополиями.

5. Предотвращение завышения капитализации всех корпораций, а также завышения платы за услуги, оказываемые такими корпорациями обществу.

6. Упразднение промышленных трестов — тех, что существуют благодаря таможенной защите, и тех, что существуют благодаря дискриминации при грузоперевозках, будь то посредством скидок, специальных тарифов или иным образом.

7. Налогообложение, при котором каждый человек облагается налогом в соответствии с его накопленным богатством — облагайте налогом собственность, а не человека; собирайте государственные и муниципальные налоги посредством прямого налога на накопленное богатство общества, оцениваемое по фактической денежной стоимости; собирайте национальные налоги посредством прямого налога на доходы от накопленного богатства, независимо от того, велики они или малы. Используйте только прямые налоги, ибо косвенные налоги прикрывают несправедливость и расточительство.

8. Внешняя политика, которая убережет нашу страну от всех запутанных союзов с европейскими и азиатскими странами и укрепит наши экономические отношения со всеми американскими странами, обладающими иными почвой, климатом и продуктами, нежели Соединенные Штаты.

Таковы требования Популистской партии (Народной партии), основные принципы, за которые она борется. Все они просты, легко понятны и должны получить одобрение подавляющего большинства американского народа, когда они будут представлены ему на рассмотрение партией рядовых граждан, контролируемой самими людьми, а не диктуемой денежной олигархией; партией, которая отстаивает интересы большинства, а не меньшинства. Я заканчиваю, как и начал, словами о том, что нам нужны организация и просвещение.

Паника 1893 года

У. С. МОРГАН

Достопочтенному Томасу Э. Уотсону, Томсон, шт. Джорджия.

ДОРОГОЙ СЭР, я получил Ваше письмо, содержащее сообщения от Джеймса Р. Бранча, секретаря Американской ассоциации банкиров (Нью-Йорк), и Джона Д. Рейнольдса, президента Первого национального банка (Рим, шт. Джорджия), в которых они отрицают подлинность «Бюллетеня о панике», опубликованного в моей статье в мартовском номере Вашего журнала.

Я помню, как, когда Бюллетень был впервые обнародован, я спросил своего друга, президента Национального банка граждан в Форт-Скотте (Канзас), человека, с которым я был тесно связан по делам в течение десяти или двенадцати лет, выпускался ли такой циркуляр. Он ответил, что получал ряд циркуляров, охватывающих содержащиеся в нем положения, и что, вероятно, получал и этот. Этот случай, а также тот факт, что Бюллетень время от времени публиковался в течение многих лет и я не видел, чтобы его подлинность ставилась под сомнение, и, кроме того, то, что его предложения соответствовали событиям того времени, заставили меня поверить в его подлинность.

Однако подлинность циркуляра не была предметом статьи, вызвавшей эти опровержения. Мое обвинение против национальных банкиров заключалось не просто в выпуске Бюллетеня, а в совершении действий, которые он предлагал. Господа Бранч и Рейнольдс проигнорировали обвинение и напали на свидетеля. Но есть и другие свидетели, которых нельзя устранить.

После того как г-н Кливленд направил Генри Вилларда и Дона М. Дикинсона в Вашингтон зимой 1893 года и не смог добиться от 52-го Конгресса отмены пункта о закупках закона Шермана, национальные банкиры начали раскрывать свои карты.

Стало ясно, что никакое обычное давление на Конгресс не обеспечит демонетизацию серебра. Утверждалось, что «Бюллетень о панике» был выпущен 8 марта, всего через четыре дня после второй инаугурации Кливленда.

Какова была программа, изложенная в «Бюллетене о панике»?

1. Интересы национальных банков требуют немедленного финансового законодательства.

2. Серебро, серебряные сертификаты и казначейские билеты должны быть изъяты из обращения, а банкноты национальных банков на золотой основе должны стать единственным видом бумажных денег.

3. Облигации должны быть выпущены в качестве основы для обращения банкнот.

4. Необходимо оказать давление на население, особенно в тех частях страны, где были сильны настроения в пользу свободного серебра. Сократить денежную массу, отозвать кредиты, отказать в кредитовании и распространить всеобщее недоверие по всей стране.

5. Требование о созыве чрезвычайной сессии Конгресса для отмены пункта о закупках закона Шермана.

Такова была программа, изложенная в Бюллетене. Согласовывалась ли она с действиями национальных банкиров? Мы увидим.

11 апреля 1893 года Гровер Кливленд назначил Конрада К. Джордана помощником казначея Соединенных Штатов.

В этом качестве Джордан получил контроль над подказначейством в Нью-Йорке. Подказначейство — это крупное деловое учреждение федерального правительства. Оно является одним из ассоциированных банков Нью-Йорка.

Джордан был банкиром, президентом Западного национального банка Нью-Йорка, и был рекомендован на эту должность президентами национальных банков Нью-Йорка. Он был посредником — связующим звеном между национальными банкирами, Кливлендом и федеральным правительством.

Его кандидатура была утверждена 15 апреля, а 20-го он был в Вашингтоне со своим поручительством и совещался с Кливлендом.

С этого часа события развивались с удивительной быстротой.

Джордан покинул Вашингтон 21-го, прибыл в Нью-Йорк в 5:30 вечера, направился прямо в Чейз-нэшнл-банк (Нассау-стрит, 15), где встретился с Генри У. Кэнноном, президентом Чейз-нэшнл-банка, и Дж. Эдвардом Симмонсом, президентом Четвертого национального банка, двумя наиболее активными и влиятельными лицами из тех, кто контролировал ассоциированные банки и составлял «Кольцо национальных банков Нью-Йорка».

Это, должно быть, была важная встреча, поскольку в ту же ночь Кэннон выехал из Нью-Йорка в Вашингтон ночным поездом, прибыв туда утром в субботу, 22 апреля, и во время пребывания там имел беседы с Гровером Кливлендом. Утром 22 апреля Джордан был приведен к присяге, и его первым официальным или полуофициальным актом была организация встречи с определенными президентами национальных банков во второй половине дня.

Я могу назвать вам имена большинства президентов национальных банков, которые встречались с Джорданом в тот день. Встреча, как говорили, была неофициальной, и ее ход тщательно охранялся. Но она была настолько важна, что Джордан отправился в Вашингтон поздним вечерним поездом, чтобы отчитаться о ее ходе.

В то время всеобщее мнение, и в его истинности мало сомнений, заключалось в том, что Джордан получил эту должность просто для того, чтобы скрыть свою роль конфиденциального агента между Гровером Кливлендом и президентами национальных банков Нью-Йорка.

После совещания с Кливлендом в воскресенье утром, 23 апреля, Джордан и Кэннон вернулись в Нью-Йорк, прибыв туда поздно вечером. Перед отъездом из Вашингтона Джордан телеграфировал некоторым президентам национальных банков, чтобы они встретились с ним в частном доме в верхней части города.

Что произошло на той встрече, мы можем только догадываться. Я упоминаю об этом, чтобы показать связь между президентами национальных банков и Гровером Кливлендом.

На следующее утро, 24 апреля, Джордан был на своем рабочем месте. Одной из первых вещей, которые он сделал, было уведомление президентов национальных банков и должностных лиц трастовых и других компаний о встрече с ним в тот же день в подказначействе. Это также была тайная встреча, и никто не разглашал ее ход. Но то, что последовало вскоре после этого, и действия, предпринятые теми, кто присутствовал на этой встрече, оправдывают убеждение, что этот съезд был созван с целью организации согласованной атаки на национальную промышленность, сельское хозяйство, торговлю, собственность и общественный порядок американского народа — нападение, которое должны были возглавить президенты национальных банков Нью-Йорка — как самый быстрый и верный способ заставить Конгресс отменить серебряный закон, чтобы преподать стране «наглядный урок» Кливленда.

Девять президентов национальных банков встретились с Джоном Г. Карлайлом в отеле «Уильямс Хаус» 27 апреля, предположительно для завершения подготовки к атаке. Несомненно, Кливленд одобрил выводы, сделанные 24-го числа, и направил Карлайла санкционировать их.

Встреча Карлайла с президентами банков в тот день была, как вы знаете, предметом многочисленных газетных комментариев. Говорили, что встреча прошла в атмосфере «избыточной сердечности», и, учитывая события, которые быстро последовали за этим, нет сомнений, что она напоминала «два сердца, бьющихся как одно».